Что-то в тебе

      Честити исправно ходила в школу, а дома обкладывалась учебниками и тетрадями, и это заёбывало. Постоянно на предложение куда-то сходить и заняться чем-нибудь, она отвечала, что уроки закончатся не раньше двух или что ближайший час она будет занята. Джесси это бесило. Когда Честити пыталась поучительно затянуть:       — Если ты тоже будешь ходить в школу, тебе не будет так скучно, — Джесси лишь закатывала глаза и бурчала:       — Отъебись.       Апрель пришел в Брайтон темными тучами и выливающимися из них ливнями, густой зеленью пробившейся травы, молодой листвой на деревьях и распускающимся цветением. Джесси хотелось быть снаружи, лежать на лавочке в парке, смотреть в небо и пытаться понять, это облака парили сквозь подрагивающие кроны деревьев или её саму куда-то сносило. Ей хотелось гулять по влажному вязкому песку пляжа. Ей нравилось наблюдать, как на пирсе ближе к полудню начиналась жизнь: открывались киоски уличной еды и приторно манящего попкорна, с заграждений аттракционов снимали замки, включали музыку, зажигали бледно виднеющиеся в порой выглядывающем солнце огни. Чаек, выискивающих на дощатом полу кем-то уроненную картошку-фри и кусочек булки, разгоняли быстрые шаги грузчиков, балансирующих паллеты бутылок пива и минералки. Джесси хотелось кататься на велосипеде под возмущенное гудение автобусов ей в спину, когда она выскакивала под них на перекрестках. Ей хотелось бродить до вечера, ловя кожей первое несмелое тепло, наслаждаясь тем, что темнело всё позже.       Она теребила между большим и указательным пальцами край сигареты, сминая мягкую подушечку фильтра, но не закуривала. Чтобы позволить себе несколько часов аренды велосипеда в ларьке на набережной, ей приходилось отказывать себе в покупке сигарет, а так, она пыталась растягивать время между каждой скуренной. Джесси сидела на парапете возле запертых ворот католической школы и постоянно оглядывалась во внутренний двор, надеясь рассмотреть в толпе одинаковой зеленой формы — клетчатая юбка и свитер — рыжую голову. Сегодня Честити собиралась идти к бабушке, Джесси притарабанила для неё полный контейнеров рюкзак. Она повадилась ходить с соседкой в фиолетовый дом с салфетками на подлокотниках. По дороге она любила останавливаться у ограждения пастбища на холме за металлопрокатным заводом и любоваться конями. Сегодня она даже припасла морковь в надежде наконец подманить их ближе.       Она сидела, подталкивая языком пирсинг под губой, поддевая его нижними зубами, вращая металлический штырь в проколе. Этот пирсинг, как и дырку в носу, ей пробили длинной, обожжённой огнём зажигалки иглой в Саутгемптоне. Джесси едва помнила девушку с длинными острыми ногтями, ворочавшую во рту жвачку. Это было на попойке в квартире какого-то знакомого её друзей. Ничего не было видно в густоте сигаретного дыма, в распахнутые двери постоянно входили и выходили люди. Джесси была самой маленькой там, контрастно низкой и юной на лицо среди других девушек — ярко накрашенных, наманикюренных и на каблуках. Но никого это не смущало. Периодично кто-то сгребал её в сгиб локтя, притягивал к себе, подсовывал ко рту свой стакан, давая отхлебнуть обжигающе-приторной смеси алкоголя и колы, а тогда целовал или лапал. От всей намешанной слюны прокол под губой долго болел, был воспаленно-красным.       Честити слушала все эти воспоминания Джесси взахлеб, со смешавшимися в выражении лица восторгом и отвращением. Джесси веселило, как Честити избегала называть вещи своими именами и смущалась, когда это делала Джесси. И в то же время завидовала тому, насколько диковинным её прошлое казалось Честити, насколько надежно ту заслоняла от всякой грязи её бабушка. Наблюдая за бабушкой в дни их визитов, принимая из её покрученных пальцев парующую чашку сладкого чая с молоком, Джесси ловила себя на том, что ей было искренне жаль, что Честити вопреки отчаянным стараниям бабушки выпала в суровую реальность.       