дилемма

Скорость, на которой две кометы несутся к разрушительному столкновению, может быть рассчитана с сотен точек зрения, во множестве неисчисляемых вариаций, но единственно истинным всегда было, есть и останется то, что неизбежное – неизбежно. Болезненное – все так же болезненно, как в самый первый раз. И только страх рассеивается по ветру, исчезая невесть куда практически бесследно, в моменты, когда. Снаружи врезается каплями в стекла вечерний мартовский дождь, ветер обнимает дома, деревья, людей, сам себя, неуловимый и одинокий. У Минхена дрожат пальцы, когда он гладит Донхека по волосам. Мы поговорим об этом завтра, мы поговорим об этом завтра, мы поговорим- Донхек отворачивается от него, подкладывает ладони под голову и закрывает глаза. Может, он ждет объятия со спины, может – какой-то истории. А может, вообще ничего и никого, но минхеново присутствие остается для него единственным обязательным условием, чтобы. Наступает завтра. Минхен сползает на подушку в привычной своей бессоннице, складывает руки на солнечном сплетении, смотрит в потолок, слушает дождь. Донхек лежит близко-близко, его так много-много, и внезапно все стены в комнате становятся зеркалами, отражающими его мирно спящее лицо. Минхен видит его, даже когда закрывает глаза. На письменном столе разбросаны учебники и раскрытые тетради, ручки без колпачков, маркеры, сточенные карандаши, одна открытая пачка сигарет. Комната в целом ни о чем не рассказывает, только вот Минхену уж больно хочется поделиться с ней всеми своими историями, большинство из которых – о. О. Донхек ворочается, дергает на себя шуршащее одеяло – «Поделись!» – и натягивает его почти до ушей. Минхен не сдерживает улыбки, глядя на это, и улыбка его приятно щекочет пальцы, касающиеся губ. Ему ничего не нужно говорить, ничего не нужно делать, не нужно каждую секунду бороться со страхом того, что нечто, чего ему поистине хочется, в итоге неминуемо причинит ему только вред. «Я хочу поцеловать тебя». Вспоминая эти слова в точности до мельчайших деталей чужого тона, до каждого чувства, затаенного в голосе, Минхен беззвучно смеется, ведь подобная несуразица – даже сейчас – с трудом укладывается в его голове. Кто-то хочет целоваться с ним. Кто-то хочет не только целоваться с ним. И этот кто-то сейчас лежит на соседней (всегда холодной и одинокой) подушке, дарит одеялу свой запах мыла, парфюма, орехового кондиционера для волос. Наверное, видит сны. Такие как Донхек всегда видят сны. Таким как Минхен никогда не спится. Скорость, на которой две кометы несутся к разрушительному столкновению, может быть рассчитана с сотен точек зрения, во множестве неисчисляемых вариаций, но единственно истинным всегда было, есть и останется то, что неизбежное – неизбежно. И в неизбежности своей они продолжают, продолжают, продолжают нестись навстречу, не пытаясь убавить скорость или остановиться, когда на самом деле всего лишь лежат рядом, в одной постели, на ничтожном расстоянии друг от друга, не движутся и дышат тихо-тихо, и притихает весь мир вокруг них в трепетном ожидании катастрофы. Но катастрофы – ли? Утром Донхек отказывается от завтрака, в прихожей повисает у Минхена на плече сонно, в это самое плечо – целует, мажет губами по свитеру, выдыхает умиротворенно и плавно. Минхену кажется, что на месте донхекова поцелуя его нежно-нежно касается солнце. Отрываясь, Донхек долго смотрит в глаза. – Я вернусь вечером, хорошо? Нет, нет, нет – назойливо повторяет страх. Да, пожалуйста, да – наверняка выдает собой взгляд. И тогда Минхен просто кивает, сглатывая тяжело и больно, как только за Донхеком закрывается дверь. Он прислоняется к ней спиной и закрывает глаза. Слишком трудно вдруг становится подумать хоть о чем-нибудь. Поэтому ни о чем и не нужно. ; Тем же вечером, когда опять пасмурно и дождливо, Минхен запивает страх третьей кружкой кофе и никак не может выкурить первую сигарету, пока Донхек в нескольких автобусных остановках очень пытается принарядиться – старательно и неясно зачем, ведь Минхен уже говорил ему (единожды – словами, и много, много раз – взглядами, жестами, улыбками), что он красивый всегда, что ему не нужно делать что-то особенное, чтобы быть красивым, что он – это просто он, и этого более чем достаточно, ведь уже это пересекает все дозволенные границы. Иногда его слишком. Иногда – чертовский дефицит. И – с ним или без него – тоскливо. Минхен опять не бросает курить, курить бросает его – сигарета не идет, фильтр мнется, портится вмятинкой от крепко сжатых пальцев, пепел беспорядочно летит на подоконник. Приходится дважды почистить зубы, трижды умыться холодной водой, выпить горького остывшего чаю, – ничего не помогает протрезветь, привести себя в чувство. Происходящее напоминает подготовку к финальному – и самому важному – сражению их большой-большой войны. Минхен смотрит на часы, закрывает глаза. В его спальне пусто, тихо, не пахнет ничем, а одиночество внезапно куда-то сбегает и не стучит больше по батареям так, что слышно на весь дом и раздражает соседей. Донхек в это самое время дрожащей рукой подводит глаза мягким бежевым карандашом; блеск хайлайтера чуть выше скул и на кончик носа, увлажняющий бальзам на губы, – руки трясутся и роняют кисти и колпачки. Сутки тянут свои проворные пальцы к вечеру. И, когда Донхек выходит на улицу, его встречает март, душистый, теплый, со своим просторным беззвездным небом. Последнее на сегодня солнце рассекает это самое небо, делит на два тонкой-тонкой серовато-оранжевой полосой. Как хорошо, как тепло. Минхен видит остатки этого солнца у Донхека в глазах, когда после второго звонка открывает дверь. Донхек – неясно чего ради – держит в руках учебник истории, нервно постукивая по глянцевой обложке пальцами. Преграда между ними, повод, предлог. Не решаясь сделать шаг ближе, но присматриваясь, Минхен замечает, как сияет легкий жемчужный блеск в уголках чужих глаз, под нижними веками, на щеках. Донхек улыбается, тем самым словно усиливая это сияние, и прямо с порога начинает о чем-то рассказывать – непринужденно, по-дружески, в красках описывая, срываясь на удивление и смех, пока моет руки, вытирает их, проходит на кухню, сам себе по-хозяйски наливает в кружку питьевой воды. И продолжает улыбаться – как обычно – чтобы запрятать подальше неловкость, которой между ними уже давно должно было не остаться. Они ходят кругами, лабиринтами: Донхек просит проверить у него устно некоторые пункты конспектов, особенно выделяя подчеркнутые предложения и даты, Минхен сосредоточенно листает учебник, закладывает пальцами страницы, непоколебимо расхаживает по спальне, пока Донхек сидит на кровати, забравшись с ногами, и бросается ответами на вопросы так молниеносно, что Минхен невольно вздрагивает каждый раз. – Я знаю, вы удивлены, – Донхек самодовольно приподнимает подбородок, когда они заканчивают, и – теперь ненужный – учебник остается покоиться на краю письменного стола. Минхен усмехается. – Мы снова на вы?.. – немного помявшись на месте, он присаживается рядом, снимает очки, откладывая их на тумбочку, и сжимает ладони меж бедер, чтобы не тряслись так сильно. Он смотрит куда угодно, но не на Донхека, пока тот сверлит взглядом его затылок. – А как вам нравится? – он вдруг оказывается совсем рядом, укладывает голову на плечо, и Минхен пытается повернуться к нему, посмотреть в глаза, но понимает, что ведет это все лишь к поцелую, к которому он за этот вечер уже успел подготовиться тысячи раз, тысячи раз прокрутить его у себя в голове во всех мельчайших деталях, споткнуться о него, согреться им, но сейчас. – Ты, – шепотом отвечает Минхен, глядя только на чужие губы. – На «ты». И просто. Ты. Донхек улыбается, расстегивая пуговицы на его воротнике. – Хорошо, – он затаивает дыхание и резко выдыхает в момент, когда их губы касаются друг друга, в теплоте своей и взаимной сладости, когда Минхен забирается на кровать и обнимает его за талию, так крепко, как может своими трясущимися (ребяческими, но совсем не мужскими) руками. – Позволь мне- Он не договаривает, но Минхен знает, что он имеет в виду. Позволь