Что-то в тебе

      Названия программ стерлись с пожелтевшего пластика вокруг шайбы переключения. Джесси уже провела какое-то время, затолкав свои немногие вещи в затхлый барабан стиральной машинки и поборовшись с провисшей дверцей, чтобы та закрылась и отчетливо щелкнула. Она залила в отсек колпачок резко воняющего чем-то цветочно-горьким геля. И вот теперь пыталась разобраться, как запустить стирку. На панели машинки не было экрана или лампочек, нажатие кнопок и прокручивание шайбы наугад не выдавало никаких звуков. Не начала шуметь, набираясь, вода. Джесси балансировала на корточках — уже успели онеметь ноги — и продолжала упрямо пытаться подобрать нужную поочередность оборотов и кнопок.       Сзади под линолеумом скрипнул пол. Джесси спиной остро ощутила чье-то присутствие, чей-то взгляд на ней и обернулась. На пороге кухни остановилась её соседка через стену в вечно намотанном вокруг головы цветастом полотенце. Джесси встретила её у дома в вечер своего приезда, и тогда, и каждый раз после, случайно пересекаясь с ней в коридоре или кухне, она, казалось, не видела её без полотенца.       — Чё? — Бросила ей Джесси.       — Нужна помощь? — Спросила та, кивнув на стиралку. Джесси невнятно дернула плечами, но соседка с полотенцем все равно шагнула к ней, остановилась рядом и потянулась к нескольким рубильникам на стене под газовой колонкой. Она щелкнула одним из них и пояснила: — Сначала надо тут включить. И потом не забудь тут выключить.       — Ага, — шмыгнула Джесси, но её голос потерялся в забурлившей воде. Она сунула бутылку средства для стирки в пакет, намотала его ручку вокруг кисти и встала. Соседка, не отступив, снова заговорила:       — Меня зовут Честити. А ты Джесси? — И, не получив внятного ответа, только ещё одно пожатие плеч, продолжила: — Я живу через стенку от тебя.       — Ага.       Вблизи Джесси различила, что вытянутое бледное лицо соседки было всё усыпано рыжими веснушками — даже губы и веки. У неё были зеленовато-янтарные глаза и кажущиеся прозрачными густые светлые ресницы.       — Ты красиво поешь, — добавила соседка.       Какое-то время назад Джесси перестала заморачиваться тем, чтобы искать себе друзей. Чтобы стараться. Порой она случайно сходилась с кем-то, порой эти друзья знатно её подъебывали, порой с ними действительно было весело. Но больше не старалась кому-то понравится, вот так отчаянно кому-то навязаться. Она безразлично дернула плечами и промолчала.       — Я пришла разогреть себе еду, — соседка махнула рукой за спину Джесси. Туда, где в углу стола стояла микроволновка с заляпанным, заваленным высохшими кусками еды стеклянным поддоном. — Пообедаешь со мной?       — А-а… — неопределенно протянула Джесси, а тогда честно призналась: — У меня пока ничего нет. Я ещё ничего не покупала и не готовила.       От её недельной карманной суммы уже ничего не осталось, а Джесси даже не успела нагрянуть в небольшой продуктовый внизу улицы. Где-то в её комнате завалялась пачка корейской вермишели быстрого приготовления, но ту она хранила на по-настоящему черный день. Сегодня же вечером она выходила на позднюю вечернюю смену в какой-то большой секонд-хенд недалеко от набережной, где за разбор мешков остро воняющего дезинфектором шмотья ей должны были сразу заплатить. А так, она планировала завтрашним утром наконец побеспокоиться о еде. Но это было завтра. Потому, когда соседка предложила:       — Я тебя угощу, — Джесси охотно согласилась.       Обедом оказались сухой, комками слипшийся рис и жесткое пересоленное мясо в густой подливе. Они забрались с ногами на разные диваны в гостиной, и какое-то время ели из поднесенных высоко к лицу разномастных тарелок, молча уставившись в телевизор. Тот, как успела за последнюю неделю выяснить Джесси, не выключался никогда. Она как раз раздумывала над тем, чтобы отложить тарелку — хоть очень хотела кушать, от соли во рту начинало неприятно пощипывать, а в горле пересохло, — когда соседка с пониманием сказала:       — Не очень вкусно, да? Это моя бабушка приготовила. Она…       — Бабушка?! — Перебила её Джесси. — У тебя в Брайтоне есть бабушка, а ты живешь тут?!       Честити невесело улыбнулась.       — Она старая уже. У неё серьезные проблемы со здоровьем, она почти не ходит и часто лежит в больнице. Так что… в этот раз ей опеку надо мной уже не дали.       — В этот раз?       