«Alter Ego», или Цирк уродов.

Время здесь течет иначе: все дни похожи один на другой, и лишь редкие события разбавляют их красками, когда мрачными, когда наоборот. Птиц уже успел привыкнуть и к этому. Он вообще смирился с тем, кем стал. Точнее, чем стал. Вещью, красивой игрушкой, которую показывают людям на несколько минут и вновь запирают в клетку. Их цирк стал еще популярнее: гвоздь программы – единственный в своем роде экземпляр, поэтому желающих поглазеть на последнее чудо света каждый раз было неимоверно много. У них появился новый надзиратель – Аластар, жилистый мужчина в бронзово-черном костюме стимпанк. Вместо хлыста он носил с собой железные шарики, которые кидал в непослушных зверей, а те, словно притягиваемые магнитом, возвращались ему обратно в руки. Это было больно, это оставляло синяки, но не вредило шкуре. А если вложить в бросок больше силы, можно переломать пару костей. К Птицу его не пускали. Он и так вел себя как послушная комнатная собачка, даже скалился изредка и то не на директора или кого-то из персонала. Кажется, он начал воспринимать себя не как разумное существо, а как одного из тех экземпляров, в которых не было ничего от человека. Сэм приносил еду всё реже: его начали контролировать жестче, а вскоре он и вовсе перестал появляться в загоне. Зато появлялись новые мальчишки, совсем молодые и неопрятные. Видимо директор подбирал их на улицах города, платил гроши за то, чтобы те убирали за мутантами, а потом прогонял прочь. Здесь всё чаще менялся персонал, менялось зверье, но одно осталось неизменным: встречи Дина и Птица по ночам. Время близится к полночи, Птиц не спит. Он ждет и смотрит в тусклое окно того трейлера, откуда временами доносятся странные звуки. Всё реже туда заходили девушки, всё меньше появлялся на свет и надзиратель. Только ночью – теперь это стало его временем, а темнота – его стихией. Дверь с жалобным скрипом отворилась, и свет погас. Силуэт покачивающегося мужчины появился почти сразу, спускаясь по лестнице и направляясь медленной походкой вперед. Он ничего не говорит, он просто смотрит и пьет. Кажется, запах алкоголя уже стал неотъемлемой частью этого человека. Сын директора похудел, зарос сильнее и теперь больше походил на какого-то бродягу, нежели на того статного красавца, каким был всего полгода назад. Теперь он стал позором, таким же уродом, как и те, над кем он издевался раньше. На сцену его не допускали, впрочем, это была скорее инициатива самого Дина. Где это видано, чтобы урод дрессировал урода? Но этот день определенно отличался от предыдущих, и по истечении времени Птиц пытался разобрать: у этого события окрас был мрачный или яркий? Тяжелый выбор, ибо ощущения остались определенно неоднозначные. Его лицо по-прежнему было плохо видно: света здесь мало, разве что лунный показывался откуда-то сбоку и сверху, не более. Шаги замерли на том же месте, что и всегда, а блеск глаз так и остался до дрожи пугающим, нечеловеческим. Он издал тихую усмешку и опустил руку с бутылкой на уровень бедер. - Как ты живешь с этим? Голос кажется сдержанным настолько, что если тронешь, он сломается и взорвется диким криком или надрывным хриплым рычанием. Птиц вздрагивает, его перья вздыбливаются, поднимаясь, а голова склоняется к плечу. Он не понимает, о чем говорит человек. И почему говорит с Ним вообще? - Со своим уродством. Поясняет человек и усмехается, качая головой. Похоже, он тоже задается вопросом, что делает здесь и зачем говорит с одним из монстров. Даже несмотря на то, что некоторые воистину были прекрасны, этот мир не признавал нестандартность. Он отвергал всех тех, кто отличался от общей массы. Отвергал всех тех, кто был хоть немного не похож на них самих, этим пробуждая ненависть, поднимая всё тёмное из самих глубин испорченных душ. Дин тоже был таким. Он ненавидел этих уродов, ненавидел свою работу, а теперь стал ненавидеть и себя. Тяжело принять то, с чем боролся всю свою жизнь. С чем тебя заставляли бороться. Птиц опустил голову и шумно выдохнул. Он не стал бы говорить, даже если мог. Он не считает это уродством, он считает это даром. Великим даром. Эти крылья делают его свободным. Оковы – вот что есть настоящее уродство. - Ведь это ты. Ты виноват в этом. Впервые в жизни он услышал боль в этом голосе и испытал… жалость? Жалость к тому, чья рука не раз оставляла шрамы на нем? К тому, кто говорил мерзкие вещи в адрес его девочки, кто обижал её, кто обижал всех