мне. Разреши мне. Взять инициативу. Командовать тобой, а не наоборот. Хотя бы один-единственный раз. Минхен сдается – «Да» – выдохом в губы, и падает на лопатки, нокаут, конец игры, а Донхек садится ему на бедра, так естественно и спокойно, будто они делали это уже тысячи раз. – Не бойся меня, – просит он в тот самый момент, когда Минхен по нелепой иронии почти решается признаться в том, насколько ему страшно. И насколько стыдно за это, стыдно, что его руки ничего не знают и не умеют, у них получается разве что держать раскрытые книги, кружки с горячим крепким чаем и кофе, дотлевающие сигареты, писать мелом по доске историю, которую через долгие тысячелетия уже никто и не вспомнит. Всем будет плевать. И одно Минхен знает точно: ему никогда не будет плевать на Донхека. На то, как в вечерних сумерках комнаты сияют его подведенные глаза, его увлажненные каким-то кремом для тела плечи, когда он снимает с себя рубашку, замирает и просто смотрит, тяжело дыша, и вдогонку Минхену становится неловко еще и из-за того, что он заводится так просто, практически на ровном месте, пристально разглядывая Донхека и не зная, что он должен сделать, что сказать. Склоняясь ниже к нему, Донхек плавно ведет одной ладонью по его плечу, мнет в пальцах ткань рубашки, выдыхает в губы: – Я хочу тебя. И вас, – и целует триумфом; минхеново неозвученное я тоже тонет в этом поцелуе, но внутри разрастается какая-то странная радость, горячая, почти детская, победоносная: не только он, не только он, не только- Не разрывая поцелуй, Минхен решается коснуться чужой поясницы – обеими ладонями вверх по горячей коже, вдоль позвоночника, перепутьями по мелким пятнышкам родинок. Донхек прячет лицо в его шее, ложится на него почти целиком, только просовывает медленно одну руку между их телами, ведет ниже и ниже, останавливаясь на поясе минхеновых брюк. То, насколько дрожат его пальцы, чувствуется даже сквозь ткань, а сам он выдыхает прерывисто Минхену в шею, целует туда же, кончиком носа отодвинув расстегнутый воротник. Так естественно получается вздрагивать от каждого его прикосновения, словно от удара током. – Расслабься, – шепчет Донхек и усмехается, усмешкой этой скрывая напряжение собственное. Закрывая глаза, Минхен делает глубокий вдох, затем выдыхает, и его выдох как будто становится Донхеку безмолвным сигналом – расстегнуть ширинку и пуговицу, плавно пробраться ладонью под брюки, коснуться сквозь ткань белья, касанием этим пуская жар по всему телу и не решаясь на большее. В последний раз Минхен плакал, когда в детстве упал с велосипеда и больно ушибся, загремел в травматологию, ходил с надоедливой повязкой на ноге несколько дней, из-за чего вечно опаздывал в школу к первому уроку. И никогда он не плакал из-за сильных эмоций, переполняющих его, эмоций, похожих на крохотный фейерверк в каждой клеточке тела, – не плакал, потому что их не испытывал. Он испытывает сейчас. И зажмуривается, чувствуя, как жгуче слезятся глаза, когда Донхек касается его своей бархатной горячей ладонью, поглаживает, сжимает чуть крепче, дышит шумно на ухо, целует куда-то туда же, изнывает и сквозь приоткрытые губы постанывает, пахом потираясь о минхеновы бедра. Коснись его. Сделай уже, черт подери, что-нибудь. – Донхек, – Минхен перехватывает его лицо за подбородок, заставляет посмотреть себе в глаза, недолго, но пристально и катастрофически близко. Он так много всего хочет сказать. Так много, что не хватит ни на эту ночь, ни на сотни следующих. – Я тоже. – Что?.. – непонимающе хмурится Донхек, тяжело дыша и на миг останавливаясь, но не вынимая ладони из его брюк. – Я тоже хочу тебя поцеловать. И, конечно, Донхек не был бы собой, если бы не попытался сострить даже в подобной ситуации. – Ну, если вы еще не заметили, сонсэним, – он снова наклоняется близко-близко, смотрит исподлобья, покусывает губу (как трудно смотреть на него и не хотеть расцеловать до обморока, потери рассудка), – вы можете делать это. Сейчас. И всегда. Абсолютно безлимитно. Не выдерживая, Минхен касается пальцами его