дилемма

dhruv – vulnerable

– У тебя есть мечта? – Ты имеешь в виду – прямо сейчас? – Нет. Вообще. Какая-нибудь. Минхен поправляет подушку под затылком, укладывается поудобнее, в задумчивости почесывая висок. Ему немного непривычно: прежде никто не спрашивал у него о подобном. Какой твой любимый фильм, какая музыка тебе нравится, каковы твои предпочтения в литературе и живописи, твой любимый цвет, запах, вкус, есть ли у тебя мечта? В конце концов, ответ на все эти вопросы сейчас – Донхек. Он ерзает под боком, пялится в телефон, дышит шумно, смешно надув губы. Минхен поглядывает на него, немного боясь спугнуть. – Ну, – неуверенно мямлит он, – я хотел бы отправиться в археологическую экспедицию. На раскопки. – Серьезно? – Донхек даже подрывается на месте, садясь на кровати и глядя на Минхена через плечо. – И почему ты еще не там? – Ну, – вновь повторяется Минхен. Он не уверен, что у него есть ответ на этот вопрос. – Потому что я здесь?.. С тобой. Донхек закатывает глаза и снова ложится рядом. – Но я ведь никуда не денусь, – хмыкает он; на экране мобильника в беззвучном режиме мелькает реклама каких-то японских сладостей. – По крайней мере, не собираюсь. – А как же Чеджу? – спрашивает Минхен, почти опуская голос до шепота; он не знает, какой ответ ожидает услышать, но постарается смириться с любым. В конце концов, Донхек не обязан оставаться здесь ради него. Ни на это лето, ни на десятки следующих. Да и у Минхена по-прежнему есть работа, какие там мечты. – Не полетишь? – Полечу, – бормочет Донхек, не отрываясь от телефона, – иначе придется до сентября по городу от матери прятаться. – Чем не укрытие здесь? – выпаливает Минхен, не успевая даже задуматься. Кажется, сегодня его сердце опережает мысли. – То есть… Донхек блокирует телефон и, вздохнув, откладывает его в сторону. – Мы еще это не обсуждали, – он серьезно смотрит Минхену в глаза. – Прикрываться репетиторством по истории было удобно, но вчера и сегодня мы занимались совсем другим. Это совсем другое заставляет Минхена покраснеть и отвернуться, обнимая себя руками за плечи: он делает так, когда пытается защититься. Но разве ему еще нужно защищаться от Донхека? – Да ладно тебе, – хмыкает тот в итоге, не собирается пытать, издеваться. Его за это можно поблагодарить. – Я же все понимаю. «Да?», спрашивает Минхен у самого себя. «Тогда почему я не понимаю ничего?» ; Далеко за полночь Минхен курит на своем захламленном балконе, неотрывно пялясь в высотку на холмике напротив, в бежево-золотистый свет его редких зажженных окон, и ему кажется, что окна эти смотрят на него в ответ, словно чьи-то сверкающие глаза. Становится не по себе, сигарета мнется и отдает небывалой горечью, но Минхен не успокаивается, пока не докуривает, отдаленно слыша, что Донхек, по-хозяйски расхаживая по его квартире, сам себе напевает какую-то песенку. Очень странно впервые за долгое время находиться дома не в одиночестве. Очень странно умножать все на два. И странно будет, если завтра или через несколько дней Минхену позвонит мама и спросит, отыскал ли он себе наконец девушку, будущую невесту. Как он вообще объяснит, что с ним произошло? – В суп добавлять зелень? – интересуется Донхек, возникая в дверном проеме, едва Минхен успевает вернуться в комнату. – Ты варишь суп? – он немного удивленно распахивает глаза. – Ну, я конечно понимаю, что у тебя сигаретная диета, но я лично проголодался, – Донхек возвращается на кухню, и Минхен как-то по-глупому семенит следом за ним, по пути совсем не узнавая собственную квартиру, словно она уже и вовсе ему не принадлежит. – А еще хочу похвастаться кулинарными навыками, – абсолютно напрямую выпаливает Донхек, вновь нависая над плитой. – Добавляй, что тебе хочется, – спокойно отвечает Минхен, почесывая затылок. – Я всеяден. Донхек только хмыкает в ответ и ничего не говорит; он берет все в свои руки – и фигурально, и буквально. Минхен не решается ни уйти, ни присесть за стол, он просто замирает посреди