Что-то в тебе

      Когда в дверь коротко постучались, и та без паузы на какой-либо ответ сразу качнулась, открываясь, Джесси напряглась.       За неполных три недели в доме 72 по улице Авеню она успела узнать всех его обитателей, его организатора и его жену в первую очередь. И, кто бы сейчас ни вошел, Джесси не хотела их видеть. Её бесили Брат и Сестра — так они сами себя называли, хотя больше походили на сладкую парочку, не имевшие и капли общей крови. Её мутило от того, как они зажимались по углам, разговаривали неизменно шепотом и постоянно подчеркнуто громко обращались друг к другу: брат, сестра. Мелкий Финн тоже преимущественно раздражал. Он всё время был уткнутым в свой телефон, в запущенную на нём онлайн-стрелялку, прерывисто, шумно дышал в такт быстрым движениям своих пальцев и время от времени орал матом. Его игры постоянно утягивали на себя весь слабенький интернет. Подбешивала даже Честити, с которой Джесси сбилась в кучу. Она порой была слишком навязчивой и постоянно надолго занимала ванную. Иногда Джесси насчитывала, что Честити мылась три раза за день. Она принимала душ фанатично, почти запаривалась в обжигающей воде и белых клубах густого пара, постоянно мыла и расчесывала свои длинные рыжие волосы, будто отказывалась принимать, что оказалась в сиротинце. Будто ощущала его на себе грязью. Будто отчаянно пыталась его с себя смыть. Джесси такое уже встречалось — так себя вели многие из тех, кто уже довольно взрослым попадал в дома попечения из родительского гнезда.       Но наименьше в этот субботний полдень, едва проснувшись, Джесси хотела видеть розовые залысины Кэйси или закостенелую в постоянной грозной нахмуренности его жену Тару. Вместе те в доме почти не появлялись, но каждый по отдельности находил, как подъебать. Джесси не прожила тут ещё и месяца, но с неё уже дважды сколачивали деньги за свет и газ — на отопление и обогрев воды. Последнее было особенно подлым, когда в доме царил постоянный дубак, а в душ попасть между Честити и бесконечно выбривающей свои ноги Сестрой было просто невозможно. На эту субботу в графе «уборка кухни» в расписании общей трудовой повинности значилось — Джесси Морк. За ту долю секунды, пока в образовавшейся в двери щели невозможно было что-то рассмотреть, она успела остановиться на версии, что её пришли обвинениями в неблагодарности и предвидениями непригодности во взрослой жизни выталкивать из постели.       К облегчению Джесси на пороге оказалась Честити. Без обернутого вокруг головы полотенца, с рыжими волосами, заплетенными в тяжело опадающие на спину толстые косички; с объемной, но кажущейся невесомой тряпичной сумкой в руке.       — Я иду к бабушке, занесу ей посуду, — встряхнув гулко застучавшей пластиковыми контейнерами торбой, сказала она. — Прогуляешься со мной?       Ещё минуту назад подбивающая подушку под головой Джесси, имевшая единственный план на день — наконец вылежать уже месяц не отпускавшую её простуду, впрочем, сразу согласилась.       Они прошли выше по жилому району, миновали краснокирпичное строение завода прокатного металла, свернули на узкую тропу, приведшую их с задней парковки завода вверх по холму на шоссе. За их спинами оказались волнистый рельеф из неровных лоскутов чернеющих полей, уставшей прошлогодней зелени лугов и черепичных крыш. Чуть дальше слева за проволочным ограждением выпасалось несколько коней. Впереди были только одинокий светофор на развилке и низко осевшие серые тучи. Тротуар вдоль шоссе стал слишком узким, так что они сошли на пыльную, проезженную в траве обочины колею. Неровности и камни той остро впивались в затертые тонкие подошвы конверсов, ничем не заслоняемый ветер на высокой равнине дул пронизывающе.       Честити постоянно пыталась завести разговор, но тот неизменно сходил на нет, превращаясь в тишину. Они молчали уже минут пятнадцать, Джесси успела скурить сигарету и задуматься над ещё одной, когда Честити заговорила снова.       — Слушай, а… ты уже спала с кем-то?       — Типа — трахалась? — Уточнила Джесси, и Честити закивала, заливаясь отчетливо проступающей на веснушчатых щеках краской. — Ага.       — И… как это?       — Да никак. Пацанам и мужикам нравится, а мне вообще ни о чём. Если не повезет, то потом ещё и болит немного.       Честити, не понимая, медленно моргнула, а тогда отчетливо опустила взгляд на низ своего живота и спросила:       — Там?       Джесси прыснула её невинной растерянности и кивнула:       — Там. А тебе сколько лет-то?       — Четырнадцать.       — Ну ясно.       — А тебе?       — Шестнадцать.       — А когда ты стала… ну, начала?       — Трахаться? Да лет в тринадцать, наверное.       