дилемма

if you're gonna waste my time let's waste it right

Я боюсь тебя. Когда Минхен произносит это, он не имеет в виду ничего иного: он действительно боится Донхека, всех его выпадов, жестов и слов, боится, потому что Донхек – катастрофа, происходящая с ним впервые, та самая, которая, вроде как, выстраивает что-то на своих обломках. Ведь чтобы создать нужно сначала разрушить. В своем одиночестве, мятном, скверном, северном, Минхен лежит на кровати, книжкой прикрыв лицо. Он весь – разруха, но от этого так прекрасно, тепло и очень даже приятно, хоть и кажется самым глупым на свете: создать себе рану, просто чтобы почувствовать, как она затягивается. Я боюсь тебя. Минхен смотрит на часы, тонкой стрелкой отсчитывающие секунды его бессонницы в метаниях раздумий – одинаковых и похожих друг на друга, как много-много капель воды. В целом океане глубиной по щиколотку. (Откуда правильнее начинать отсчет глубины?) Какими глупыми мыслями приходится забивать себе голову, словно разноцветным серпантином – игрушечную коробку, лишь бы просто не думать о том важном, что скребется внутри само, голодная кошка, цепкие когти. Три часа ночи и целые выходные с последней встречи. Интересно, чем ты сейчас занимаешься? И когда Минхен звонит, Донхек отвечает после первого же гудка. Было бы странно ожидать чего-то другого. Точно не спишь. – Привет? – непременно с вопросительным знаком: так правильнее, ведь, очень может быть, что Донхеку и вовсе не захочется разговора, и он пошлет куда подальше и Минхена, и его бессонницу, и какое-то ребяческое одиночество, и – такой же ребяческий – интерес. – Чем занимаешься?.. Черт возьми, ты взрослый мужчина, так веди себя наконец соответствующе. – Я почему-то почувствовал, что ты позвонишь, – Донхек хмыкает в своей привычной шутливой манере, его голос течет плавно и сладко, как мед, и вязкой липкостью своей он будто склеивает Минхена из осколков. – Я готовился к контрольной по истории. Поначалу Минхену даже кажется, что ему послышалось, – он хмурится, бесцельно глядя в сторону темного прямоугольника окна, словно прямо там, на стекле написаны ответы на все его незаданные – и Донхеку, и самому себе, – вопросы. – Серьезно?.. – Сомневаешься во мне? – фыркает Донхек. – И, к слову, очень даже успешно. Мне не дается история, это правда, но я научился ассоциировать некоторые вещи с тобой. – Со мной? – уточняет Минхен, очень надеясь, что голос не выдает его улыбки. – Это, например, какие? Донхек в ответ хмыкает, раздумывая, и его следующий ответ даже близко не походит на все предположения, успевшие за это недолгое время всплыть в минхеновой голове: – Победы в сражениях, – он переводит дыхание, объясняя размеренным и спокойным голосом: – Это чувство триумфа, когда ты наконец достигаешь чего-то, за что сражался до адской боли во всем теле. Я бы сказал, это даже почти детский восторг: ты всего-то выигрываешь какой-то спор в песочнице, а тебе кажется, что отныне ты владеешь целым миром. Вот примерно так я чувствую себя каждый раз, когда… Донхек запинается, и последним его словам резко не хватает уверенности, силы, голоса. Минхен сглатывает тяжело и ждет окончания фразы – так преданно и покорно, даже не предполагая, что оно, возможно, и вовсе никогда не будет озвучено. – Когда что?.. – решает подтолкнуть он, прорываясь сквозь это затянувшееся молчание. – Когда ты целуешь меня. Минхен стирает улыбку с лица и задерживает дыхание, будто перед прыжком со скалы в морскую пучину: очень тяжело сохранять спокойствие, серьезность, статус в моменты, подобные этому. Ведь они с Донхеком друг другу – и уже достаточно давно – гораздо ближе, чем. Против всех правил, которые Минхен ненавидит, но не может отрицать. И поэтому сейчас произнести в ответ что-то вразумительное (да хоть что-нибудь!) он – точно так же – не в состоянии. Ведь состояние его зависает в невесомости, между двумя ответами, ни один из которых не является единственно верным. Минхен живет дилеммой. И свою дилемму ему хочется целовать. На какое-то время между ними воцаряется звенящая тишина, настолько противная и дотошная, что почти скребется по тонким обоям в комнате. Сквозь динамик мобильника Минхен слышит шумное, но размеренное донхеково дыхание, то, как тяжело он сглатывает, как будто чтобы что-то сказать, но в конце концов не решается; кажется даже, что до Минхена долетает биение его сердца, такое спокойное, но ритмичное, затишье перед бурей. И тогда