влажных разомкнутых губ – но не чтобы заставить замолчать, а чтобы почувствовать их бархатистую мягкость, запомнить ее собственной кожей, шершавой от сигаретных фильтров и плотных страниц старых книг. Забывая дышать, Донхек молчит и просто смотрит ему в глаза, пока минхеновы пальцы блуждают рваными касаниями по его губам. И в какой-то момент, собирая внутри все свое мужество, Минхен все-таки целует эти самые губы, покорно раскрытые в ожидании, – вместе с этим он переворачивает Донхека на спину, сам нависает сверху, не растрачивается на лишние взгляды, сразу же припадая к его шее, ключицам, плечам, целуя шрамик за шрамиком, родинку за родинкой, чувствуя, как млеет и тает Донхек под его касаниями, даже самыми невесомыми, бархатисто-нежными. Наверное, у Минхена получается достаточно (или даже – слишком) хорошо как для человека, который учился заниматься любовью по книжкам и фильмам. Господи. Это даже звучит смешно. Донхек постанывает, пытается стянуть с него рубашку, царапает короткими ногтями голые плечи под ней. Интересно, что он чувствует прямо сейчас? Интересно, ответит ли он, если спросить? – Расскажи мне, – шепчет Минхен, беспорядочно расцеловывая его кадык, пока Донхек вновь пробирается ладонью в его брюки. – Что? Историю империи Коре двенадцатого века?.. – подшучивает, но срывается на стон, стоит Минхену мягко, но ощутимо прикусить кожу чуть выше его левой ключицы. – А матом ругаться можно? – Ты у меня спрашиваешь? – уточняет Минхен, приподнимая голову. Донхек заливается краской. – Я никогда при тебе не ругался. – Все бывает впервые. Если сейчас спросить у Минхена, какую часть всех мыслей, беспорядочно влетающих ему в голову, он понимает, ответ наверняка будет крайне неутешительным. Потому что думать получается обо всем на свете и одновременно – ни о чем, кроме Донхека. Мелкими поцелуями спускаясь ниже по его ребрам, пересчитывая их губами, Минхен ласкает его в ответ, по-подростковому неумело, но с самым сильным и откровенным желанием в мире, и это – наверное – все спасает. Спасает, потому что Донхек полушепотом выстанывает его имя, выгибаясь в спине, зажмуривается и вновь открывает глаза, взглядом блуждая по потолку, из точки в точку, сжимает бедра и дрожит почти неощутимо. – Расскажи мне, что ты чувствуешь, – запоздало отвечает Минхен на его вопрос, вновь поднимаясь выше к чужим ключицам и шее. Мне интересно, так же ли это сильно, как то, что чувствую я. – То, – дрожью выдыхает в ответ Донхек, – что ты настоящий. До Минхена его слова доходят с опозданием, но когда доходят – он улыбается. Если бы нам было позволено все, что бы ты сейчас сделал? И они оба знают, что. Им не нужно какое-то глупое разрешение, чтобы делать все, что им захочется. Страх постепенно отступает, сменяясь волнами тепла по всему телу, с каждым донхековым касанием, каждым движением его руки, влажной и липкой, и Минхену – до сих пор – так до безумия стыдно, стыдно до зажмуриться и позорно сбежать куда-то в иную галактику, но. Но хорошо – больше, намного больше, чем стыдно. Он возвращается к чужим губам, истосковавшись за такой короткий отрезок времени, снова целует и в этом поцелуе планирует задержаться чуточку дольше, но не получается, – Донхек сжимает его крепче, до искр под веками, и Минхен вынужден отстраниться, прерванный собственным приглушенным стоном. Он стонет снова, когда прячет лицо в донхековой шее, касается губами ключицы, напрягается всем своим естеством и в какой-то момент – содрогается, думая, что вот-вот сорвется на глупый плач от того, как вмиг ему становится невероятно-слишком-чересчур-ярко-и-так-сильно-что-почти-больно – и. Триумф. Минхен выдыхает шумно, пока Донхек поглаживает его и отпускает, медленно вынимая испачканную ладонь из брюк. Внутри все сжимается и расслабляется снова, становясь воздушным и мягким. Под кожей и слоями (даже не снятой до конца) одежды растекается жар, история целых эпох в один момент напрочь стирается из головы, когда Минхен просто прячет лицо в чужом горячем плече, нежном и сладком на вкус (сладком на