и каждого под шатром? Неприятный укол, но он заставил нахмуриться и сосредоточиться на главном - на причине. Если Дин зол, то он пришел убить? Пистолет по-прежнему прикреплен к бедру, а вокруг все затихли: то ли прислушиваясь, то ли продолжая мирно спать. Надзиратель снова сделал глоток, чтобы запить горечь выжигающим нутро пойлом, пропитавшим его тело с головы до пят. Наверное, в желудке не было ничего, кроме алкоголя уже достаточно долгое время, а опьянеть нормально не получается. Чтобы снова забыться, чтобы пасть ниже того, кем он теперь являлся. Легче всего свалить всю вину на другого, но больше всего Дина убивало осознание собственной причастности. Он реалист, далеко не тупой, поэтому делал выводы всё то время, пока находился в одиночестве. Раньше он тоже был один, но не настолько. - Тупая курица. Голос стал сиплым и мокрым. Кажется, Птиц услышал плач и ощутил необъятную вину, которая горой легла на его плечи. Те опустились, а сам он прижал вставшие дыбом перышки к холке и на крыльях, не понимая, почему его это так задевает. Ведь Дин – злейший враг. Дин тот, кто лишал его свободы неоднократно. Тот, кто дрессировал его как дикое животное. Утерев мокрое со щек ладонью, надзиратель брезгливо поморщился и усмехнулся. Над собой, над своей слабостью. Ведь плакать для мужчины – это всегда крах. Последнее, что он должен делать в тяжелых ситуациях, – лить бесполезные слезы. Но что-то внутри оборвалось окончательно. Стало нестерпимо переносить всё это в одиночку. Порванная губа дернулась: безобразный шрам рассекал обе в левом углу. Это стало заметно, когда надзиратель повернул голову к свету. Но это всё, что удалось разглядеть Птицу, но большего и не нужно. Он потупил взгляд под ноги и слушал сбившееся дыхание. Почему собственное стало более поверхностным и частым? Похоже на накатывающий приступ паники, но ведь ему не страшно. Или это и есть настоящее чувство страха? Дин отвлек новым глотком, затем – смешком, качая патлатой головой. Глаза влажно блеснули в темноте. Брюнет исподлобья посмотрел вверх, пересекаясь с надзирателем взглядом. Это длилось недолго, потому что сын директора неожиданно развернулся и ушел обратно в свою нору, откуда он вряд ли вылезет когда-нибудь при свете дня. Ангел снова остался один и никак не мог разобрать, что с ним происходит. Это понимание? Меньше всего он хотел сейчас понимать своего врага. Меньше всего хотел сочувствовать ему и тем более ощущать вину за содеянное. Этот бунт – вина лишь самого надзирателя, но от чего так тяжко на душе? Сглотнув и издав звук похожий на грустное воркование, Птиц наклонился к одному из своих крыльев, которое почти в неестественной позе выкрутилось в пересечении прутьев. Щекой к плечевой части перьев, взгляд куда-то вперед. Голос надолго застрянет в его голове, где как раз происходил анализ этого дня: мрачный или яркий? Дин тихо закрыл за собой дверь. Он уже прошёл ту стадию гнева, когда срывался на невинных предметах вокруг. И так – каждую ночь. В трейлере не сохранилось почти ничего целого, да и вообще вещей осталось крайне мало. Поставив бутылку на столешницу и лениво шаркая в сторону кровати, он опустился на ее край, обхватывая голову руками. Как же хотелось порой просто пустить себе пулю в лицо. Но он был сильнее этого и пока держался. Как ему жить с этим? Осознание, что он стал таким же чудовищем, никак не хотело укладываться в голове. Ведь он всю жизнь боролся. Красота была единственным, чем он действительно гордился, а теперь? Даже проститутки в ужасе раскрывают глаза, когда видят его лицо, касаются его тела. Если раньше он мог обольщать одной лишь улыбкой или взглядом, сейчас лучше заниматься сексом в полной темноте. Это унижает: он не монстр, он человек! Он не одна из этих тварей в клетках. Он не зверушка отца. Как, черт возьми, как же он стремился всегда угодить ему! Но теперь не сможет. Никогда больше. Современная медицина не настолько хороша, лицо полностью не изменить, да и Кроули никогда не даст ему столько средств, никогда не пойдет на поблажки. Дин был воспитан в ежовых рукавицах, взращен на страданиях других, а сейчас страдал сам. Из трейлера раздаются новые пустые щелчки затвора. Птиц прислушивается к ним с замиранием в груди, ожидая, когда же прозвучит настоящий выстрел. Страшно осознавать, что теперь мысль об этом вызывает не приятное чувство удовлетворения, а страх, который сжимает что-то в груди своими холодными, острыми когтями.