дилемма

Донхек уходит из спальни, оставляя после себя медленно остывающий и сладко пахнущий весной воздух и странное опустошение, приправленное тонной глупых догадок. Через несколько минут в ванной – в такт дождю за окном – начинает шуметь вода, но даже этот шум не заглушает громкого крика, которым пронизаны все минхеновы мысли. Он думает – думает бесконечно долго, потому что Донхек не очертил какого-то конкретного срока, а вода все шумит и шумит, и, кажется, даже не собирается выключаться. Может, Донхек просто сидит в ванне и, крепко обнимая себя руками, плачет, не желая быть услышанным, и поэтому смешивает собственные слезы с водой из душа, как в тривиальном паршивом кино. Мысль об этом странно отрезвляет Минхена, заставляя подняться – пугающе решительно, как может показаться со стороны. Ему не хотелось бы, чтобы Донхек, всегда гордый и независимый, плакал из-за него. Неуклюже подтянув брюки, он выходит в коридор – растерянный и босой, заблудший странник в собственной квартире. Неуверенно он семенит к ванной и, прислонившись лбом к двери, стучит – нарочно тихо, чтобы его точно не услышали, но чтобы можно было себя позднее хоть чем-нибудь оправдать. Он попытался – этого достаточно. И как страшно оказывается осознавать, что Донхеку вовсе не обязательно его слушать, чтобы слышать. Напор воды постепенно становится тише, а из-за двери доносится приглушенный, но твердый голос: – Хватит стучаться в свою же ванную. И действительно. Минхен заходит, тут же опуская голову и робко пряча глаза. Становится трудно скрывать то, каким маленьким и неопытным он себя чувствует, и, по сути, даже если в этом нет ничего зазорного, это все еще правда: Минхен действительно маленький и неопытный, своими мыслями и эмоциями, если не телом (хотя – и телом тоже), особенно – во всем, что касается человеческих взаимоотношений. Он не знает, что ему делать с Донхеком. С его запахом на своей коже. Что делать с алой худи в шкафу. С помятым ярким конфетти между страниц одной из потрепанных книг Воннегута. И – самое главное – что ему делать с собой? Донхек, обнаженный по пояс и еще влажный после душа, стоит перед зеркалом и усталым взглядом обводит собственное отражение. Минхен – не может не – делает то же самое. На Донхека очень хочется смотреть всегда, в независимости от того, насколько отдохнувшим, здоровым, комфортным он выглядит. Даже если его добивает бессонница в глупых мыслях, или он третью неделю забывает побриться (хотя такого не было еще ни разу), или все его тело с трудом слушается от бесконечной усталости, – он все равно прекрасен, и это – то, каким Минхен хочет его запомнить, даже если (когда) им придется расстаться. – Ты как?.. Усмехаясь и не отворачиваясь от зеркала, Донхек обнимает себя руками. – Беспокоюсь. – Из-за чего? – Из-за контрольной по истории, конечно же. Опуская взгляд, Минхен устало потирает переносицу пальцами. Возможно, он взрослый, но он никогда бы не смог назвать себя зрелым. И, скорее всего, зрелый из них двоих как раз таки Донхек. – Тебе нужно в душ?.. – он оборачивается, смотрит через плечо. Минхен сдается и просто кивает, понимая, что на этом их (толком и не начавшийся) разговор окончен (или же просто отложен на неопределенный срок). Донхек молча проходит мимо, почти задевает его плечом, тихо прикрывает за собой дверь. Когда Минхен остается в одиночестве, ему очень сильно хочется ударить свое отражение. ; С того дня проходит неделя, бесконечно затянутая, сонная, неделя апрельской оттепели (в конце марта на несколько дней внезапно ударили заморозки), наконец-то теплого солнца и недосказанности в школьном кабинете истории. – У тебя пять за контрольную. Донхек медленно плетется к учительскому столу, параллельно с этим набрасывая на плечи пиджак и привычно полупустой рюкзак. Останавливаясь прямо напротив, он вздыхает с каким-то облегчением: – Я не могу поверить, что наконец получил свою честную пять по истории. Минхен пожимает плечами в неловкости. – Это оценка за твои знания, а не за, – он не скрывает того, что боится встречаться с Донхеком глазами, – что-то еще. – А сколько бы ты поставил не за знания? – Донхек, пожалуйста. – Все-все, – он в примирительном жесте поднимает руки, – я