Что-то в тебе

      Брайс остановился на светофоре, ладонью протер заспанные глаза и протяжно, до щелчка в челюсти зевнул. Это был его выходной, — отсыпной после двух ночных дежурств подряд — и он предпочел бы не продирать глаза, как минимум, до десяти, но был четверг, и Эйве, у которой он ночевал, нужно было на работу. Брайс провалялся в кровати, пока она собиралась, а когда наконец встал и оделся, времени съесть приготовленный Эйвой завтрак не оставалось. Ей пора было выбегать, и он предложил подвезти её, но она отказалась — за ней всегда заезжала коллега. А так, Брайс остался предоставлен сам себе.       От квартиры Эйвы в самом центре ему было пара минут езды — лишь свернуть с Уэст-Стрит и подняться по Дайк-Роуд. И, дожидаясь, когда красный сменится зеленым, снова зевая, Брайс пытался решить: ему больше хотелось добраться домой и отрубиться или позавтракать. При мысли о еде в животе жалобно потянуло, и Спенсер толкнул рычажок поворотника в то же мгновенье, когда загорелся зеленый. На перекрестке он свернул на Уэстерн-Стрит, по Монпелье спустился к набережной и повернул обратно к центру. Порой Брайсу казалось, что — если бы не трафик и пешеходы — он мог бы ездить с закрытыми глазами. Он точно знал, что вдоль Кингс-Роуд выстроились преимущественно отели и туристические рестораны с морепродуктами, и что ближайшая парковка была под Ридженси-Сквер, но также знал, что всегда можно было приткнуться перед «Холидей-Инн», и сразу возле входа в гостиницу была открытая для завтраков закусочная, а через квартал была уютная кофейня. Едва та успевала открыться, за их яичными сэндвичами и густым кофе выстраивалась очередь сонных мужчин и женщин в элегантных костюмах с именными бирками на груди — ночных отельных администраторов.       Брайс нацелился туда.       Низкое утреннее солнце висело в беловатой дымке над водой, ветер дул сильный, солёный, но тёплый. Отчетливо ощущалась близость мая. Пешеходная набережная пока пустовала, только в ворота заграждения вокруг стройки смотровой вышки, пронзительно пикая, задом въезжал цементовоз. Вставая в хвост растянувшейся на тротуар очереди, Брайс подумал, что это было отличное утро, чтобы спуститься к пляжу и позавтракать там.       Он жил в десяти минутах отсюда, выходил сюда на пробежки, встречался здесь с друзьями и гулял с девушками, постоянно проезжал вдоль набережной во время патрулирования. Но удивительным образом это место продолжал воспринимать через призму своего детства — торжественным началом каникул. Брайсу было девять, когда отец и мачеха купили дом в пригороде. Официально тот был в черте города, но находился от центра так далеко, а дорога туда лежала с несколькими пересадками, что это называлось — поехать в Брайтон, к этому готовились как к путешествию.       Его возила Роуз. Мама. Ему потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть её так называть, ему порой до сих пор приходилось делать над собой усилие, чтобы не обратиться к ней по имени. Он любил её трепетной любовью, был близок с ней настолько, насколько, представлялось ему, другие дети были близки с их настоящими мамами, но порой произнести «мама» ему было трудно, будто он был обижен даже на само слово. Роуз была учительницей, а так, в середине июля каникулы наступали и для неё, и для Брайса. И пока отец продолжать работать в автомастерской, многие летние дни они проводили вдвоём в Брайтоне — в самом центре. Он помнил, как солнце и тень выплясывали внутри салона автобуса причудливым узором, когда тот проезжал мимо парка Престона и высокое жаркое солнце путалось в густых, заслоняющих дорогу кронах деревьев. Он помнил клетчатые скатерти, придавленные стеклом, на летней террасе кафе ниже по набережной, где подавали самые вкусные в его жизни рыбу и жаренную картошку. Он помнил, как они сидели на набережной аккурат там, где сейчас выгоняли в небо будущую обзорную башню, как он рассматривал изогнутые линии скелета старого западного пирса, как прислушивался к шепоту воды, омывающей старые ржавые сваи, как мама — Роуз — рассказывала об истребителе, упавшем на пирс ещё в 44-м году, и возникшем тогда пожаре. Он помнил липкость пальцев после ванильного мороженого в хрустящем сахарном стаканчике. Он помнил, как зарывался ногами в вязкий песок у самой кромки воды, и как набегающие волны игривой прохладой уволакивали его за собой. Для него всё здесь было пропитано обещанием чего-то светлого, захватывающего.       