Её светлое веснушчатое лицо потускнело, она уронила взгляд в мешанину мяса и риса в своей тарелке и с минуту молчала, а тогда глухо ответила:       — Моя мама — наркоманка. Иногда она держится, а иногда срывается. Бывали передозы, бывало — пропадала днями и неделями. Когда я была маленькой, бабушка забирала меня к себе. А когда они поссорились, начали приходить социальные службы. Раньше меня тоже передавали бабушке. А теперь…       Она поковырялась вилкой в своей тарелке, подцепила большой комок риса и отправила в рот. Джесси ещё с долю секунды смотрела на соседку, а тогда тоже принялась есть. Таких историй она слышала десятки и всякий раз испытывала одно и то же — немного полинявшую, обтершуюся, но всё-таки злость. Злость на родителей, злость на собственную мать. Многие из тех, кто, как и Джесси, были сиротами всю жизнь и не помнили своей семьи, имели эти нелепые розово-сопливые мечтания о том, как однажды отыскали бы свою маму, как она обняла бы их и какой замечательной стала бы их жизнь вместе. Джесси никак не могла понять, почему они забывали взять в расчет то, что когда-то у их матерей была жизнь вместе с детьми, они были рядом для бесконечного количества объятий, но матери выбирали исчезнуть. Иногда она безразлично молчала в ответ на эти фантазии вслух, порой резко их обрывала. Бывало, кто-то допускал, что их — в отличие от Джесси — любили, просто их мама умерла. Морк побывала во многих институциях, встречала многих сирот из других домов попечения и знала точно: вокруг по-настоящему любящих матерей и их осиротевших детей всегда были хоть какие-то хоть как-то любящие семьи. Такие дети не попадали в систему. Но что особенно выводило Джесси из себя, так это дети вроде Честити — при живых, забивших на них хуй предках они продолжали самоотверженно любить. Впрочем, в словах соседки сквозила очевидная обида. А потому злость не распылилась в безудержный гнев, лишь потрескивала тлеющим пониманием. И Джесси промолчала.       ***       Около трёх ночи — неизменно всегда и, сколько бы лет ни работал ночные дежурства, он не мог от этого отделаться — наползала сонливость. Настойчивая, незаметно делающая веки тяжелыми, подсыпающая в глаза разгоряченный песок, заставляющая беспрерывно зевать и мерзнуть, как бы тепло на самом деле ни был одет. Брайс мечтал о горячем водянистом кофе из «Макдональдса», сэндвиче с котлетой и яйцом и картофельный хешбраун из их меню завтраков. В такую позднюю пору в Брайтоне мало заведений с едой оставались открытыми. К счастью Спенсера, «Макдональдс» на Уэстерн-Роуд был круглосуточным и подавал завтраки с полуночи.       Он свернул с узкой Риджент-Стрит. Над крышами переулка по другую сторону Уэстерн-Роуд виднелась подсвеченная стрела строящейся башни с обзорной площадкой. В тишине и пустоте погруженного в глухой холод мартовской ночи города эта высокая труба, окруженная ярким свечением, казалась привидением. В погашенных витринах сетевых магазинов одежды столбычили темными тенями манекены. И дорога, и тротуары пустовали. Только на фоне подсвеченного рекламного щита на автобусной остановке виднелся силуэт, поджавший к груди колени.       Брайс притормозил и, опустив стекло, — внутрь влажно дунуло холодом — присмотрелся. К своему удивлению он узнал снизу подсвеченное экраном телефона лицо.       — Ты Джесси? — Останавливаясь напротив, спросил он. Она вскинула голову и несколько секунд её глаза растерянно шарили в мраке внутри салона патрульной машины. — Джесси, которая не Джессика — просто Джесси, без второго имени, Морк!       Тогда худое лицо вздернулось рябью узнавания и нахмурилось. Гнусавый голос протянул:       — Ну чё опять-то?       Вдобавок к мигающим синим маякам на крыше, Брайс рефлекторно ткнул кнопку аварийки, хотя в зеркале заднего вида не было даже отдаленного свечения фар. Машину — и его затуманенную голову — заполнило размеренное, убаюкивающее щелканье. Привстав на сидении, он высунулся в окно. Так сонливость немного отступила.       — Ты что тут делаешь? — Он сверился со своими часами. — В без пятнадцати три ночи?       — Автобус жду, — передернув острыми плечами под мешковатой курткой, буркнула девчонка.       — Ага. Наваливай!       Он протер уставшие глаза и подумал о том, что ему оставалось продержаться три часа. Всего три — самых сложных — часа и его смена заканчивалась. Сегодняшнее дежурство выпало спокойным, и ему вовсе не улыбалось ввязываться в это. Еще минуту назад он рассчитывал наестся и задремать, приткнувшись в каком-то тихом переулке. Но теперь не мог оставить эту девчонку сидеть здесь, светя своим телефоном. Брайс вполне отдавал себе отчет, что такая, как она, вполне могла за себя постоять, вот только не всегда уверенного голоса и надменного взгляда было достаточно. А потому он вздохнул и махнул рукой вперед.       — Вон через дорогу есть «Макдональдс». Я сейчас пойду туда перекусить. Ты можешь остаться тут мерзнуть. Или пойти согреться. Я тебя угощу.       Её синие глаза, кажущиеся в скупом освещении чернотой непроглядных океанических глубин, сузились.       — С чего вдруг такая щедрость?       Брайс видел по её лицу, по серости теней и по заостренности черт, что девчонка была слишком худой. Ему было знакомо это изможденное лицо. Ему были знакомы эти голод и осторожность, борющиеся во взгляде.       — Просто так, — ответил он, пожав плечами. И, не дожидаясь реакции, перенес стопу с тормоза на газ. Спенсер знал, что Джесси Морк придет, и не ошибся. Он успел припарковаться, сделать заказ и, забрав заставленный парующей едой поднос, сесть за стол, когда девчонка зашла, коротко оглянулась и, демонстративно лениво растягивая шаг, двинулась в его сторону. Она завалилась на диван по другую сторону стола, протянула руку, отломала кусочек от показывающегося из бумажного пакетика хешбрауна, вбросила в рот и торопливо прожевала. А тогда, уставившись на Брайса исподлобья, проговорила:       — Если ты за это на что-то рассчитываешь… Ну, типа, чтобы я тебе подрочила или ещё что — то пошел нахуй!       Молодчага, пронеслось в голове Спенсера, но вслух, отпив обжигающей горькой жижи из стаканчика, он сказал:       — Расслабься. Я не по детям.       — Мне шестнадцать! — Почти с обидой сообщила девчонка, отрывая ещё кусочек картофельной лепешки.       — Вот именно, — со смешком согласился Брайс и подтолкнул поднос ближе к её краю стола. Джесси Морк коротко посмотрела на него, будто убеждаясь в приглашении поесть, а тогда подхватила пакет хешбрауна и откинулась на спинку дивана.       Прожевывая сэндвич и запивая его кофейной горечью, которая — и он хорошо это знал — не подарит ему и капли бодрости, Брайс откровенно рассматривал девчонку. У неё были такие же, как и у него, покрасневшие от усталости, осунувшиеся глаза и запавшие под ними серые тени. Губы были сухие и треснувшие до подсохших алых комочков крови, шарик пирсинга под нижней шевелился и взблескивал в так движениям её челюсти. Руки были покрасневшие от холода, обветренные до белесой болезненной сухости кожи между костяшками. Спенсер не испытывал к ней жалости. В общем-то, никто из них — таких, как Джесси — по-настоящему этой жалости и не хотел. Даже если порой её принимали с притворной благодарностью. Это Брайсу тоже было знакомо не понаслышке.       Вдвоём они довольно быстро уделали всё съестное на подносе. Джесси Морк жадными глотками наполовину опустошила запотевшую бутылку холодной минералки. И как только опустила её, Брайс встал.       — Пошли, — скомандовал он. — Отвезу тебя домой, завтра в школу.       Девчонка, скривившись, мотнула головой. И осталась сидеть.       — Я не хожу.       — Пошли! — С напором повторил он. — Я купил еду. Ты выбросишь мусор и поставишь на место поднос.       И, повернувшись, не дожидаясь её реакции, пошел к выходу. Но по тому, как стукнула крышка мусорного бака в пустом зале, понял, что Джесси послушалась. Он позволил ей сесть на переднее сидение, и какое-то время они ехали в тишине, едва нарушаемой редкими приглушенными голосами из рации. А тогда Джесси Морк попросила:       — Дай десять фунтов.       Он скосил на неё взгляд. В тусклом свете уличный фонарей, слабо, ритмично по ходу машины проникающем в салон, она казалась старше и по-детски растерянной одновременно.       — На что? — Спросил Спенсер.       Секунду Джесси взвешивала свой ответ и тогда проговорила:       — На курево.       Брайс вздохнул. Пусть и оценил её честность, не хотел давать ей деньги на сигареты. Впрочем, знал, что, если не от него, то она получит эти деньги где-то в другом месте. И после того, что она сказала ему в «Макдональдсе», он даже думать не хотел о том, как Джесси могла раздобыть нужную ей десятку. А потому достал из кармана затертый бумажник, наугад вытянул оттуда банкноту, на просвет уличного освещения проверил её номинал и отдал девчонке. Её холодные пальцы коротко коснулись его, она помолчала, смяв деньги в кулаке, а тогда удивленно, почти с вопросительной интонацией сказала:       — Спасибо.