дилемма

Минхен всегда мысленно считает, когда у него бессонница, и на определенном счету неминуемо проваливается в сон. Это уже стало привычкой, что перекинулась и на другие, даже самые повседневные действия, алгоритмы, планы. И не то чтобы это что-то такое повседневное для Минхена – заниматься любовью, но он все равно считает даже сейчас. Считает, пока Донхек принимает душ, а ему самому приходится расхаживать по комнате, искать пятый угол, собирать какие-то осколки своих слов, которые он прежде рассыпал, но не озвучил. Минхен в дурной привычке (но не дурнее, наверное, чем курение) грызет ногти, нервничает, пока меряет шагами спальню, которая, прежде тесная коробочка, сейчас кажется бесконечно просторной. Может, Минхен просто – против собственной воли – отвык. Счет доходит до сотни, плывет дальше, дальше и дальше, цифры в голове размываются и путаются местами, Минхену даже кажется, что он по привычке начинает засыпать, но в момент, когда в ванной наконец выключается вода, он может поклясться, – у него на секунду останавливается сердце. Потому что он успевает соскучиться по Донхеку даже за такой короткий промежуток времени, успевает, еще влажный после душа, замерзнуть, и, самое отвратное, – успевает прокрутить в голове свою привычную кинопленку мыслей. Точнее, она сама по себе крутилась где-то на фоне, в подсознании, пока Минхен старательно не позволял себе думать ни о чем, кроме цифр. Когда Донхек появляется в дверном проеме, он улыбается. Они с Минхеном в одинаковых длинных футболках, липнущих к телу, они пахнут одинаковым мылом, одинаково смущены, одинаково думают ни о чем и обо всем сразу, одинаково хотят целоваться. Донхек вытирает волосы полотенцем и отбрасывает его на стул. Минхен хочет что-то сказать, может, как обычно, попросить напомнить название группы, чей плакат висит на обратной стороне двери в донхекову комнату; или предложить выпить чаю (да какой к черту чай); или разузнать наконец, зачем Донхек все-таки начал курить, даже если он и сам понимает, зачем, – просто боится озвучить. Но вместо этого всего Минхен снова делает первый шаг (потому что если бояться ходить по минному полю – можно вообще никогда никуда не прийти), снова приближается к Донхеку, кладет ладони ему на плечи, пальцы – под широкие рукава футболки, там, где расположение мелких родинок выучено наизусть не хуже параграфа о Наполеоновских войнах. Донхек немного приподнимается на носочках, чтобы потянуться за поцелуем, и у Минхена все внутри как-то по-ребячески сжимается от мысли о том, что у него все может быть вот так – как, черт возьми, в кино. Только (и это, наверное, самое страшное) не постановочно и не по сценарию. Сам. Все-все-все – сам. И думай, как сделать следующий ход. – Эй? – счет в минхеновой голове обнуляется за долю секунды в момент, когда их с Донхеком губы соприкасаются. Приходится играть по наитию, делать все так, как хочется и колется, но Донхек – не сопротивляется, позволяя Минхену уложить себя на мягкую подушку, вжать запястья в кровать, пристально посмотреть в глаза. – Помнишь, я сказал, что ты пахнешь библиотекой? – шепотом спрашивает Донхек, и шепот его переходит в тихий полустон, когда Минхен, разорвав зрительный контакт, вжимается горячим поцелуем ему в шею. – Да. – Я понял теперь, – с удовлетворенной улыбкой. – Это не просто библиотека. Это – очень конкретная книга. – Правда? – Минхен медленно опускается ниже по его телу, задирает футболку, расцеловывает влажно бедра, ведет кончиком носа по коже и чувствует, как крупно вздрагивает Донхек от каждого его вздоха. – И что же это? Донхек отвечает, только когда их лица вновь оказываются на одном уровне, их губы – друг напротив друга, на расстоянии столь ничтожном, что и измерить его – тоже – будет ничтожно. Наверняка он улыбается, потому что знает, что Минхен поцелует его, глубоко и горячо, что бы он ни сказал, но сквозь эту улыбку все равно шепчет: – La Divina Commedia. – Думаешь, кто-то такой как я мог бы выйти из-под пера Данте? – с сомнением хмурится Минхен. – Лучше, – Донхек не отрывает взгляда от его губ, когда говорит, – ты лучше, потому что ты написал себя сам. И если бы в этот момент минхенова голова не была до избытка занята мыслями