Купив кофе, сэндвич и миндальный круассан, Брайс вышел к пешеходному переходу и нажал кнопку вызывного светофора. И тогда увидел Джесси Морк. Она сидела на лавочке, обернутая к нему спиной, по другую сторону дороги, но он не имел сомнений, что это была она. Он узнал её по собранным в высокий узел русым волосам и по завившейся пряди, выбившейся у самой шеи и развевавшейся по ветру; узнал по поднятым на лавочку ногам и по руке с сигаретой, протянутой поверх колен; узнал по темноте повязанной вокруг шеи толстовки. Джесси сидела, всматриваясь в горизонт, заткнув уши белыми каплями наушников. Она коротко недовольно покосилась на Брайса, когда он опустился рядом, тогда ещё с полминуты, прищурившись, смотрела вдаль, а тогда, наконец, повернула к нему лицо и чуть громче, чем требовалось, оглушенная музыкой в наушниках, проговорила:       — Бля, та ладно? Опять ты?       Скомкав провод в кулаке, она выдернула наушники, и Брайс ответил:       — Это маленький город, Джесси. Особенно не в сезон. — Он опустил бумажный сверток с завтраком на лавочку между ними. Синий взгляд Джесси последовал за пакетом с размашистым логотипом кафе на боку. Брайс продолжил: — Что ты тут делаешь?       Двумя сжимающими сигарету пальцами она указала куда-то дальше по набережной.       — Жду, когда откроется прокат велосипедов.       — По-моему, в восемь утра в четверг ты должна ждать, когда начнется урок.       Она шмыгнула носом и недовольно выгнула губы, отчего металлический шарик пирсинга пошевелился и взблеснул.       — Я уже говорила: я не хожу в школу.       — Почему?       — А зачем?       Брайс осторожно отпил горячей кофейной густоты. Джесси поднесла сигарету ко рту. С минуту они помолчали. Тогда он спросил:       — В каком ты классе? В одиннадцатом?       — Ага.       Она отвернулась к воде, но снова коротко скосила взгляд на пакет. На том начало проступать жирной влагой темное пятно. Джесси сделала затяжку. Кожа туго обтягивала острые скулы, тенью западая на худых щеках. Линия челюсти была острой, шея была длинной и тонкой, казалось, лишь чудом удерживающей прямо голову и вес густой копны вьющихся волос.       Брайс поймал себя почти ляпнувшим банальность про экзамены, но промолчал и только раскрыл пакет, вытянул круассан и подал Джесси. Та едва заметно кивнула, жадно откусила большой кусок, слизнула с губы ссыпавшуюся ореховую крошку и стала спешно жевать. Спенсер тоже взялся за сэндвич. Несколько минут они ели, каждый рассматривая свою версию набережной. Того, что видел Брайс, больше не существовало — оно было перекрашено, отремонтировано, спрятано за забором. Ему было любопытно, что видела Джесси. Ему было интересно, займет ли эта набережная когда-то по-настоящему значимое место в её воспоминаниях, как это было у него. Ему вдруг захотелось узнать, были ли у неё вообще воспоминания столь же теплые и близкие сердцу. Но он снова промолчал. И только, когда они оба доели, поднялся с лавочки и сказал:       — Ану пошли.       Густая морская синева её взгляда коснулась его лица. Брайс ожидал, что она снова насторожится, как возле его квартиры. Джесси спросила:       — Куда? — Но метко швырнула смятую салфетку в урну, отряхнула руки и встала.       — Покажу тебе одно место, — ответил Брайс, и этого оказалось достаточно, чтобы она пошла за ним и села в машину.       Она молчала, когда Брайс поехал по набережной на восток и когда свернул от моря вглубь города. Промолчала, но с отчетливым вопросом во взгляде посмотрела на него, когда на перекрестке он свернул к выезду из города; молчала, когда он въехал в квартал постепенно редеющих домов и когда съехал с основного шоссе на узкую асфальтированную дорогу в полях. Когда давно вскопанная, с торчащими из неё сохлыми стеблями прошлогодних сорняков траншея, с местами прорвавшимся и завалившимся ярким сетчатым ограждением, тянувшаяся через луг по одну сторону дороги, вспорола асфальт и побежала вниз по склону с другой стороны, Джесси наконец не выдержала.       — Ты собираешься меня убить и где-то прикопать? — Голос её звучал шутливо, но пальцы, лежавшие на ручке дверцы, напряглись.       — Именно, — кивнул Брайс, а тогда засмеялся. — Я уже говорил, что никогда не трону тебя пальцем. И это правда.       — Даже если я захочу, чтобы тронул? — Зубы блеснули хищно. Брайс знал, что это была лишь задирка, такая же, как с тампоном. Но всё же ответил:       — Боюсь, у нас с тобой не такой вид взаимоотношений.       — А какой у нас вид отношений? — В её голосе звенело всё больше самоуверенной твердости, она заговорила с едва замаскированным под шутку вызовом.       — Скажем, друзья. Или можешь считать меня своим старшим братом.       — Папочкой? — Ядовито подсказала Джесси.       Он повернулся к ней и чуть дольше, чем было безопасно на узкой извилистой дороге, задержал на её лице прямой испытующий взгляд. Она его выдержала, но ехидная усмешка потускнела.       — Для такой роли я слишком молодой дурак, — снова глядя вперёд, ответил Брайс.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать пять.       — В Уэймуте я встречалась с парнем, которому было двадцать два.       — И сколько было тебе?       — Пятнадцать.       — Тебе следовало заявить на него в полицию.       И вдруг что-то изменилось. Будто в салоне поменялась температура, будто расчесывающий кустарники ветер развернул своё направление. Задиристость в тоне Джесси растаяла, оставив только горький осадок:       — В Уэймуте не было таких полицейских как ты.       Позже Брайс уже не очень точно помнил момент, в который понял, что они действительно сдружились. Но в это мгновение он отчетливо различил, как место настороженной, ощетинившейся, немногословной хулиганки заняла настоящая, искренняя Джесси. Он знал, что то сокровенное, ради чего Брайс привёз её сюда, теперь действительно можно было — имело смысл — ей доверить.       Боясь спугнуть этот момент, немного растерявшись, Брайс помолчал. А когда пауза начала затягиваться, сказал:       — Спасибо за вымытую посуду и вынесенный мусор. Это необязательно было делать, но я благодарен.       Джесси порывисто кивнула.       — Я больше не приходила.       — Знаю.       — Знаешь? — В вопросе этом зазвенело какое-то возмущение, даже подозрительность. И Брайс поспешил добавить:       — Ты не звонила. А я совершенно уверен, что, как мы и договорились, ты позвонишь перед тем как прийти.       Джесси замолчала. С минуту она исследовала его лицо, он буквально чувствовал её взгляд кожей, а тогда отвернулась в боковое окно. Брайс задался вопросом, говорил ли Джесси хоть кто-то, что верил в неё, доверял ей, что не сомневался в ней авансом. Обычно такие как она слышали совершенно противоположное. Брайсу было важно сказать ей это.       Как было важно привезти её сюда.       Прежде чем асфальтированная дорога упиралась в тупик, Брайс свернул с неё на тенистую грунтовку и снизил скорость. Он не был здесь уже очень давно. Он знал, что мать тут больше не жила, как знал и то, что единственное относительно светлое, что помнил об этом месте, давно перестало существовать. Но приехать в этот трейлерный парк было нужно. Здесь можно было найти ответы на много вопросов, начинавшихся с «зачем». Вопросов, в первую очередь заданных Брайсом самому себе.       ***       Сначала они заехали в небольшой лесок, между деревьев стали проступать белые силуэты трейлеров, а тогда снова начался луг, и на том без какой-либо очевидной системы оказался раскиданным целый городок домов на колёсах. Некоторые из них были новыми большими автобусами с выехавшими по боках раздвижными секциями, на самой вершине холма была выстроена целая череда небольших деревянных домиков с гамаками, повисшими на верандах. Но большинство трейлеров и фургонов здесь были старыми, чьи опоры и сдувшиеся колёса давно погрузли в землю; некоторые из них были обнесены невысокими заборами; между навесами над прячущимися под ними пластиковыми садовыми мебелями и воткнутыми в землю штырями были натянуты бельевые веревки; возле некоторых были припаркованы старые машины. В каких-то из этих небольших двориков виднелись детские качели и выгорелые пластиковые горки. А в самом низу холма, где-то намного дальше за пределами трейлерного городка, виднелась синяя гладь утреннего спокойного моря.       