Рождение в пламени

Мы стояли на палубе под палящим солнцем. Мои обнаженные плечи уже припекало. И я накрыл их ладонями, за что сразу же получил по рукам плеткой. - Накройте его, - задумчиво приказал мужчина, рассматривающий нас. Он обошел нас кругом, разглядывая, как товар. Гайс послушно разрешал трогать себя и выполнял команды. Меня же дергало от этих прикосновений. И я получал по удару за каждый невыполненный приказ. Но я, прикусив губу, с упорством игнорировал его приказы. - Чему ты обучен, Гайс? - спросил мужчина. - Всему, что вам нужно господин. - невозмутимо отвечал парень. - А ты? – его стек приподнял мой подбородок. Я, дернув головой, отвернулся в сторону. Стек снова занесся для удара, но Гайс подставил свою руку. - Простите его, господин. Джарван совсем не понимает, куда попал. Посмотрите на его чудесную кожу. Ваш стек так же беспощаден, как солнце, которое губит такую красоту. Мужчина обошел нас еще раз. - Львенок, значит? – и, обращаясь уже к хозяину корабля, сказал. – От него одни неприятности. Непокорный, ты посмотри на его руки! Его что, крабы ели? Где ты взял эту падаль? Я возьму этого, - указал он на Гайса. - За твою цену. Не торгуясь. А этого, – указал он на меня, - ты подаришь мне в подарок за мою щедрость. Пират возмущенно замахал руками, стягивая с меня легкую ткань; он оттянул меня за волосы назад, указывая на меня, зарычал: - Совсем меня за дурака держишь, Джамиль-джан? Ты посмотри на эту кожу! Где ты видел такую сахарную кожу, что тает под нашим солнцем? Да его в сокровищнице держать только за это стоит. А его волосы? Огонь! Грива льва! А глаза? Как ненастное море! Но это не главное! Ты и сам понял, что юноша невинен! Две цены! - Ты разоришь меня! Твой львенок так побит и поношен, что у меня годы уйдут, чтобы восстановить его хваленую кожу! А характер? А обучение? Никто не считает наших трудов, лишь бы содрать деньги! Я прибавлю немного. Но две цены? Это смешно! - Две цены! Из-за него сейчас моя команда готова перегрызть друг другу глотки. А что будет, когда он расцветет у тебя? Тебя осыпят деньгами. - Да что понимает твоя шайка голодных псов? Они за дыру в стене перегрызут друг другу глотки. - Что понимает? Мы за всю свою жизнь столько мальчиков тебе привезли, что уж точно понимаем, когда находим сокровище. А тут не одно, а два. Так что за каждого две цены! Гайс подошел ко мне и протянул сдернутую ткань. - Закутайся. - Нет, - в раздражении я скрестил руки на груди. - Не упрямься, тебе будет хуже, если твоя кожа обгорит, а купят нас все равно. Это вопрос времени. И он ласково накрыл мои плечи. Гайс оказался прав, нас купили. Быстро заковав руки и ноги, пересадили в моторную лодку. Гайс не сопротивлялся. Я же упирался и выворачивался, пока охране не надоело, тогда один из них накрыл мой нос платком, и я, вдохнув сладковатый запах, мешком осел у него в руках. **** Голова нещадно болела. Я открыл глаза и резко сел, с удивлением рассматривая обычную больничную палату. Мои руки были перебинтованы, я лежал на белых и чистых до хруста простынях, а на краешке кровати сидел Гайс. Он, перекинув свои длинные волосы через плечо, задумчиво плел затейливую косу. - Гайс, - окликнул я парня. - Где мы? - У нового хозяина, Львенок. Я попытался встать. Он, удерживая меня, опять уложил на место. - Львенок, ты куда собрался? - Не знаю. Но здесь я не останусь! - Успокойся, Львенок, дальше этой комнаты не сбежать. Да и куда тебе бежать? - Это неправильно, Гайс, я не хочу! - А чего же ты хочешь? - Жить! - Чтобы жить, нужно сначала залечить твои раны. Послушай меня, сейчас не время. Все равно с тобой сделают то, что нужно, но если ты будешь упрямиться… они умеют обходиться с такими… Я многое видел, Львенок: чтобы жить нужно быть не только сильным и гордым, нужно быть еще и умным. Ты веришь мне? - Гайс! - я стиснул его руку. – Это бред! Нужно обратиться в полицию! Людьми нельзя торговать! - Львенок… У главы полиции есть свой гарем. И он вполне может быть твоим следующим хозяином, – Гайс перекинул косу на спину и встал. – Я не знаю, где ты жил до этого, но тут жизнь устроена так. Послушай меня, хабиби, прошу тебя! - Лучше пусть меня убьют!