Донхек тихо-тихо, почти неразборчиво выдыхает в трубку его имя, а сразу следом за ним: – Вот бы ты был сейчас здесь. Но я здесь, поначалу хочет ответить Минхен, но вовремя осознает, что Донхек имеет в виду совершенно иное здесь. Не голосом в трубке и не рваными вздохами, а касанием к плечу, запахом стирального порошка от одежды, смущенной улыбкой следом за очередным поцелуем. Они ведут себя как дети, и рядом с Донхеком Минхену чертовски сильно нравится ощущать себя ребенком. Без обязательств и правил. Без перечня дел, каждое из которых начинается этим надоевшим беспрекословным нужно. Потому что лично Минхену сейчас нужно только одно – и он прикрывает губы ладонью, пристыженно, чтобы не произносить это вслух. Устало улыбаясь в собственные пальцы, он закрывает глаза. – Спокойной ночи, Донхек. И до встречи. Я все еще боюсь тебя. До дрожи в коленках, как мальчуган. – До встречи. ; Встреча – тет-а-тет посреди просторного, забитого школьниками класса, обмен долгими, нечитаемыми взглядами. На последнем уроке, когда уже сонно, и ничего не идет как надо, а за окнами собирается весенний туман, Минхен мелом на доске выцарапывает даты, обязательные для запоминания при подготовке к контрольной. Победа в очередной битве, торжество, триумф, конфетти в волосах и пустующая сцена, – мел крошится под дрожащими пальцами, когда Минхен ненадолго замирает, вспоминая их с Донхеком недавний ночной разговор. Всего-то выигранный спор в песочнице, а кажется – что целая война за мировое господство. – Итак, подчеркните все эти даты в своих конспектах и не забудьте уделить им особое внимание, когда будете повторять материал, – Минхен стряхивает остатки мела с ладоней и мимолетным взглядом обводит класс: Донхек прилежно пишет, низко склонившись над тетрадью, вместе со всеми. – Мы бегло пройдемся по каждому из событий, чтобы лучше запомнить. Я буду задавать наводящие вопросы – поднимайте руку, если знаете ответ. «Да, сонсэним» проносится по классу сплошной волной голосов, и где-то в их смеси различается и донхеков, припрятанный за еле сдерживаемой улыбкой. Минхен слышит его, различает, чувствует, несмотря на расстояние нескольких континентов, что разделяет их – светлый деревянный пол, ровные ряды парт, повисшая пыль в бликах солнца. После урока Донхек остается под предлогом помочь вытереть доску и выровнять стулья по рядам. Минхен ставит в журнале подписи, о которых вечно забывает. В первый раз за сутки снимает очки, которые уже успели оставить на переносице маленькие краснеющие пятна. – Много работы? – спрашивает Донхек, не поворачиваясь к нему. – Как обычно, – усмехается в ответ Минхен. – Но не больше, чем у выпускного класса. Там настоящий завал. – Дашь какой-нибудь совет?.. – с ноткой иронии в голосе. Щелкая колпачком на ручке и закрывая журнал, Минхен откидывается на спинку кресла и задумчиво хмыкает. – Ты все равно к нему не прислушаешься. Донхек, закончив с доской, вытирает ладони влажной салфеткой, пока окидывает Минхена скептическим взглядом, – пристальный и неотрывный, он чувствуется как самый настоящий ожог где-то на щеке. Минхен старается игнорировать его, двигая ближе к себе учебник и открывая его на случайной странице, – создать иллюзию занятости. – Учиться, – не выдержав, сдается Минхен, хаотично бегая глазами по строчкам (и между строчками) учебника. – Мой совет – учиться. Реакция Донхека оказывается самой ожидаемой на свете: он просто фыркает и издевательски улыбается в ответ. Ну, конечно, это вовсе не для него. Если только не ассоциировать каждый свой триумф с Минхеном. – Хочешь сказать, все в выпускном классе так прилежно учатся? – Ну, – Минхен в задумчивости чешет затылок, – не все, но большинство очень даже стараются. Те, кому не безразлично их будущее после школы, кто хочет вынести отсюда хоть что-нибудь, даже если сейчас оно совсем не кажется полезным. И, к слову- Он вздрагивает и резко обрывается в момент, когда чужие ладони мягко ложатся ему на плечи – сначала почти неощутимо, будто безмолвно спрашивая разрешения, но затем пальцы мнут ткань рубашки и кожу под ней, впиваются, согревая и оставляя невидимые следы. Совершенно теряясь и пылью рассыпая куда-то под ноги все свои слова, Минхен пытается взглянуть через плечо, но Донхек останавливается прямо за ним и, прислонившись к спинке кресла, молчит, с каждым вдохом и выдохом подбирается ладонями ближе к воротнику рубашки и голой шее под ним, и Минхену кажется, что это