кухни, как пыльный шкаф с барахолки, который купить купили, а куда пристроить теперь – не знают. Он не ощущает, но чувствует, что кожа у Донхека за ухом пахнет мылом, его ладони – пряностями в суп, его губы – бальзамом. И он сам, весь и целиком – уже и вовсе не кажется кем-то чужим здесь. Он как будто всегда здесь был. Как будто появился еще до Минхена. – Присядь, что ты как в гостях? – Донхек смотрит через плечо, не прекращая помешивать суп на плите. Минхен слушается (этот шкаф все-таки двигается) и садится за стол, постукивает по нему пальцами, смотрит в пепельницу, покашливает. – Почему молчишь? – Просто, – Минхен вздыхает неуверенно, глядя Донхеку в спину исподлобья, – ты варишь мне суп. – А что, это какая-то проблема? – тот в ответ не сдерживает усмешки. – Нет, но… – Минхен в очередной раз почесывает затылок, не зная, как это лучше сказать. – Мне никто никогда не варил суп. Кроме мамы. – Все бывает впервые, – фыркает Донхек и привстает на носочках, чтобы дотянуться до верхней полки одного из кухонных шкафчиков. – Чего еще с тобой не случалось? Можем составить список, сделаем вместе. Это предложение застает Минхена врасплох, и он как-то уж очень по-глупому молчит, пока в голове медленно, но верно скапливаются идеи. Все бывает впервые. И поцелуй, и влюбленность, и секс, и, черт возьми, суп, который прямо сейчас своим аппетитным запахом постепенно заполняет всю квартиру. У Минхена вообще – впервые – слишком много всего, и Донхек без конца смотрит на него, как охотник на добычу. Едят они молча. Друг напротив друга и напряженно, как семейная пара, что в браке двадцать лет и сейчас на грани развода. У них, конечно, все наоборот, но Минхен никак не может прекратить ощущать себя не в своей тарелке. Ему просто нужно привыкнуть. После ужина Донхек просит разрешения порыться в шкафу, тумбочках, на книжных полках. Минхен разрешает, заранее подготавливая себя к тому, с каким пренебрежением Донхек будет перебирать его стопки однотипных свитеров, джемперов, брюк, с каким испугом в глазах листать страницы университетских учебников истории, с каким ликованием обнаружит в одном из выдвижных ящиков стола серебристый портсигар и поймет, что Минхен все еще не бросил курить. Чтобы остаться наедине с собой и подумать, Минхен сбегает в душ. Моется он нарочито долго, трет кожу жесткой мочалкой почти до царапин, после вытирает волосы, обматывает бедра полотенцем и, когда выходит, – обнаруживает Донхека, мирно и крепко уснувшего посреди кровати прямо в куче всех минхеновых свитеров. Что-то в этой картине заставляет Минхена по-дурацки замереть в дверном проеме, не делая ни шагу вперед. Может, он боится разбудить Донхека, спугнуть его, словно крохотного, но дикого зверька, случайно ступившего на чужую территорию; или же он боится разрушить происходящее в собственных глазах и именно поэтому так самозабвенно цепляется за то, что видит может и не в первый, но кто знает, что не в последний раз в жизни. И Донхек прав. Чеджу может подождать. Археологическая экспедиция может подождать, ведь человеческие кости, столетиями лежащие под тяжелыми слоями земли, уж точно никуда не денутся. А любовь, жизнь, юность, этот самый момент, когда Минхен почти на носочках семенит к шкафу и переодевается в домашние штаны и футболку, – все это рассеивается так молниеносно, что ничего себе не успеваешь поймать и оставить. Осторожно убрав свитера с кровати и сложив их в аккуратную стопку на стуле, Минхен выключает свет и ложится рядом с Донхеком, вновь чувствуя себя каким-то неоправданно незначительным рядом с ним. Может, это все его неуверенность в себе. Может, страх того, что он попросту не знает, что делать дальше, ведь у него в жизни, где-то поблизости, никогда не было модели отношений, на которую можно было бы равняться, – ни авторитетной, ни здоровой, ни хоть какой-нибудь. Впрочем, Донхек, если исходить из фундаментальных суждений элементарнейшей психологии, в этом плане не продвинулся намного