- в сердцах воскликнул я. - Наивный. - Гайс ласково улыбнулся. - Убьют! Скажешь тоже. Это не выгодно. Но наказать могут. Они это умеют в совершенстве. - Ну и пусть! – не сдавался я. - Пусть изуродуют меня, может, тогда я стану не нужен. - Не будут они тебя уродовать, - устало вздохнул Гайс. – Посмотри на меня, ты видишь хоть один изъян? – встав, он скинул с себя легкие шаровары, представ передо мной в своей прекрасной наготе. Я невольно залюбовался его совершенной красотой. - И, тем не менее, я знаю про тонкости этого «обучения». - Что с тобой делали? – страх, любопытство, горечь и сочувствие всколыхнуло во мне признание Гайса. - Очень не много. Например, привязывали к кровати, распиная на ней так, что даже пальцем пошевелить нельзя, но под спину подкладывали маленький шарик. И через несколько часов все твое тело начинает невыносимо болеть, а этот шарик был эпицентром боли. Ты можешь только кричать. Или усаживали на головку члена маленького жучка, накрыв его скорлупой от ореха и маленький паразит, перебирая своими лапками, щекочет тебя. Через час твое тело становится чутким, как оголенный нерв, и тебе больно даже от легкого порыва ветра, и все остальное тебе кажется сущей ерундой. Через два часа ты понимаешь, что такое ад. А потом начинаешь сходить с ума от постоянной боли. Потом, после такой «учебы», ты долго будешь вздрагивать даже от малейшего прикосновения. Я закрыл глаза, в душе жгло от бушевавшей там ненависти, а под глазами пекло от невыплаканных слез. - Джарван, тебе нужно вспомнить, кто ты. И это случится только тогда, когда ты станешь здоровым и сильным. - Да, - на большее меня просто не хватило. *** Меня не оставляли в покое. Почти ежечасно смазывали мою кожу и полученные раны. Втирали в кожу неимоверное количество мази и настоев, меняли системы, ставили уколы. Наконец, когда раны покрылись тонкой кожицей, мне разрешили покидать палату. Рано утром, когда диск солнца только показывался над горизонтом, и поздно вечером, когда он утопал в бескрайнем море, мне разрешали выходить на свежий воздух. И я с тоской провожал кроваво-красный диск солнца взглядом. Как мне хотелось сбежать отсюда. Но это было невозможным. Всюду находилась охрана, и за нами следили равнодушные зрачки камер. Дни тянулись, как патока, и я, не выдержав однообразия, попросил принести мне книги. Открыл для себя то, что читаю я с трудом и не понимаю многого. Гайс разъяснял и поправлял меня, все больше убеждаясь в том, что я вырос и жил не здесь. Мы перебирали страны и города в надежде, что знакомое название всколыхнет мою память. Но все оказалось напрасным. Но наше пребывание тут длилось недолго, вскоре нас опять перевезли. И я решил, что перевезли нас в глубь страны, потому что я перестал слышать шум моря и, как ни старался, не увидел больше его опасной, но такой притягательной синевы. Новое место было гораздо шикарнее предыдущего. Окна нашей комнаты, забранные ажурной решеткой, выходили во внутренний дворик. А там, маня своей прозрачной водой, журчали фонтаны и был небольшой бассейн. Я, сидя у окна, наблюдал сквозь отверстия в ажурной решетке, как во дворе купаются другие юноши. Там были совсем юные, почти дети, были наши ровесники и юноши постарше. Но все они были чем-то незримо похожи друг на друга. Несмотря на разные расы, разный цвет волос и разное телосложение. Гайс присел рядом. - Это другие наложники? - Да, ты же видишь, как они прекрасны. Нас купил очень богатый человек. И у него тут целая сокровищница. Мало