казнь его пришла, что его могут попросту задушить в любой момент, а он даже не станет сопротивляться. – Донхек, – его голос получается почти умоляющим, хоть он и сам не до конца понимает, о чем просит или хочет попросить. – Расслабься, – шепотом приказывает Донхек, и сделать это получается почти мгновенно, хоть и ненадолго: Минхен прикрывает глаза, выдыхает плавно и едва не срывается на тихий стон удовольствия, стоит чужим пальцам сильнее сжать его плечи. Это прикосновение кажется самым интимным среди всех возможных, оно оставляет гематомы даже сквозь ткань, бьет наотмашь без особых усилий. Донхек роняет грустную усмешку: – И почему мы не можем прямо сейчас телепортироваться в твою комнату? По-прежнему не открывая глаз, Минхен не отвечает, ведь внутри у него носятся на сумасшедшей скорости тысячи мыслей, а самая яркая из них даже как-то отрезвляет: потому что я боюсь тебя. – Минхен? Я все еще невыносимо сильно боюсь тебя. – Смотри не усни так, – подшучивает Донхек, не прекращая умело и мягко массировать ему плечи. Или, быть может, я боюсь себя самого? Минхен резко перехватывает его руку за запястье, заставляя остановиться, но не сжимает крепче в страхе сделать больно. Донхек послушно замирает, не отстраняясь, а его кисть обмякает и расслабляется в уверенной, но вместе с тем нежной хватке минхеновой руки. Они молчат в диссонансе дыхания, сердцебиения, мыслей. Поддавшись влиянию странного порыва, Минхен закрывает глаза и прижимается к донхекову запястью губами, оставляя долгий, вбитый под самую кожу поцелуй. Все становится еще интимнее, хоть и кажется, куда еще, – дыхание Донхека срывается судорожно, шумно, тяжело. Минхен целует снова, и еще раз, и еще – одно и то же самое местечко с полупрозрачным блекло-красным следом, оставшимся от тугого браслета из резинок, подаренного Донхеку одноклассницей. Кто угодно может зайти в класс и увидеть их вдвоем в любой момент, и одна мысль об этом звучит как смертный приговор, только для Минхена она отходит на задний план в момент, когда свободной рукой Донхек крепче сжимает его плечо, впивается пальцами так сильно, что почти заставляет вскрикнуть. Какие же мы глупые. И как свежо и вместе с тем – тягуче-сладко пахнет кожа на донхековом запястье. Лесным орехом, хвоей, свежим ветром на лесной аллее, пахнет свободой и побегом, который сейчас Минхену хочется совершить сильнее всего на Земле. Моя дилемма. Как скоро нить нашего терпения необратимо оборвется? ; – В этом году он выиграл свое последнее сражение, – Минхен сосредоточенно ведет пальцем по строке в учебнике, – а в этом – погиб. Нужно просто поменять местами две последние цифры. Донхек тяжело вздыхает, следя за каждым словом под его ладонью, просматривает текст снова и снова, будто падающий с обрыва ищет выступ, за который можно было бы ухватиться и спастись, пока еще не стало слишком поздно. Яркая настольная лампа освещает лишь небольшой участок спальни – рваные клочки света падают на письменный стол и область вокруг него, на разбросанные конспекты, открытый посередине учебник и стопку дополнительной литературы из библиотеки, две кружки с остывающим чаем, к которому никто так и не притронулся. Донхек звонит совершенно внезапно и просит позаниматься с ним – и Минхен с радостью соглашается. В конце концов, историей он по-прежнему горит как ничем другим. Только – он не успевает и сообразить, как Донхек уже заявляется к нему на порог, решительный и оживленный, с тяжелым, набитым книгами рюкзаком и – невероятно – вполне правдоподобным желанием учиться. – Ты мог не тащить учебники, – приговаривает Минхен, забирая у него рюкзак и сразу относя его в комнату. – У меня все они есть. Чай будешь?.. – Это я чтобы визуально продемонстрировать тягу к познанию нового, – с важным видом отвечает Донхек, направляясь в ванную, и оттуда уже добавляет: – Бергамотовый, если есть! «На сколько нас хватит?» – спрашивает самого себя Минхен, пока ставит чайник и достает из тумбочки кружки, пока в его голове носятся на сверхскорости тысячи догадок, отражаясь на лице глупой беспочвенной улыбкой. Хватит, идиот, расправь плечи и не теряй уверенности. Легко сказать – особенно когда Донхек влетает в кухню и без предупреждения обхватывает его лицо пахнущими кремовым мылом ладонями, прежде чем прижаться к губам глубоким долгим поцелуем. Минхен отшатывается и упирается обеими ладонями в столешницу, – ему нужно время, чтобы собрать себя в кучу, осознать, что