дальше. Когда Минхен проваливается в сон, сквозь какие-то крупицы бодрствования он чувствует, что Донхек пододвигается ближе к нему, – будто бы их магнитит друг к другу, – но как-либо касаться не спешит. Но Минхен уже здесь, он уверен в себе настолько, насколько может быть, и впервые в жизни – практически полностью готов к тому, чтобы стать кем-нибудь любимым. Ведь, в конце концов, хоть поцелуи и приносят блаженное чувство триумфа, любовь (любая любовь) – это все еще война. ; В негласный список собственных привычек Донхек добавляет пункт о том, что с недавних пор ему гораздо комфортнее просыпаться в квартире Минхена, неосознанно запоминать наизусть все расположение мебели в ней, оттенок обоев в разных комнатах и все виды чая на полке одной из настенных кухонных тумб. Помимо всего этого Донхек также думает, что если запах Минхена однажды напоминал ему запах собственной комнаты, то он сам теперь целиком пахнет всей минхеновой квартирой. Квартирой, в которой он ночует несколько дней подряд, игнорирует звонки от мамы, потому что не хочет ей лгать, и отписывает лишь единожды коротким и ничего толком не выражающим: «Все в порядке». И как иронично, что впервые за долгое-долгое время это – правда. На отложенные карманные Донхек покупает новый билет на самолет и долго сидит перед монитором минхенова компьютера, задумчиво пялясь в страницу сайта авиакомпании. – Как думаешь, – тихо спрашивает он, когда, даже не оборачиваясь, чувствует появление Минхена в комнате, – какова вероятность того, что мама найдет пустой чемодан, который я спрятал у себя под кроватью? – Думаю, – отзывается Минхен откуда-то с порога, – если она не будет проводить у тебя уборку, то практически нулевая. А что? – Полетели со мной на Чеджу? – целиком игнорируя его вопрос, Донхек оборачивается и пристально смотрит на Минхена через плечо. – Там, может, и не настоящие археологические раскопки, но в песке можно рыться сколько угодно. Минхен не сдерживает робкой усмешки. – А как ты меня своим родственникам объяснишь? – А кто сказал, что мне придется? – в очередном выпаде фыркает Донхек. На самом деле, для себя он уже все решил: он непоколебим, и отказывать ему – себе дороже. Нет, серьезно, Ли Минхен, если ты разобьешь мне сердце, я тебе этого никогда не прощу. – Никаких родственников, снимем номер в отеле неподалеку от пляжа, на который я буду ежедневно вытаскивать тебя в пять утра, чтобы встретить рассвет, а ты будешь наигранно бормотать, что «возраст уже не тот, чтобы так рано вставать». Видишь, я все о тебе уже знаю. Как ты там говорил, юношеский максимализм, да? Устало вздыхая, Минхен прислоняется плечом и виском к дверному косяку и обнимает себя руками. – Не все, – отвечает он полушепотом. Донхек выравнивается на стуле, вытягивается, словно молодое растущее деревце, держится одной ладонью за деревянную спинку и смотрит на Минхена в ответ, вкладывая в собственный взгляд всю свою терпеливую надежду. – Тогда позволь мне, – так же тихо говорит он, – узнать все. Минхен в задумчивости закусывает нижнюю губу, плавно поглаживая ладонью собственное предплечье. Все бывает впервые, наверное, мысленно повторяет он самому себе прямо сейчас, но в конце концов (и вопреки всем донхековым крайне пессимистическим ожиданиям) сдается: – Мне нужно взять отпуск. ; На следующий день, когда Донхек успешно расписывает по пунктам и уезжает выполнять операцию «Незаметно прийти домой и забрать свой чемодан», Минхен с сигаретой сидит у кухонного окна, зачитываясь каким-то совершенно новым британским романом-бестселлером с того самого пестрого стеллажа, который призывно расположен у самого входа в книжный, и мимо которого ты всякий раз клянешься себе просто пройти, даже не прикоснувшись к одинаковому и низкосортному массовому чтиву, но в конце концов все равно не сдерживаешься и выхватываешь какой-то самый яркий и цепляющий переплет. В последнее время Минхен ест книги вместо обедов и ужинов, закуривает их сигаретами и сам не