кто может позволить себе содержать сразу столько наложников. - Они выглядят счастливыми. -Почему нет, Львенок? Их холят и лелеют, а потом, если повезет, они станут украшением какого-нибудь гарема. - А если не повезет? - Зачем проживать свои несчастья заранее? Если они уготованы тебе, то придут в свой срок. Горе в пути не задерживается. - А ты никогда не мечтал о другой жизни? - Мечтаю. Я каждый вечер придумываю себе жизнь. - Какую? - Сейчас моя любимая мечта о том, что я встречу любимого человека, открою собственный ресторан и буду жить так, как хочу. А чего хочешь ты, Львенок? - Я не знаю… Сейчас я знаю, чего я не хочу… Наш диалог прервал звук открывающейся двери. На пороге стоял высокий темнокожий атлет. Его руки и ноги были скованы. Втаскивали его в комнату трое охранников, а парень бился и выгибался в их руках, но разряд электрошока быстро свалил его на пол. Приковав его к стене, они отошли к двери. И в комнату вошел Джамиль. Вытащив стул на середину комнаты, он, оседлав его, раскурил сигару. - У меня тут возникла идея, - оглядел он нас прищурившись. – Музыку! Гайс, танцуй. В комнате зазвучали нежные переливы восточной музыки, и Гайс, легкой тенью скользнув в центр комнаты, замер, прислушиваясь. Через секунду его руки взмыли вверх и замерли, а бедра начали медленно и завораживающе покачиваться, повинуясь музыке; он ускорял движения, пока его бедра не задрожали в мелкой тряске. Я смотрел на него во все глаза, и мое сердце суматошно билось в одном ритме с его тряской. Бешеный бой барабанов сменился тягучим переливом, и его руки, словно живые змеи, извиваясь, плели узоры, вводя меня в гипнотический транс. Прекрасное тело, будто лишенное костей, соблазнительно изгибалось. Казалось, он совсем не касается ковра - с такой легкостью и грацией скользил он по комнате, то стелясь по полу, то изгибаясь виноградной лозой. Он был одновременно стыдливо застенчивым и искушенным, и это невероятное сочетание опьяняло мой разум. Джамиль, неразлучный со своим стеком, подошел к стене, где был прикован чернокожий парень. Тот тоже не мог глаз оторвать от Гайса. Джамиль опустил стек к паху парня и погладил, тот дернулся, стремясь свести ноги, укрыться от этой бесстыжей ласки, но цепи не позволили ему это сделать. И он, стыдясь своего неприкрытого желания, старался оторвать взгляд от Гайса. Но музыка, набирая обороты, становилась ритмичнее, и к бою барабанов присоединился бубен, и движения Гайса стали отточеннее, наполнились страстью, подчиняясь новому ритму, и взгляд парня снова возвращался к нему. Моя кровь пульсировала в одном ритме с барабанами, в паху стало тесно от этой картины. Извивающийся Гайс и парень, возбужденный танцем и лаской Джамиля. Он уже, постанывая, сам подавался навстречу его стеку. Я спрятал пылающее лицо в ладонях. Мне было нестерпимо стыдно. Но, услышав глухой глубокий рык парня я понял, что Джамиль добился своего не только от парня, но и от меня. Музыка замолчала, и Гайс отпустился рядом. А я боялся поднять на него взгляд. - Каждый из вас стоит немало. - голос Джамиля был довольным. - Гайс - нежный, прекрасный и гибкий, искушенный в любви, разжигает страсть, подобную сладкой патоке. Ты, - стек Джамиля указал на меня,– хрупкий на вид, но есть в тебе что-то опасное и дерзкое, я научу тебя быть острым и притягательным, как лучший клинок, так, чтобы любая рука тянулась к тебе в желании обладать. И ты, - стек вернулся вновь на пах чернокожего парня, – наполненный жгучей страстью, словно дорогие специи, будешь горячить кровь, заставляя на всю жизнь запомнить привкус своей любви. Вы трое вместе увеличите свою стоимость втрое. Джамиль встал, не дождавшись от нас никакого ответа, и покинул комнату. В дверях он обернулся: - Хватит отдыхать, завтра начнем работать. После его ухода в комнате повисла гробовая