Честити поджала губы и с минуту что-то обдумывала, а потом спросила так негромко, что её слова почти унесло вслед за промчавшей мимо машиной:       — Тебе не было страшно?       Джесси мотнула головой. У неё не было особого выбора. Тогда она жила в большом, перенаселенном доме попечения на отшибе Саутгемптона. Среди воспитанников были парни, толкавшие наркотики для местной банды; были две старшие девчонки, каждые пятницу и субботу уходившие вечером в платьях и на каблуках, а возвращавшиеся наутро помятые и с сумочками, набитыми смятой наличкой. Там жила семья организатора приюта — его мать, жена и двое сыновей. На кухне было два холодильника: семейный и для воспитанников. Еду из первого, большого, чистого и щедро заставленного трогать было запрещено. Еду из второго готовила мать организатора и накрывала на стол в строго отведенные часы. Несколько раз Джесси опаздывала на ужин, и тот оказывался выкинутым в мусорку. Жизнь там была очень непростой, и чтобы хоть как-то в ней барахтаться, нужно было заступничество старших ребят. А заступались они только за своих: тех, кто им платил, или тех, кто им давал. В тринадцать Джесси пугали другие, куда более опасные вещи, чем воткнутый в неё член.       Шмыгнув замерзшим носом, она сказала:       — Мы уже долбанный час идем. Далеко ещё?       — Уже почти, — ответила Честити. И впереди снова показались дома.       Джесси не знала, было ли это ещё Брайтоном или уже его пригородом. Район казался зажиточным — отдельно стоящие просторные дома, по несколько машин, припаркованных в передних двориках. И старческим: они прошли мимо нескольких кабинетов частных врачей, большой теплицы магазина цветов и рассады, и мимо витрины магазина с подъебывающей вывеской «Грациозная мобильность» — кресла с колесами на электрических приводах, ходунки и палочки.       Дом бабушки Честити оказался фиолетовым снаружи и застывшим во времени внутри. В небольшой гостиной, куда они зашли ждать бабушку, — той требовалось какое-то наполненное кряхтением время, чтобы спуститься — были небольшие диван и кресла, полукругом расставленные перед телевизором; на широких подлокотниках лежали салфетки с кружевным краем, под спинками стройной шеренгой стояли разномастные подушки; перед креслами поверх застеленного по всей комнате ковролина лежали небольшие квадратные коврики; над окном и сдвинутой в сторону тяжелой цветастой шторой была высокая длинная полка, заставленная обернутыми в комнату расписными тарелками. Над камином стоял спрятанный в рамку и стекло коллаж из фотографий Честити, преимущественно маленькой. На полке над телевизором, единственным напоминанием о современности, стоял устаревший видео-проигрыватель. На тумбе между кресел в строгом порядке выстроились пульт, чехол очков и батарея лекарств с вручную сделанными пометками на упаковках. Запах стоял выразительно старческий. Из гостиной виднелась кухня. Клеенка на стенах, кухонный гарнитур и заслоненная матовым стеклом навесная полка с посудой, казалось, и вовсе были родом из шестидесятых.       Оглядываясь, Джесси не могла понять, что должно было быть решительно не так с бабушкой Честити, чтобы социальные службы променяли это на дом попечения. Она подумала, что, будь у неё самой такая бабушка, постоянно бы сбегала сюда, а не наведывалась лишь раз в несколько дней обменять посуду на новый запас домашней еды.       ***       В какой-то момент Брайс успел устать от этих бесконечных неудачных первых свиданий и тихо ненавидел себя за воспитанность и желание всегда оставаться хорошим человеком, всегда брать в расчет чувства других. Ведь иначе многие из этих свиданий оборвал бы в самом начале, потому что, как и сегодня, сразу отчетливо видел, что это никуда не приведет. Даже к одноразовому сексу.       Они сидели в «Сайдуайндере» — в баре в квартале от набережной, его облюбованном месте, его отправной точке свиданий: ужин, выпивка, прогулка по Мадейра-Драйв вдоль пляжа, аттракционы на пирсе, объятия у белой кованной ограды над волнующейся водой; возможно, поцелуй. Уже какое-то время назад Брайс устал и отчаялся планировать каждый раз что-то новое, давно не встречал ту, симпатия к которой подстегивала стараться, пытаться подгадать то, что понравится именно ей.       Сегодняшнюю пару Брайс встретил на сайте знакомств, хоть и зарекался туда заходить, хоть из этого всё равно никогда ничего не выходило. Официант успел принести его заказ, но не заказ девушки. И та один за другим дергала с его хот-дога кусочки маринованного огурца. Красные острые ногти сомкнулись на очередном кружочке, Спенсер с грустью провожал их взглядом. Она спросила:       — А ты? Ты местный? Твоя семья отсюда?       