шучу, – и роняет обворожительную улыбку, заставляя Минхена смутиться еще сильнее, чем прежде, ведь ему действительно трудно оценивать Донхека в чем бы то ни было. Даже в его знаниях, хотя это – минхенова прямая обязанность. – Ты действительно хорошо подготовился, даже если сделал это, чтобы не разочаровать меня. – Я сделал это, – Донхек подходит еще ближе, упираясь одной ладонью в свободное местечко, не заваленное бумагами и учебниками, на столе, – чтобы не разочаровать себя. Мне просто нравятся испытания. Будто это не было известно прежде. Любые испытания для Донхека – что-то сродни игре, правилами которой он управляет сам и так, как самому ему хочется. Каждый день, каждый момент, каждая коммуникация с окружающим миром – игра, и, может быть, Минхен для него – тоже – всего лишь один из уровней, который нужно пройти и забыть, предварительно записав в перечень достигнутого. Но вдруг Донхек спрашивает, тем самым разбивая в осколки картину, только-только успевшую сложиться в минхеновой голове: – И долго мы будем играться? «Но тебе это нравится, разве нет?» Минхен бегает взглядом по страницам книг, лежащих на столе, как будто в бесконечных параграфах описания исторических событий, где-то там, между строк, невидимыми чернилами проглядывается ответ. Столько, сколько понадобится. Но историю собственной жизни мы – к сожалению или к счастью – пишем самостоятельно. Тяжело вздохнув, Донхек убирает ладонь со стола и плетется к выходу – на ланч. В шаге от двери он останавливается, так вовремя, будто чувствует, что Минхен хочет ему что-то сказать. – Мы не будем встречаться, Донхек, – летит в спину приговором. Медленно оборачиваясь, Донхек одаривает его взглядом полным такой леденящей ярости, что у Минхена внутри заново замерзает все некогда оттаявшее. Он чувствует себя маленьким-маленьким, но плечи держит расправленными, не пытается, как прежде, скукожиться и вжаться в кресло. Он держит голову прямо, так же прямо – смотрит, дышит ровно-ровно, потому что в жизни своей – так вышло – не боится только боли и одиночества. – Очень предусмотрительно с твоей стороны сначала со мной переспать, а потом- – Донхек, – Минхен старается вложить в свой голос всю строгость, на которую он способен. Донхек закусывает губу и отворачивается, мечется взглядом по полу, будто подбирает рассыпанные слова: – Забавно, как ты боишься называть вещи своими именами. Разве наше отношение друг к другу изменится, если мы сейчас промолчим? И они оба знают ответ. Нет. Минхен кладет одну ладонь на стопку непроверенных работ младшего класса; прослеживая за его движением, Донхек не избавляется от горечи и не выравнивает собственного досадно сбившегося дыхания. Этого всего становится слишком, и Минхен тоже отводит взгляд. – Если ты думаешь, что я сделаю тебя счастливым, то- Донхек обрывает его слишком выразительной усмешкой. – Я не хочу быть счастливым, я хочу быть твоим. И Минхен ненавидит то, как резко и громко все его нутро кричит в ответ: «Я тоже». – Ты можешь идти, Донхек, – просто тихо роняет он. – Спасибо за старательную работу на уроках. – Как скажете, сонсэним, – отвечает Донхек сквозь едва приоткрытые губы и, формально поклонившись, скрывается за дверью. ; – Говорят, лето в этом году дождливое будет. – Лишь бы оно уже просто было. Стой, – Ренджун несильно толкает сидящего рядом Джемина в плечо, – ты это в газете вычитал? Серьезно?.. Джемин, глядя на него серьезным взглядом поверх помятого еженедельного издания с шаблонной серой бумагой, отвечает спокойно: – Газета – для роли, – с этими словами он ее, несчастную, сворачивает и откладывает на соседнее место на их привычной обеденной скамейке. – Хотел провести эксперимент, понять, насколько гармонично я выгляжу. А вычитал в айфоне, в прогнозе погоды. – И что у тебя за роль? – уточняет Ренджун, целиком (снова) игнорируя слова о погоде. – Шерлок, – отвечает внезапно подошедший Джисон и с гулким стуком ставит на стол свой поднос, тут же присаживаясь напротив Ченлэ. Тот не сдерживает смешка. – А ты, выходит, Ватсон? – подшучивает он и добавляет чуть тише: – Или Энола? Джисон просто закатывает глаза, а Джемин легонько похлопывает его по плечу, мол, не обращай внимания. Ченлэ фыркает со своим