тишина. Гайс подошел к прикованному у стены парню. Он склонился над ним, пытаясь вытереть следы недавней страсти с его тела. - Как тебя зовут? - Убери свои руки прочь от меня, гаремная шлюха! Моя кровь вскипела! Я, подлетев к парню, схватил его за подбородок и прошипел в лицо: - Не смей! Не смей оскорблять Гайса, похотливое животное! Парень бешено дернулся ко мне навстречу, но Гайс, подхватив меня, оттащил от него. - Не надо, Львенок. Он - химба. И не причинит мне зла. - Кто? - Это африканское племя, живущее в Намибии, дети природы. Они не причиняют зла, поклоняются природе и огню и носят в себе их тайны. Они прекрасны, поэтому их часто похищают. И, вернувшись к парню, он, опустившись перед ним на колени, продолжил обтирать его тело. Парень же, растратив весь свой боевой пыл, откинувшись на стену спиной, застыл подобно изваянию, храня на своем лице маску безразличия, игнорировал нас. Он отказывался от еды и воды, не слушая уговоров Гайса, каждый раз отчаянно сопротивляясь охране, когда те кормили и поили его насильно. И только перед лаской стека Джамиля и кружащимся перед ним в танце Гайсом он был беззащитен. Я же перестал сопротивляться, слушая Гайса, решая выждать время. Поэтому все больше времени я стал проводить в хореографическом зале. Под вечер мое тело ныло от непривычной нагрузки, и Гайс тщательно, растирая его ароматными маслами, приговаривал: - Слушай музыку, Львенок, пусти свое сердце в одном ритме с ее ритмом, позволь ей обвить свой внутренний стержень своими побегами. И тогда вы станете единым целым, и твое тело перестанет болеть, а душа расцветет благодарным цветком. Я слушал его, искренне стараясь понять то, о чем он говорит, и моя техника становилась лучше, движения точнее, но он по-прежнему растирал мое тело, а мой преподаватель все так же хмурился и называл меня глухим. Джамиль приходил на мои уроки, хмуро смотрел на лишенные огня тщательно отработанные движения и уходил. Пока однажды на одном занятии он не прервал меня взмахом руки. и Отошел к окну и, скрестив руки, застыл там в задумчивости. А на столике лежал нож, которым он чистил яблоко. Я, завороженный красотой стали, повинуясь внутреннему зову, взял его в руку. Приятная тяжесть ножа вселяла в меня необыкновенное чувство наполненности и цельности. Я любовался вырезанной из кости ручкой и гладким хищным блеском металла. - Джарван. - оторвал меня голос от созерцания. - Тебе нравится этот нож? - Нравится, - кончиками пальцев я ласкал сталь, получая почти физическое удовольствие. - Львенку нужны его когти. Пошли со мной. И мы, минуя анфиладу комнат, пришли в оружейный зал. Я замер, пораженный в самое сердце. Все стены были украшены всевозможным оружием, чья сталь блестела и манила прикоснуться, взять в руки и ощутить вес оружия в своей руке. Сталь завораживала меня, и каждый клинок был не похож на другой, но каждый по-своему прекрасен. - Смотри, Львенок, тебе нравится? - внимательно смотрел на меня Джамиль. - Нравится, разреши мне их посмотреть?! - Ты можешь выбрать то, что тебе понравится больше всего. Я с недоверием посмотрел на Джамиля, но думать и рассуждать было некогда. Боясь, что он отменит эту милость, я принялся бродить по залу, всматриваясь и наслаждаясь красотой клинков. Взгляд метался от одного к другому, пока не упал на парные трезубцы. Они, обратив вверх свои тонкие узкие клинки, стояли на подставке. На них не было затейливой насечки и украшений из драгоценных камней, но оторвать взгляда от них я уже не мог. Мои когти… - Вот эти. – с почти благоговейным трепетом я приблизился к трезубцам. - Интересный выбор, Джарван, это сай - японский трезубец… Сложно будет найти мастера Кобудо, но интересно. Бери. - Правда? – я с трепетом снял трезубцы с подставки, и они приятной тяжестью легли в руку. - Бери. Посмотрим, что из этого выйдет.