В пробивающейся траве пролегала выезженная колея, и Брайс какое-то время, огибая засыпанные камнями и битым кирпичом ямы, ехал по ней, а тогда свернул и покатился по извилистому проезду вниз по холму. Где-то на середине спуска, когда кромки воды уже не было видно за нагромождением белых прямоугольных коробок с зашторенными окошками, он остановил машину и с треском затянул рычаг ручного тормоза. С минуту он молча всматривался куда-то прямо перед собой, под темной кожей щеки, под неширокой линией бороды, повторявшей угол его челюсти, заиграли желваки. А тогда поднял с руля руку и указал на трейлер слева.       — Я жил тут в раннем детстве. С матерью.       Джесси выглянула в боковое окно. Автодом, на который он показывал, был старым, с горизонтальной желтой линией вдоль всего бока, лишь отдаленно напоминающей рисунок дерева. Это был прицеп на одной паре колёс, а потому по углам его равновесие поддерживали выстроенные столбиком разномастные кирпичи. Под выгорелым тканевым навесом с надорванным краем стоял накрытый клеенкой раскладной столик, на том, перевернутая вверх дном, была расставлена посуда. С провода, протянутого к трейлеру от ближайшего деревянного столба электропередач, свисала связанная шнурками пара старых кроссовок — метка дилера наркотиков.       Рассмотрев ту, Джесси снова обернулась к Брайсу и с удивлением на него уставилась. После недолгой паузы он продолжил:       — Мать оставила мне это. — Он повернулся так, чтобы Джесси могла видеть правую половину его лица и провёл пальцем вдоль росчерка шрама от глаза до линии волос. — Мне было пять, я рисовал что-то красками, неосторожно задел стакан, в котором полоскал кисточку, и тот опрокинулся, разливая воду на пол. Пол и без того был очень грязный. Мать была пьяной и не в настроении, она разозлилась. Она схватила стакан, надбила его об край стола и острым краем ударила меня по голове. — Лицо его заострилось, губы напряглись, вдоль высокого лба вздыбилась вена. Голос завибрировал сталью. Темные глаза остановились на грубо сколоченном деревянном крыльце трейлера, но взгляд тонул где-то намного дальше. — Кровь полилась ручьем, она разозлилась ещё больше. Я испугался и убежал. А когда вернулся уже ночью, в темной от высохшей крови одежде, с обработанным и заклеенным пластырем порезом, с залитым кровью и опухшим глазом, мать немного протрезвела. Она обнимала меня и просила прощения. Но потом била ещё не раз.       Брайс помолчал ещё с полминуты, тогда утер ладонью рот и упёр взгляд в Джесси.       — У моей матери не было надежды. У неё не было понимания, зачем: зачем стараться, зачем бороться, зачем быть ответственной за свои поступки, зачем делать непростой, но важный выбор. У неё была только обида на то, как жизнь с ней обошлась. И она просто существовала. Вредила себе и срывалась на мне.       Его слова вздыбили внутри неё забурлившую возмущением волну несогласия. Джесси была готова рявкнуть ему, чтобы пошёл нахуй, если собирался сравнивать её с жесткостью его мамки, чувствовала позыв выскочить из машины и разъяренно хлопнуть дверью. Но Брайс снова заговорил, и Джесси вопреки почти физически ощутимой потребности взбрыкнуть, не посмела его прерывать.       — А на месте того пожарища, — он посмотрел вперёд, махнул рукой на погнутый металлический каркас, торчавший из черной обгорелой груды. — Жила миссис Уоллес. Она имела несколько отсидок в тюрьме, у неё был безобразно провалившийся нос из-за того, что в молодости сидела на кокаине. Но для себя она точно имела ответ на вопрос «зачем». Она была доброй. Она часто прятала меня у себя, когда мать расходилась. И в тот вечер, — он коротко повел пальцем в сторону своего правого виска, — она увидела меня всего в крови, рыдающего на улице. Она привела меня к себе, вытерла кровь, обработала порез и долго меня обнимала и укачивала на руках, чтобы я успокоился. Не представляю как ей это удалось, но миссис Уоллес смогла связаться с моим отцом, служившим тогда в Азии. Вскоре он вернулся и забрал меня. И так один поступок достаточно упрямого человека, точно знающего, зачем, спас мне жизнь.       