о том, как вести себя с Донхеком, чтобы минимизировать его дискомфорт и ни в коем случае не позволить ему перетечь в боль, как касаться его, чтобы он продолжал выстанывать по слогам какую-то до нелепого пошлую неразбериху и его, Минхена, имя, как целовать, чтобы от удовольствия он кусался в ответ, – если бы не все это, Минхен неминуемо остановился бы и замолчал. Надолго. Но сейчас он себе такого позволить не может, потому что Донхек играется с ним, подстегивает, ерзает и одним только взглядом просит сделать с собой все, чего Минхену хочется, – а Минхену хочется многого, того, что такому неопытному человеку как он даже стыдно озвучить. Поэтому он и не озвучивает, а делает – как умеет, как получается. Так или иначе, он успевает вздрогнуть, потому что у Донхека голос – горячая карамель, жидкий воск, мед, что сочится сквозь каждый хриплый слог. И глубже сейчас – не надо. То есть надо, но по-другому. Минхен усмехается, когда его нервозность достигает пика, и даже Донхек, который лежит сейчас перед ним, приобнимая его за талию призывно разведенными бедрами, выглядит гораздо спокойнее, чем мог бы в подобной ситуации. А Минхен теряется в нем, в себе, во всем, что он должен и не должен делать. – Просто расслабься, – шепотом подсказывает Донхек, закусывая губу и поглаживая его ладонью по предплечью. – И подготовь меня, хорошо? – А презервативы?.. – Минхен резко решает вспомнить содержимое всех сайтов по половому воспитанию, которые прошерстил в анонимном окне браузера лет в семнадцать. – У меня есть. И смазка. Все в рюкзаке. – В школьном?.. – с сомнением переспрашивает Минхен, оглядываясь по сторонам, но не спеша слезать с кровати. Донхек не сдерживает смешка, покусывая теперь уже костяшки пальцев. – А что? – он вопросительно вскидывает бровь, как будто все – так, как и должно быть. (И отчасти оно так и есть.) И Минхен, только тяжело вздохнув, решает не отвечать. ; Правда лишь в том, что у Донхека слишком хорошо получается притворяться бесстрашным, – правдоподобно и до последнего. Он делает это, прикрывая собственный страх улыбками и заигрываниями, целуя Минхена, когда нужно срочно заглушить стон боли, ведь он знает, что боль здесь (как и в принципе везде в жизни) неминуема, и ее нужно просто перетерпеть, чтобы впоследствии стало лучше. И еще лучше. И еще. Донхек ладонями обнимает Минхена за затылок, тянется к нему за очередным поцелуем, но в последний момент со стоном соскальзывает с чужих губ куда-то на подбородок, крепко зажмурившись. – Все хорошо? – обеспокоенно уточняет Минхен, одной ладонью плавно поглаживая его под ребрами. Он уже спрашивал об этом. Он, вообще-то, спрашивает об этом всегда, начиная нервничать с полуслова, обрывка, догадки. И тогда Донхек кивает в ответ – так уверенно, как может, просто чтобы успокоить его. Они делают все медленно и с осторожностью, так, как и стоит делать в первый раз, пускай Донхека и захлестывает с головой нетерпение, не давая даже толком дышать. Он постоянно напоминает себе выравнивать дыхание, держаться где-то у поверхности, не позволяя телу в безмятежности возбуждения опуститься на самое песчаное дно. Минхен скользит пальцами по его ребрам и животу, опускается на бедра, случайно или нарочно задевает член, заставляя Донхека вздрогнуть и сжаться. Он слишком чувствителен и напрягается от каждого прикосновения, не зная, как заставить себя расслабиться. Он замечает и чувствует кожей, что изредка Минхен цепенеет, словно боится причинить ему слишком сильную боль, такую, которую будет попросту невозможно терпеть. На самом деле, он не знает о Донхеке еще слишком многого, как и о его привычках, теле, чувствительности, болевом пороге. Но Донхек непременно расскажет это все о себе – и словами, и действиями. Когда они оба начинают привыкать к ритму и касаться друг друга уже более уверенно, отпустить себя оказывается проще, и тогда Донхек продолжает выпрашивать поцелуи – так, как может: улыбками, жестами, взглядами. Боль тоже становится терпимее, хоть и не исчезает насовсем, но вступает в странно приятный контраст с удовольствием, теплом, желанием. Страшно колотится сердце и кровь как будто кипит. И действительно: La Divina Commedia. Донхек может в точности определить, где