привычным «Да я же пошутил» и снова увлекается поеданием рамена, а молчаливый до этого Джено вслух подмечает, что Джемин с Джисоном страшно обижаются, если важность их искусства и творческого посыла кто-то – даже в шутку – ставит под сомнение. После он добавляет, что на Джемина в роли Шерлока было бы здорово посмотреть, даже если пока это представляется с трудом. Донхек молчит все время их активной дискуссии и даже не притрагивается к своему ланчу, продолжая задумчиво глядеть в одно из панорамных окон столовой. Слова Джемина о дождливом лете почему-то намертво отпечатываются в его голове. В первую неделю этого самого лета у Донхека день рождения, и не то чтобы он привык отмечать его, но в этом году он, наверное, и вовсе проспит до самого позднего вечера, просыпаясь единожды лишь для того, чтобы после слезных просьб матери ответить на поздравительный звонок своей далекой тетушки с Чеджу. – Там даже сейчас льет, – бормочет он в промежутке, когда голоса его друзей ненадолго затихают. – А уже апрель. – Ты о чем? – переспрашивает Джемин, хмуро прослеживая за его взглядом. Вздохнув, Донхек поворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. – Хочешь сказать, так будет все лето? Тот только пожимает плечами. – Прогноз говорит, с редкими перерывами. И, несмотря на то, что его желудок продолжает завывать голодные серенады давно остывшему супу из водорослей, Донхек резко поднимается с места и забирает со стола нетронутый поднос с едой. – Не голоден, – разом отвечает он на все устремленные в его сторону вопросительные взгляды. И за двадцать минут до конца ланча уходит прочь из столовой. ; Лето и правда подступает к Сеулу (и к донхекову горлу) дождями – теплыми, щедрыми, радугой и паром от асфальта под подошвами кед. Ближе к маю сидеть на уроках становится абсолютно невыносимым, хочется уже сбежать от этого всего на долгие (в таком возрасте еще, благо, долгие) три месяца, которые Донхек по привычке проводит на Чеджу, в прибрежном рыбацком домике, – иногда с той самой далекой тетушкой и двумя ее (бестолковыми, но веселыми) сыновьями, иногда – в гордом одиночестве, коротая закаты и рассветы на морском песке. В идеале, если все получится и успеется в срок, Донхек уже утром своего дня рождения сможет смочить голые лодыжки в пенной морской воде. Вдохнуть полной грудью соленый воздух. Не захотеть никуда возвращаться. Он начинает собирать чемодан заранее, когда школа еще не закончена: грузит несколько книг (если не читать, то подпирать ножки шаткого стола на веранде), шампунь, пену для бритья, саму бритву, нижнее белье и необходимый минимум одежды, потому что у моря Донхек чаще всего чередует две бессменные гавайские рубашки, мешковатые, заношенные и выцветшие на солнце. Недолго думая, он кладет поверх всего еще и минхенов свитер, который прежде в порыве горечи и злости забросил далеко на антресоль. И это так странно: везти с собой зимний свитер в самое летнее место на свете. Закончив возиться с чемоданом и задвинув его под кровать, Донхек на эту самую кровать – падает с разбегу, лицом в подушку, вдох-выдох, – и не глядя нащупывает мобильник, набирая заученный наизусть телефон. – Хочешь увидеться? – спрашивает он без приветствий и, не дожидаясь ответа, выпаливает: – Там, где я ел лавандовый торт. – Хорошо, – хрипит Минхен в ответ прокуренным голосом и сбрасывает первым, едва Донхек успевает прошептать «Через час». Через час они видятся на умытом дождем крыльце кофейни, у ее панорамных блестящих витрин: Минхен еще в пальто, но под ним одна футболка, а Донхек (в честь своего любимого торта) прячется в лиловой худи. Какое-то время они не знают, что друг другу сказать. Какое-то время они думают, что ничего говорить и не нужно. Донхек пачкает губы нежным сладковатым кремом. Минхен колотит сахар в кружке кофе и беспрерывно глядит на него, будто думает, что если отвернется хоть на миг, – Донхек исчезнет, не оставляя и следа. – Что будешь делать летом?.. – хорошо, что Минхен задает этот вопрос сам, потому что Донхек заранее проваливается во всех своих попытках подступиться к теме с нужной стороны. – Я каждое лето своего детства проводил на Чеджу, – вздыхает он, промакивая губы салфеткой и складывая ее в