происходит, обнять Донхека в ответ, помять в цепких пальцах ткань футболки на его пояснице. Как, черт подери, не вовремя пришла весна. – Сначала нужно подготовить тебя к контрольной, – с трудом отрываясь, шепчет Минхен в чужие губы. А потом – все остальное. – Хорошо, – тяжело дыша, кивает Донхек, но все равно целует снова, нетерпеливо и преданно, и Минхену кажется, что так целуются только в театре или кино, будто по заранее написанному и зазубренному сценарию, но – не в жизни, не в жизни, не в жизни. Донхек целует так, что невольно забываешь обо всем вокруг. И Минхену по-прежнему невероятно трудно сконцентрироваться на чем-либо ином, даже когда спустя целый час они сидят за столом, над раскрытым учебником, листая страницу за страницей, перескакивая через абзацы и то и дело возвращаясь назад, потому что Донхек вечно упускает какие-то важные детали. Детали – но важные. То вздохнет нетерпеливо и как-то даже раздраженно, то уронит голову Минхену на плечо, зевая, то пройдется пальцами по его бедру, бегло, но ощутимо, заигрывая, мгновенно сбивая с мыслей. Как вытерпеть Ли Донхека – вот о чем нужно писать учебники. – Давай еще раз, – не устает повторять Минхен, хоть и голос его давно дрожит, – с самого начала. Покорно вздыхая, Донхек поднимает голову с его плеча и расправляет плечи собственные, готовясь продемонстрировать блестящие знания. Знания таковыми, конечно, не оказываются, – он все еще путает многие даты и связанные с ними имена местами, не договаривает факты, а на вопросы отвечает рассеянно и в общих чертах, но ни за что из этого Минхен не смеет его винить. Донхек растерян и взвинчен, и он чувствует то же самое, потому что с тем, как их тянет друг к другу, как им невыносимо тяжело сидеть так близко (в пустой спальне, где больше никого нет, где все разрешено) и вести себя дежурно, спокойно, по всем канонам и правилам. Они так не могут. Минхен так не может. – Эй. Больше. Донхек мгновенно поворачивается к нему – словно только и ждал – и пристально смотрит в глаза. Минхен касается его подбородка, нерешительно скользит выше, к губам, податливо приоткрытым в ожидании поцелуя, по которому они вдвоем уже успели истосковаться. – Пожалуйста, – зачем-то шепчет Донхек, хоть и знает, что Минхен поцелует его и так, без лишних просьб и мольбы в глазах; он первым тянется вперед, кладет ладони на шею, пальцами сжимает крепче, останавливается на долю секунды в ничтожном расстоянии от чужих губ. Минхен больше не признается в том, как ему страшно, а просто целует, настойчиво, жадно, обнимая Донхека за талию (он видел, так делают прекрасные принцы в сказках) и прижимаясь крепче к нему, во всей своей неловкости, нелепости, но вместе с тем – с желанием, откровенным и таким сильным, что вся комната начинает плыть перед глазами, стоит ему лишь на секунду отстраниться. – Я сегодня… не могу, – вдруг выдыхает Донхек, мечась по его лицу рассеянным взглядом. – Я сегодня… некрасивый. – Ты всегда красивый, – произнося это, Минхен не колеблется ни секунды; губы его горят от укусов, а щеки – от смущения. И под рубашкой своей он, беззащитный, горит весь. Донхек беззвучно посмеивается в ответ. – Я знаю, – без капли смущения говорит он, – но это еще не все. – Триумф, – вдруг выдыхает Минхен, пропуская мимо ушей его слова. Донхек отзывается вопросительным взглядом, когда он сглатывает тяжело и на миг прикрывает глаза, стараясь как можно лучше распробовать это чувство, запомнить его – ведь неизвестно, как скоро его у него (у них) отнимут. – Я понял, о чем ты говорил. Он улыбается собственным словам, отворачиваясь и потрясенно вздыхая. – Когда?.. – Это победа в сражении, – Минхен снова смотрит на него, немного снизу, раскрасневшись, но – так радостно, как не бывало уже очень давно. – Мне нравится такое сравнение гораздо больше, чем бабочки в животе. Я выиграл битву. Наконец понимая, о чем он говорит, Донхек в облегчении начинает смеяться – немного самодовольно, немного неловко и очень, очень очаровательно. Триумф. Взрыв фейерверка. Конфетти в волосах. – Впереди еще много битв, – шепчет он и, не стирая улыбки с лица, важно вскидывает подбородок. – Считай меня своей столетней войной. – Хорошо, – таким же шепотом отвечает Минхен, закусывая губу, не собираясь тратить ни секунды на то, чтобы обдумать его слова немножечко лучше, пропустить сквозь себя, понять. Он соглашается слепо и покорно. Хорошо. Донхек вновь возвращает свои руки к учебнику.