он находится прямо сейчас. – И где ты сейчас? – будто читая его мысли, сквозь сбивчивое дыхание спрашивает Минхен, толкаясь совсем немного глубже в него и упираясь одной рукой в изголовье кровати. – Я? – сквозь стон роняя улыбку, уточняет Донхек, хоть и прекрасно знает, что они лишь возвращаются к прежде прерванному разговору. Боль движение за движением сходит почти на нет, смещаясь каким-то абсолютно непривычным ощущением избытка – во всех возможных смыслах этого слова. – В Раю. Минхен ничего не говорит в ответ, а только улыбается тоже, губами касаясь донхекова влажного виска. – А ты? – шепотом спрашивает Донхек, поглаживая и несильно царапая его поясницу, будто тем самым пытаясь удержать в этой реальности. – Где ты? Чтобы не отвечать, Минхен целует, а чтобы не думать – ускоряет движения, не прекращая касаться ладонями внутренней стороны чужих бедер и мягкой кожи под коленками. Просто они оба знают, что минхенов путь несколько запутаннее. Просто они оба знают, что ему еще лишь предстоит пройти Чистилище. ; – Расскажи о своей первой любви, – Донхек просит спокойно-спокойно, приглушенным и растопленным накаленной тишиной комнаты голосом. Может, Минхен перестарался, и у него теперь саднят зацелованные губы. Может (или, скорее, точно) болит тело, полностью, вся оболочка целиком, потому что они занимались любовью так, словно второго шанса (и третьего, и четвертого) уже никогда не случится. В любом случае, его вопрос выбивает Минхена из колеи. У него сохнет в горле и сердце, когда он поворачивается к Донхеку с застывшим на губах вопросом: мне рассказать тебе – о тебе? Но, вновь глядя в потолок, он выкручивается: – Было так скучно, что и вспомнить нечего. Я бы сказал, даже слишком скучно как для первой любви. Очередь Донхека потерянно смотреть на него. – Правда? – Да. – А я свою не помню тоже, – Минхен и сам до конца не понимает, по какой нотке в чужом голосе без труда определяет, что Донхек лжет. – Теперь мы на равных, – подшучивает. Да, теперь они на равных. Разница лишь в том, что Донхек прикрывает ложью какую-то не сошедшую до конца гематому на своем прошлом, а у Минхена этой гематомы просто никогда и не было. И, может, так даже лучше. Может, его гематома прямо сейчас смотрит ему в глаза. Какое-то время они одинаково молчат, одинаково выравнивают дыхание, Минхену почти невтерпеж закурить, но он держится изо всех сил, ведь его желание целоваться еще не исчерпало себя. Да и в присутствии Донхека оно вряд ли когда-либо сможет. Минхен ловит себя на том, что он впервые за долгое время чувствует вину за то, что сделал и продолжает делать, лишь очень отдаленно и прозрачно. Он постепенно прекращает ненавидеть себя за все, что натворил, или же только откладывает эту ненависть на потом, – в любом случае, прямо сейчас ему спокойно, легко и в этих спокойствии и легкости хочется проспать до самого утра. И он почти начинает засыпать, когда в его сознание вдруг врывается мысль о том, что Донхек уже наверняка пропустил свой рейс. Из-за него. Из-за них двоих. Из-за всего, что они тут в порыве натворили. – А как же Чеджу? – полушепотом спрашивает Минхен, стоит Донхеку улечься ему на плечо, вжаться в это самое плечо губами и закрыть глаза, явно собираясь в изнеможении уснуть. – Никуда не денется, – бормочет он уже сквозь сон. И, когда он засыпает, как кажется, уже окончательно, Минхен просто испуганно смотрит на него. И просто произносит очень сложные (для самого себя, да и в целом) слова. – Я думаю, что люблю тебя, – и вот так он говорит это – так и никак иначе; он мог бы сказать это у школьной доски, будто признаваясь в каком-то страшном преступлении или раскаиваясь в непростительном грехе, мог бы уже по привычке поймать Донхека за рукав (да хоть этой его мешковатой футболки) на улице, остановить и серьезно посмотреть в глаза, он даже мог бы, как романтик или трус, написать это на вырванном тетрадном листе и, сложив его в кривоватый самолетик, запустить в полет до самой последней донхековой парты. Он действительно мог бы озвучить это, сложить в слова, пускай неуверенные и несуразные, сотней различных способов. Но он делает это, именно когда Донхек не слышит. Или притворяется, что не слышит. Потому что