причудливый конвертик, – и это собираюсь провести там же. – А. Минхен выдыхает это а, как будто бы даже не думая, и оно значит столько всего и ничего одновременно, оно оставляет Донхеку лишь возможность догадываться: что должно быть сказано, что должно быть услышано. И как парадоксально: извечная горечь застывает в минхеновых глазах, именно когда Донхек говорит о том, что делает его самым счастливым на свете. Лето. Солнце. Песок. Морская вода. Одиночество. – Помнишь, как я впервые спросил у тебя о дилемме? – Минхен только заторможено кивает в ответ. – Я тогда сказал, что понял, но, на самом деле, понял я только сейчас. Дилемма – это не выбор между двумя взаимоисключающими понятиями, между злом и злом. Дилемма – это выбор между злом реальным и иллюзорным. – Что ты имеешь в виду? – Нам проще считать злом что-то, чью истинность мы не в состоянии признать. Как сейчас. Ты думаешь, что остаться со мной – это зло, потому что – потому что что? Потому что ты старше? Потому что это испортит твой статус? Потому что это неприемлемо – влюбляться в ученика? А кто такое сказал? – Донхек, я- – Кто-то, кто попросту однажды побоялся признать, что влюблен, – откидываясь на спинку удобного бархатного стула, Донхек складывает руки на груди, слизывает остатки лавандовой сладости с губ и просто ждет. Молча, терпеливо, точно зная, что Минхену нечего возразить. – Точно так же как ты боишься сейчас. Кого? – Себя, – вдруг выпаливает Минхен в ответ, резко опустив взгляд в свою кружку с кофе, – и того, что разочарую тебя. Мне положено быть рассудительным и зрелым, не такой тряпкой, как сейчас. Ведь все, что у нас с тобой получилось, получилось лишь потому, что ты вовремя взял ситуацию в свои руки. Донхек хмыкает с ноткой самодовольства. Он не пытается скрыть того, что услышанные слова приятно тешат его необъятное эго. Однако вместе с этим чувством приходит и ожидаемая тяжесть. – Ты не тряпка, не наговаривай на себя. Кто виноват в твоей нерешительности? Знаешь, это, например, история может наскучить со временем (да-да-да, я помню, тебе она не наскучит никогда), но любить люди учатся всю жизнь. Безустанно. Это же так интересно, так интригующе! Кто сказал, что от любви обязательно должно быть больно? – Тогда почему мне больно?.. – бормочет Минхен свой вопрос, никому конкретно не заданный, продолжая сверлить взглядом кружку с кофе. Спустя секунду он все-таки поднимает глаза и устанавливает зрительный контакт, смотрит бесстрастно и спокойно. А Донхек наклоняется ближе, сцепляет ладони в замок и укладывает их на стол, собираясь полушепотом озвучить догадку: – Потому что ты не умеешь видеть прекрасное в боли. – Что же в ней прекрасного? – хмыкает Минхен. – Конкретно в моей. Донхек фыркает, будто это самая простая истина на свете: – Например, я. Какое-то время они молчат. Минхен, вновь опустив взгляд, наверное, обдумывает донхековы слова, расковыривает их до самых донышек, вынимает мякоть, изучает, изучает, изучает. Донхек доедает последние крошки торта, запивает чаем и в удовлетворении потирает ладонью живот. Впереди остаются последние недели школы, солнечно-дождливые, терпкие, а там – июнь, его первый блаженный рассвет и горизонт над бескрайним морем впереди. Но здесь, сейчас, в этом времени и пространстве – Минхен. И Донхек пользуется моментом, запоминая его. В сторону автобусной остановки они плетутся в тишине. Минхен вечно поглядывает куда-то в сторону, спрятав обе руки в карманы пальто, а Донхеку от всего происходящего даже немного смешно. Так нелепо они расстаются, не успевая толком сойтись. – Я пройдусь пешком, – спокойно произносит Минхен, когда они уже видят подъезжающий издали автобус, и, как будто чтобы обнадежить, объясняет: – Подумаю. Донхек просто кивает. Он знает, что Минхен ни о чем думать не будет. Скорее всего, он просто сядет в следующий автобус, и они оба будут ехать, в унисон поглаживая ладонями пустующее соседнее место, что не успело как следует прогреться на солнце. Возможно ли чувствовать ностальгию по чему-то, что ты еще толком не потерял? Ведь если да. Если возможно. Донхек – уже. ; И если дилемма – это выбор между злом реальным и иллюзорным, то они все это время беспрекословно выбирали реальное.