И было немного обидно за себя. Это щекочущее где-то в переносице, увлажняющее глаза чувство приходило к Джесси нечасто. Но когда накрывало, выбираться из-под приваливших злости, боли и отчаяния приходилось долго.       Честити расспрашивала её о многом, но тему родителей Джесси учтиво огибала. А если бы и спросила, Джесси не знала, что ответить. В то время как у других детей оставались хотя бы фотографии, у неё самой был только плед. Она хранила затуманенные обрывки воспоминаний из того зимнего вечера, преимущественно будто застывшие кадры: ступеньки, светильник на низком потолке, тонкий металлический ремешок наручных часов на кисти встретившей её медсестры. Джесси не помнила, почему её отвели в приемное отделение — была она больна или ранена; не помнила, кто её туда привёл или привёз: мама, папа, кто-то посторонний. Она даже не была уверенна в том, действительно ли ей было шестнадцать. Как и имя, возраст Джесси записали с её слов. Когда её спросили, сколько ей лет, она ответила — три. Днём рождения написали день, когда её оставили — 12 января. Она никогда его не праздновала, потому что, пусть и не помнила правильной даты, знала, что указанное в её бумагах — ложь. Джесси не знала, родилась ли в Портсмуте, или её туда привезли. Она и сам город теперь не очень помнила.       Честити расспрашивала и про легавого. Откуда Джесси его знала, как его звали, почему приехал поздним вечером, чтобы просто отвезти её в больницу, сколько ему было лет, приедет ли он ещё. На многие из этих вопросов Джесси не знала ответа. Почему он приехал, а не сказал самой съездить в больницу, как дылда, или вызвать скорую; почему дал ей ключи от своей квартиры; почему накормил тогда ночью, когда Джесси без сил на дорогу домой после перебирания и развешивания вещей в секонд-хенде сидела на остановке; почему делал всё это, когда, казалось, и впрямь не собирался её трогать — Джесси не имела понятия. Это и настораживало её, и вместе с тем наполняло каким-то светлым чувством: ни то благодарности, ни то надежды.       Сдавшись, Джесси вытянула из кармана зажигалку, сунула сигарету в рот и раскурила её, ладонью заслонив трепещущийся на сквозняке улицы огонёк. Сзади раздался приглушенный звонок. Она оглянулась. Прошло несколько минут, прежде чем в здании, выходившем фасадом на улицу, и большом, спрятавшемся глубже во дворе за парковкой и зеленеющими кронами деревьев, распахнулись двери, и начали выходить ученицы. Рыжие волосы, туго сплетенные в две тяжело опадающие на плечи и грудь косы, Джесси рассмотрела сразу. Она встала, подхватила с асфальта рюкзак и, закинув его на одно плечо, высоко махнула рукой.       ***       Пот стекал по висках и, просачиваясь в волосы, застревал там горячим надоедливым зудом. В конце подхода ноги ощущались уже лишь сосредоточием пылающего, готового отказать дрожания. Брайс заставил себя выжать два последних раза, затянул рычаг ограничителя и опустил — уронил — ноги с платформы. Он подхватил край футболки и спешно утерся. А когда опустил руки, снова поймал её взгляд на себе. В этот раз она не отвела глаза, и когда он ей улыбнулся, улыбнулась в ответ.       Расписание его дежурств обращало график посещения зала в некоторый хаос. В голове самого Брайса тот был четко структурированный: он приезжал в зал сразу после утренних смен, перед дневными он приходил около десяти утра, перед ночными приезжал к шести или семи вечера. Но, поскольку подавляющее большинство других в зале работали каждый день одинаковые часы, то и тренировались каждый раз в одно и то же временное окно. Потому, в зависимости от дня, компанию Брайсу составляли каждый раз новые люди. С некоторыми он успевал познакомиться, и порой они тренировались вместе. Бывали единицы тех, кого, казалось, он встречал в зале в любое время, даже если в выходной приезжал в совершенно случайные часы. Её он раньше тут не видел, но по тому, как выполняла упражнения, понимал, что новичком в тренажерном зале она вовсе не была.       