так проще. А Минхен уже – кошмарно устал от трудностей. ; Ровно за час до последнего вечернего автобуса Донхек впопыхах разбирает чемодан, перекладывая все (вероятно, самые важные) вещи из него в рюкзак. Он носится по комнате еще быстрее, чем это недавно делал Минхен, постоянно что-то выискивает взглядом и бормочет сам с собой неразбериху. Его повышенная активность немного пугает Минхена, который, вновь приняв душ, застывает в дверном проеме спальни и задумчиво почесывает затылок. – Чего стоишь? – спрашивает Донхек, даже не оборачиваясь на него. – Собирайся! – Мы куда-то едем?.. – неуверенно уточняет Минхен. – Едем, – твердо кивает Донхек в ответ и наконец смотрит ему в глаза через плечо. – К тебе домой. Не спрашивая, не выясняя, не уточняя. Он сам уже все решил. У Минхена даже не получается возмутиться, ведь по вполне объяснимой причине он находит донхекову уверенность крайне очаровательной и не может возразить ему ни словом. Он бегло одевается, распихивает по карманам брюк пачку сигарет, зажигалку и мобильник и просто молча дожидается Донхека в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Дышится ему – одновременно – тяжело и так легко, как не было еще никогда, ни разу за всю его жизнь. Как будто ему – снова девятнадцать, только совсем не те тоскливые и одинокие девятнадцать, которые у него были, которые он уже единожды пережил и сейчас даже под дулом пистолета не захотел бы в них вернуться. Нет. Нет. Это – совсем другая юность. И Минхен не переживает ее заново. Он просто. Переживает ее. – А как же самолет? Мама? Чеджу? – кричит он Донхеку вдогонку, когда они, закрыв квартиру на все замки, уносятся прочь по вечерней летней улице (до этого еще задерживаются вынести мусор вместе с использованными презервативами, сменить постельное белье и, шутливо толкаясь плечами, перемыть всю посуду). – Придумаю что-нибудь! – отмахивается от него Донхек и заливисто смеется, убегая далеко вперед и радостно подпрыгивая на каждом шагу. Минхен едва поспевает за ним и, когда они наконец останавливаются на излюбленной автобусной остановке, еще несколько минут пытается отдышаться. Да, сигареты действительно стоит бросить. Да, Донхека – так же действительно – никогда не стоит бросать. – Никаких планов, да? – уточняет он, умудряясь глядеть на Донхека снизу вверх даже будучи почти на голову выше него. – Ни-ког-да, – чеканит тот по слогам, с сосредоточенным видом выглядывая автобус и поправляя рюкзак на плече. Через мгновение оказываясь уже рядом с Минхеном, он тянется к нему опасно близко и вкрадчиво шепчет на ухо: – Мы приедем к тебе и будем долго-долго заниматься любовью. И отстраняется так же резко, как успел подойти. Заливаясь краской, Минхен прячет глаза – ну что ты говоришь такое, в самом-то деле, – и, отворачиваясь, делает вид, что крайне внимательно вчитывается в текст большой и пестрой афиши на стекле остановки, зацелованной бликами предвечернего солнца. Донхек пристальным взглядом щекочет его затылок и, наверное, даже не прячет этой своей хитрой улыбки. Как проигравший мальчишка, задумавший долгожданный реванш. От а до я спланировавший свою месть. И Минхен не знает, хочет ли он сопротивляться. Потому что когда часом позже он открывает дверь уже в свою квартиру, его руки трясутся уже вовсе не от волнения, а от нетерпения. Потому что Донхек топчется где-то за спиной, спрятав за поясницей ладони, и кусает губы. Потому что он чертовски вкусно пахнет, обезоруживающе смеется и смотрит всегда прямо в глаза так, что подкашиваются ноги. Потому что в нем, черт подери, мудрость всего мира вперемешку с еще подростковыми инфантильностью, шутливостью, несуразностью, и это – самая притягивающая смесь, которая вообще может существовать в чьей-то голове. И нет, безотказным сигналом вдруг загорается в минхеновой голове, когда они, вымыв руки и переодевшись, замирают друг напротив друга посреди спальни. Нет, я не думаю, что люблю тебя. – Ты дрожишь, – шепчет Донхек, уже в иной постели обнимая Минхена бедрами и притягивая ближе к себе. – Я знаю, – шепчет он в ответ, даже не пытаясь отрицать. Я знаю. – Поцелуй меня, – и Минхен делает это молниеносно и безотказно. Впервые за всю свою жизнь я что-то знаю по-настоящему.