замечает, как за несколько неутомимых часов доходит до последнего форзаца. В какой-то момент он даже ловит себя на мысли, что если бы он занимался любовью с такими частотой и увлечением (но не скоростью), с которыми читает, множество вещей в его жизни сложились бы совершенно иначе. Минхен посмеивается этой мысли, откладывая законченный роман на подоконник и сбивая пепел от сигареты, уже почти превратившейся в потухший смятый бычок, над кружкой из-под чая. Когда его мысли не заняты чтением, Минхен думает о вопросе, услышанном от Донхека несколько дней назад. «У тебя есть мечта?» Да, есть, впервые четко понимает Минхен, лишь оставаясь в предельном и искреннем одиночестве. Я хочу провести остаток своей жизни как-нибудь по-другому. ; – Так, – Донхек, водрузив чемодан на кровать, на минутку останавливается. – Я думаю, твоя одежда тоже поместится. Что у тебя там?.. Четыре пары трусов, одни джинсы и две футболки? – Обидно, вообще-то, – хмурится Минхен и подходит к шкафу, – я, конечно, стереотипный холостяк, но не настолько же, – отворяя дверцы, он тут же закусывает губу, спотыкаясь о собственные слова, – или настолько. Донхек, возникающий прямо за спиной, только насмешливо хмыкает. – Ты бы и купался в свитере, если бы мог. Вздохнув, Минхен вытаскивает скудную стопку одежды со своей летней полки и, отходя обратно к кровати, укладывает ее рядом с чемоданом. Донхек безмолвно прослеживает за каждым его движением. – Все. – Точно? – Да. В своей излюбленной манере цокая языком, Донхек лишь молча перекладывает его вещи к своим (умножает на два) и замирает в очередной раз, очевидно, размышляя над тем, как лучше все разместить. – Дилемма, – он почесывает подбородок и, почувствовав на себе минхенов вопросительный взгляд, объясняет: – Я могу как обычно носить одни и те же две рубашки и не пытаться тебе понравиться, или же думать, сколько одежды нужно взять, чтобы каждый день надевать что-то новое. – Мне казалось, мы это уже обсудили, – чуть хмурится Минхен в ответ. – Да, я знаю. Просто… – Эй. Минхен берется за чужой локоть, прежде чем Донхек успевает вскинуть руку и по привычке в задумчивости вплести пальцы в волосы, и притягивает его ближе к себе, заставляя остановиться прямо напротив. Затаить дыхание от внезапности. Посмотреть прямо в глаза исподлобья, неуверенно разомкнув губы. – Я помню, как хотел коснуться тебя сильнее всего на свете, – шепотом произносит Минхен, почему-то пустившись в ностальгию по не так давно ушедшему прошлому, – но все во мне противилось этому. А сейчас, – он плавно гладит ладонью чужое горячее плечо, ныряет под рукав футболки, и Донхек мелко вздрагивает от любого его движения, – я могу делать это всякий раз, как ты мне позволишь. Молча глядя ему в глаза, Донхек перехватывает его руку за запястье и подносит к своему лицу; минхеновы пальцы замирают в миллиметрах от его приоткрытых губ, которыми даже сейчас, кажется, без труда можно обжечься. – Однажды мы дойдем и до того момента, когда ты перестанешь просить у меня разрешения, – шепотом произносит Донхек в ответ. – И да, я помню, что тебе это просто нравится. Шумно вздыхая, он отпускает минхенову руку и возвращается к чемодану, а Минхен так и остается на месте, в этом наэлектризованном воздухе, полном неловкости и напряжения, – но приятных, давно не таких дискомфортных, как прежде. Опуская взгляд, он мимолетом улыбается, почесывая пальцем бровь. И, совсем недолго думая, бросается обратно к Донхеку, перехватывая его за талию и со спины прижимая к себе, заставляя резко вздрогнуть от неожиданности и так и застыть на месте, терпеливо ожидая следующего хода. Когда Минхен закрывает глаза и мягко целует чужую макушку, он знает, что у него нет права промахнуться. Это – игра с одной-единственной жизнью, где в случае поражения ничего уже нельзя будет исправить и переиграть заново. И с этой мыслью, нерушимо застрявшей в голове, он обнимает Донхека крепче и обеими ладонями ныряет под резинку его домашних штанов.