поцелуй), тем самым останавливая время. – Эй, – донхековы руки с осторожностью окольцовывают его лопатки. – Поцелуй меня? Ему нравится спрашивать. Приподнимаясь, все еще в мелкой дрожи, Минхен находит его губы, пальцами придерживая подбородок. Донхек постанывает одобрительно в поцелуй, не глядя перехватывает его запястье и возвращает ладонь к своему паху. Медленно, почти робко, не стремясь поиздеваться, но растянуть удовольствие, Минхен продолжает ласкать его влажной и горячей рукой, каждым своим движением доводя до истомы. Что мы делаем, что мы делаем, что мы делаем, что мы- Донхек шепчет его имя, оно теряется в тихих стонах. Минхен неотрывно следит за его лицом, внимательно, заботливо, чтобы ни в коем случае ничего не упустить. Ерзая и выгибаясь в пояснице, Донхек царапает его спину, останавливаясь и впиваясь больно-больно на пике, в самый момент разрядки. Он негромко поскуливает, почти плачет, целует Минхена в щеку, ухо, висок, крепко, как может, обнимает руками, не позволяя отстраниться ни на миг. – Я здесь, я здесь, – считает нужным прошептать Минхен, мягко поглаживая низ его живота и стараясь смотреть прямо в глаза. – Все хорошо. И он позволяет себе усмешку. Донхек ловит ее губами на секунду, потом отстраняется, глядит ясно-ясно, мягко-мягко, откидывается на подушку и выдыхает. Смеется. Минхен никогда не думал, что можно так сильно хотеть целовать чей-то смех. Он ложится рядом, голова его совсем пустая. Он еще не понимает, что нарушил свою главную клятву самому себе. Он еще не понимает, что нарушал ее ежедневно последние несколько месяцев. Выравнивая дыхание, Донхек поворачивается к нему и смотрит куда-то в висок. Поразмыслив над чем-то совсем недолго, он говорит: – Давай встречаться. Минхен чувствует, как его грудную клетку вспарывает невидимый клинок, тем самым пробивая не то на слезы, не то на смех. Побеждает смех. Безголосый, хриплый, горький. Минхен проталкивает слова сквозь него: – Это не должно быть так. – А как? – не успокаивается Донхек. – Давайте? – Ты знаешь, что я отвечу. Донхек приподнимается, серьезно глядя ему в глаза. – Тогда я не позволю тебе ответить, – и тянется, чтобы поцеловать, но Минхен вовремя (и каких же усилий ему это стоит) останавливает его касанием пальцев к губам. Ты самый красивый на свете. И самый мой. Но. – Я не могу, – приглушенно, даже голос не слушается, отказываясь произносить столь горькие слова. Но это правда. Донхек обхватывает пальцами его запястье, но руку от своего лица не отводит, а делает это – как будто – просто чтобы коснуться. Он вздыхает, обдает теплом минхенову кожу. В глазах его не угасает надежда. А за окном спальни продолжает рвать воздух ночной весенний дождь. – Но ты хочешь? – Донхек, пожалуйста. – Пожалуйста, – Донхек вторит его словам, прижимаясь к его дрожащим пальцам своими горячими губами, оставляя ожоги неразборчивого шепота. Ниже по ладони и до самого запястья, до виднеющихся под тонкой бледной кожей вен, – он целует, целует, целует, жмется кончиком носа, закрывает глаза, вдыхает полной грудью минхенов запах. Осторожно высвобождая руку, Минхен поглаживает тыльной стороной ладони донхекову щеку, пристально глядя прямо в глаза. Ему ужасно стыдно за все, что они наделали, но если бы у него был шанс вернуться в прошлое, он ничего бы не стал менять. – Молчи только, – просит Донхек в момент, когда он почти находит, что сказать, – и подумай. С этими словами он тихо шмыгает носом и, поднимаясь с кровати, уходит прочь – наверное, в душ. Минхен не провожает его взглядом, отворачиваясь к окну и чувствуя, что он может вот-вот начать задыхаться от слез, которые просто душат его изнутри. Всего за одну ночь он успел почувствовать столько всего, что было ему совершенно не знакомо долгие и бесконечно затянутые двадцать девять лет. И всего за одну ночь он понял так отчетливо и безотказно, что ничего не боится так же сильно, как потерять Донхека навсегда. А он потеряет, если останется с ним. И потеряет, если уйдет. (Существуют ли такие дилеммы, в которых необязательно выбирать?)