Спенсер заметил её, как только вошёл, потому что три часа дня в будний день было окном некоторого затишья в спортзале, и помимо работавшего здесь тренера, готовившего коврик и гантели для своего клиента, самого Брайса и её никого не было. И потому что среди привычно темных футболок и шортов, она была одета в яркие, аппетитно обнимающие её ноги леггинсы и короткий белый топ. Он поглядывал на перелив мышц под светлой кожей её спины, на то, как в такт её шагам на беговой дорожке, раскачивались стянутые в высокий хвост пепельные волосы, и начал замечать, что и она смотрела на него. И взгляд её ему нравился.       Брайс уже давно заметил, что имел закореневший вкус в женщинах, что обращал внимание на определенный типаж. Светлые волосы, открытое лицо, приятная улыбка — всё это обращало его внимание. Но с течением времени, со взрослением, по мере того, как он всё глубже узнавал самого себя, всё меньше значения он придавал внешности и всё больше — наполнению. Для него было важно иметь с девушкой что-то общее, разделять интересы и хобби, какое-то увлечение: спорт, экстрим, любимый фильм, взгляд на основополагающие вещи. И одинаково важным для него было то, что он называл коротко — уют, но во что вкладывал много значений. Постепенно Брайс выучил, что не любил чувствовать себя натянутым, как тетива, в присутствии девушки, не любил переживать. Немного волнения и нетерпеливого ожидания встречи приятно щекотали его, но быть в напряжении постоянно ему не нравилось. Он ценил возможность помолчать, чтобы эта тишина не подразумевала обиды и недоговорки, чтобы она была обоюдно уютной, наполненной спокойным принятием друг друга. Но рассмотреть такую глубину с первого взгляда Брайс не умел. А потому продолжал вестись на светлые волосы и красивые лица, тратить время и усилия на свидания, узнавать девушку и раз за разом, будто заезженная пластинка, рассказывать что-то начальное, поверхностное о себе, а затем нередко вязнуть в неприятных выяснениях, почему всё заканчивалось. Каждый раз в конце он ощущал разочарование и усталость, почти готовность сдаться. Каждый раз, ловя заинтересованный взгляд, он загорался надеждой.       Брайс подождал, когда она закончит растяжку, медленно охлаждая мышцы, предусмотрительно вытрет за собой поручни беговой дорожки, лавку и гантели и вытянет из ушей наушники. А тогда подошёл.       — Привет, — сказал он, останавливаясь в шаге, избегая заступать собой проход между стеной и тренажером. Если работа его чему-то и научила, так это всегда учтиво относиться к личному пространству других и помнить, что то, что одному кажется симпатией и приглашением к сближению, для другого может быть вежливостью и угрозой. — Я тебя тут раньше не встречал.       Она обмотала белый провод наушников вокруг пальцев, и, просунув в петлю край, затянула их в узел. Улыбнулась:       — Я тебя тоже.       Брайс пожал плечами и оглянулся.       — Странно. Я тут занимаюсь уже лет пять.       — Да? — У неё были карие глаза, немного отливавшие чем-то янтарно-медовым, контрастные покрашенным блондинистым волосам темные брови и тонкие, поблескивающие влагой губы. — Я, конечно, тут не так давно. Всего месяца два, наверное. Но прихожу три раза в неделю. А тебя не замечала.       — Такое может быть, — кивнул Брайс. — Из-за работы я постоянно прихожу в разное время.       — Кем работаешь? — Она склонила голову набок, улыбка не сходила с её губ, на белоснежных зубах он заметил взблеснувший маленький камешек. Спенсер задумался о том, каким, интересно, чувствовалось прикосновение к этому необычному украшению губами или языком.       — Я полицейский.       Она сверкнула глазами.       — Ухты! Форма, наручники, пистолет, сирены, погони?       — Что-то вроде того.       Она переложила моток наушников из одной ладони в другую, протянула ему руку и представилась:       — Эйва.       Он ответил на пожатие.       — Брайс.       Кожа её ладони и пальцев оказалась шелковисто-мягкой. Её взгляд скользнул по его руке вверх от кисти к плечу, она кивнула подбородком и сказала:       — Красивые у тебя татуировки.       