Он замолчал, и взгляд его, снова упершийся прямо ей в глаза, пробрался куда-то внутрь черепа. Мысли, вопросы, злость и даже какая-то обида перемешались будто во встревоженной воде. Джесси лишь молча смотрела на Брайса. Ей казалось, он ждал от неё какого-то ответа, а она путалась в вопросах, в видениях растерянного одинокого ребёнка, в злости на навредившую ему женщину, которая не заслуживала даже сухого «матерь», произнесенного Брайсом.       — Джесси, — заговорил он снова. — Сейчас твой маленький окровавленный мальчик, бродящий посреди ночи один — это ты сама. И тебе очень нужно отыскать внутри себя своё «зачем».       Она продолжила молчать, и Брайс отвернулся. Он снова завел двигатель и покатил машину вниз по склону. На ближайшем пересечении колей он развернулся и направился обратно в Брайтон.       Джесси сползла на кресле так низко, что коленями упиралась в бардачок. Она склонила голову на дверцу, протянутый через грудь ремень почти придушивал ей шею, а каждая неровность, мелкая вибрация машины подталкивали её опущенный на пластик дверцы висок, но она продолжала так полулежать до самой набережной.       Трагичные истории детства она слышала уже не раз, часто те оставляли её абсолютно равнодушной, часто она до едва сдерживаемой агрессии злилась на родителей и опекунов. Она никогда не пыталась перекрыть чужие карты своей историей, в той не было никаких козырей, её просто выбросили — конец. Но рассказанное Брайсом почему-то ощущалось чем-то важным. Наверное, в первую очередь из-за того, что она не ожидала такой боли в красивом взрослом мужике, по шее которого крался тигр, на поясе которого так эффектно висел в кобуре пистолет. Потому что прежде никто взрослый не оголял перед Джесси душу. И она совершенно не знала, что ему сказать. Рефлекторный порыв сострить в ответ она подавила, а больше в голову ничего и не приходило.       Брайс Спенсер привез её туда, откуда забрал. С кармана перед входом в высотку отеля Джесси видела, что прокатный ларек уже открылся и перед ним выстроились шеренгой велосипеды и самокаты. Она отстегнула ремень и потянулась к рычагу на двери, собираясь выйти и направиться прямиком туда, когда Брайс прервал их затяжную тишину:       — Предлагаю уговор. Месяц ты исправно ходишь в школу — я буду постоянно проверять это у Энн Гарретт. А если справишься, я выполню что угодно, что ты загадаешь. — И прежде, чем Джесси, ухмыльнувшись, успела съязвить, он добавил: — Пусть это будет что-то реалистичное. Что-то, что я в самом деле смогу купить или сделать. Подумай об этом.       Она кивнула и распахнула дверцу. Но ещё прежде чем поставила обе ноги на асфальт, знала ответ. Джесси кивнула вперёд, на видневшийся вдалеке волнистый рельеф горок и каруселей пирса. Тот манил её ещё с первого вечера в Брайтоне, со слов дылды о том, что Джесси сможет там гулять. Она уже успела там нагуляться и насмотреться, теперь ей хотелось попробовать.       — Если я месяц буду ходить в школу, — просто ходить, а не получать отлично по всем предметам, так? — ты сводишь меня на пирс. Оплатишь мне аттракционы. Все-все и столько раз, сколько я захочу.       Брайс улыбнулся, кивнул и, перегнувшись над подлокотником, протянул Джесси руку. В веселье на его лице она видела, что он собирался согласиться, уверенный в том, что выполнять не придется. Но взять Джесси на слабо было проще простого. Её можно было вынудить сделать почти что угодно, если это было на спор, что она не сможет. Чтобы доказать обратное, она готова была ввязаться в любую хуйню.       Наклонившись назад в салон, она потянулась и вложила руку Брайсу в ладонь. Он сжал её и сказал:       — Договорились. Ровно через месяц.