Он кивнул и ответил односложно:       — Отсюда.       Брайс уже очень давно не рассказывал кому-то свою историю. Не потому что её стыдился, просто не ощущал себя достаточно уютно, чтобы вылить свою душу. Его детство было травмирующим, он это знал, он это распознавал в том, каким мужчиной стал. Он не искал жалости, не нуждался в утешении. Понимание его прошлого было необходимо для понимания его сегодня. А это свидание обещало закончится уже в баре, сразу после ужина. Так что понапрасну сотрясать воздух Спенсер не хотел.       Он был местным, его родная мать и его отец тоже родились и выросли в Брайтоне. Отец был военным, его постоянно распределяли в самые разные уголки планеты. Мать тяжело переносила скитания вслед за ним и расставания, когда оставалась с маленьким сыном одна в Англии. Родители развелись, когда Брайсу едва исполнилось два. Матери это далось очень непросто, они переехали в трейлерный парк, мать начала выпивать. Брайс попадался под её горячую пьяную руку. Им часто не хватало на еду. Спенсер постоянно болел. Мать пила ещё больше. Отец вернулся из трехлетнего распределения в Азии, когда от пятилетнего Брайса уже мало что осталось. Он забрал сына к себе, а вскоре снова женился, и со временем Брайс тоже полюбил эту женщину, как родную. Он прожил с отцом и мачехой до двадцати лет, и эта часть его жизни была наполнена тем, чем и должна быть наполнена жизнь ребенка и позже подростка: учебой, путешествиями, жаркими днями на пляже, днями рождения и Рождеством, плакатами любимого футбольного клуба на стенах комнаты и матчами на стадионе вместе с отцом. А не страхом, побоями, руганью, голодом, пустыми бутылками и острой вонью рвоты. Родная мать периодически пыталась прорваться к нему, но чем старше становился Брайс, тем реже они встречались. В какой-то момент он свел их общение к нулю. И теперь был по-настоящему в мире с собой.       На хот-доге не осталось огурцов, и красные ногти начали подхватывать картошку фри с его тарелки. Брайс вздохнул и отвел взгляд, тихо злясь не столько на неё, сколько на себя. Он выбрал службу в полиции отчасти потому что восхищался отцом и хотел пойти по его стопам, но за два года в армии понял, что это не для него. И отчасти потому что хотел быть по-настоящему полезным, потому что осознавал себя хорошим, сопереживающим, порядочным человеком. Потому что таких офицеров не хватало в полиции Брайтона времен его детства. Брайс старался вести себя так, чтобы люди в его присутствии ощущали себя в безопасности, как когда-то он сам рядом с отцом. А потому он знал, что вопреки всему сейчас высидит весь ужин, а затем вежливо предложит отвести девушку домой, попрощается с ней и затем убедиться, что она заперла за собой дверь своего жилья. И тогда удалит её номер.       Спенсер не искал кого-то конкретного, но довольно быстро понимал, когда девушка была не той. Как когда-то сразу ощутил, что она была та. Ему было двадцать, он только начал полицейскую подготовку, выбрав трехлетнюю программу совмещения полевой практической работы и академического обучения. Он приехал в Лондон на несколько недель лекций, и в выходной вместе с несколькими однокурсниками отправился на аэродром Чилтен-Парк. Она была в компании друзей, вместе с которыми Брайс и его друзья должны были сесть в один самолет и прыгнуть с парашютом. Она понравилась ему в то же мгновенье, когда на стойке регистрации попросила одолжить ручку. К концу трехчасового тренинга Брайс уже был влюблен. Когда они приземлились и помогли инструкторам сложить парашюты, он знал, что её не отпустит. Но продлилось это недолго. Она жила и работала в Лондоне, он — в Брайтоне. Какое-то время они ездили друг к другу на выходные, лазили по скалодромам, прыгали с парашютом, даже полетели в отпуск в Португалию научиться сёрфить. Но долго так это работать не могло, и в какой-то вечер вместо привычного долгого телефонного разговора и переписки, пока кто-то из них не заснёт, она коротко и сухо поставила ему ультиматум. Тогда Брайсу казалось, что она разбила ему сердце. Впрочем, на самом деле и его это расстояние постепенно начинало тяготить. Он не хотел обещать ей призрачную надежду на свой переезд в Лондон, потому что точно знал, что, пока не станет патрульным констеблем, никуда из Брайтона не денется. И её ни к чему принуждать не собирался. А так, единственным выходом оставалось расставание.       За прошедшие с тех пор три с лишним года он убедился, что его сердце всё же осталось целым и жадным к этому опьяняющему ощущению влюбленности. Но пока не встречал никого, кто пробуждал в нём то же восторженное волнение.