Брайс тоже коротко опустил глаза на черную вязь узоров. Для него это было не про красоту, для него это было про память о боли, везении, выборе и страсти. Для него это была ему одному понятная карта его жизни. Тут были самые страшные и самые счастливые моменты, залитые под кожу чернилами образов. Но рассказывать об этом Спенсер не собирался. Он объяснял значение своих тату всего нескольким людям: мастеру, с которым сдружился за все годы разрисовывания тела, просто потому что он должен был точно понимать, какого результата Брайс ждал; отцу, когда он замечал новый рисунок и задавал вопрос; и ей. Она любила повторять линии легким прикосновением пальца, любила слушать его голос. Но это было давно. С тех пор татуировок стало значительно больше, среди них была и напоминающая о ней.       Эйве Брайс кивнул, улыбнулся и сказал только:       — Спасибо. — Он разжал пальцы и забрал руку, прерывая их немного затянувшееся рукопожатие, и ответил комплиментом на комплимент: — Прости, но я не мог не заметить — ты в отличной форме. Ты спортсменка?       Она заливисто засмеялась, покачала головой и, коротко кокетливо прикусив губу, ответила:       — Ой, нет. Нет-нет! Я стоматолог. Вернее, через пару месяцев буду самостоятельно практикующим стоматологом. Заканчиваю свою интернатуру.       Они проговорили ещё несколько минут — ни о чём, а тогда Брайс спросил, когда именно три раза в неделю она приходила тренироваться, сказал, что в ближайшие недели им не выпадало снова тут пересечься, и предложил встретиться где-то за пределами тренажерного зала.       — Есть одно уютное местечко — бар «Сайдуайндер» недалеко от набережной.       Эйва согласилась, они обменялись номерами телефонов, договорились о дне, и она ушла, а Брайс вернулся к тренажеру.       Было даже что-то забавное в том, как легко теперь это давалось Спенсеру, и каким мучительным было общение с девчонками в школе. Он был застенчивым, подчеркнуто вежливым и уступчивым, лет до шестнадцати был исключен из всех мальчиковых компаний, а так, никогда не был частью подшучиваний и розыгрышей над девчонками. И некоторые из них порой воспринимали это как его симпатию к ним, а оттого либо вертели носом и начинали взбрыкивать, либо нагло пользовались его наивной добротой. Но большинство просто считывало это слабостью. К этому нередко примешивались расизм и издевательства над стилем жизни его родной матери. И, хоть как строго отец не приказывал, как ни пытался его образумить долгими вдохновляющими разговорами, как бы последовательно не вёл своим собственным примером, сохранять эту открытую доброту Брайсу было непросто. Порой он сдавался.       Всё изменилось, когда Брайс один из первых в классе вошёл в пубертатный период, и то, что он с детства постоянно занимался спортом, наконец начало приносить свои плоды. Спенсер, казалось, в одночасье вытянулся ростом, стал шире в плечах, мышцы на руках округлились до различимой под одеждой рельефности. Брайс перестал ходить к всегда коротко выбривавшего ему голову парикмахеру, к которому всю жизнь ходил его отец, он отыскал черного парня, который умел обходиться с его густыми кучерявящимися волосами. Ему потребовалось какое-то время, чтобы узнать себя таким — новым, красивым, популярным, чтобы научиться этим пользоваться. Вместе с этим пришло разочарование. Оказалось, что ничто из него настоящего — его воспитанности, его обходительности, его начитанности, его юмора — никому не было нужно. Вокруг него терлись, пытаясь перенять на себя немного его популярности, фальшивые друзья-парни, к нему жались, ведомые только его лицом и телом, пустые девушки. Брайс честно признавал, что какое-то очень непродолжительное время злорадно этим наслаждался, но очень быстро устал.       Теперь Спенсер привык. Он знал, что легко мог заполучить согласие на свидание от почти любой девушки, но сами свидания часто оборачивались его разочарованием. Впрочем, на Эйву у Брайса были большие ставки.