Что-то в тебе

      Во внутреннем дворике у входа в актовый зал был фонтанчик питьевой воды. Им редко пользовались, на переменках многие развалившиеся на лавочках или просто на тротуарной плитке ученики крутили в руках пластиковые бутылки воды, но Джесси манала платить за то, что в свободном доступе текло из небольшой стальной раковины. Она как раз закинула волосы на одно плечо и придерживала их ладонью, чтобы не мешали, а второй нажала на краник, наклоняясь к сводившей зубы ледяной струе, когда рядом кто-то остановился.       Это была её вторая пятница в школе, и за полторы недели она уже несколько раз едва не затевала драку. Дело было либо в самой Джесси, либо в том, что она новенькая, но к ней постоянно кто-то приёбывался. В какой-то момент Джесси была готова послать Брайса нахуй с его уговором, встать посреди урока, схватить наиболее приёбистую одноклассницу за её ядовитые патлы и впечатать рожей в стол. Джесси постоянно перепадало за то, как она одевалась, как выглядели её волосы, как она говорила, с кем водилась, где жила, как от неё пахло, как она смотрела и как безнадежно отстала от школьной программы. В этом всём тяжело было найти какое-то благородное «зачем», и Джесси уже хотела сдаться, но в ней взыграло банальное упрямство. Дылда звонила, и оказалось, что Брайс и в самом деле прицепился к ней, чтобы отслеживала посещаемость Джесси. И она собиралась доказать ему, что не на ту нарвался.       Сделав несколько небольших, покатившихся морозом по горлу глотков, Джесси утерлась тыльной стороной ладони и резко выпрямилась. Перед ней оказался долговязый парень в подвернутой оранжевой шапке, натянутой на верхушку головы.       — Чё?       — Ты Джесс? — Вопросом на вопрос ответил он. Его тусклый серый взгляд сполз по ней вниз, зацепился за носки конверсов и снова уткнулся в лицо. Она хмуро поправила:       — Джесси.       — Я — Арло.       — Ну и чё?       — Я слышал, ты записалась в хор.       Джесси шмыгнула носом и развела руками.       — Мне сказали, что надо куда-то записаться.       — Петь умеешь?       — Неа, я буду им разносить ноты и делать массаж.       Оранжевая шапка хмыкнул:       — Там одни малявки.       Джесси повела плечами.       — Значит, буду менять им подгузники.       Оранжевая шапка снова хмыкнул и сообщил:       — Ты вчера не пришла на репетицию.       — Ага. Были другие дела.       — Приходи во вторник. Я хочу тебя послушать.       — Нахуя?       — Я барабанщик в одной группе. Мы делаем рок-каверы. Выступаем в пабах и барах.       И впервые с момента, когда он подошёл, Джесси действительно обратила внимание на то, что он говорил, а не думала над тем, как тупо было в начале мая расхаживать в шапке. Она присмотрелась к его лицу, и то оказалось небольшим по сравнению с его худым вытянувшимся ввысь телом, похоже, ещё даже не тронутым щетиной. Черная футболка с ярким принтом группы «Лед Зеппелин» свисала с острых плеч, из одного из множества карманов на его широких белых штанах торчали барабанные палочки.       — Нам нужна солистка, — добавил он.       — А куда делась ваша предыдущая?       Оранжевая шапка дернул плечами.       — Сейчас поёт наш гитарист. Но большинство баров хотят, чтобы была девчонка.       — Там что-то платят?       — Ну да.       — Тогда я приду во вторник.       Он кивнул и ушёл, а Джесси подумала, что, даже если бы оранжевая шапка ответил, что они выступали просто ради возможности сыграть, она всё равно бы согласилась.       Музыка, пожалуй, была единственным, что Джесси умела и что по-настоящему любила. В Саутгемптоне она пела в церковном детском хоре, и хоть их репертуар был далеким от предпочтений самой Джесси, она любила быть его частью. Её любимой сказкой на ночь было воображать в малейших деталях маленькие моменты жизни, если бы она когда-нибудь стала большой звездой. Джесси нравилось представлять, как выглядела густая толпа слушателей со сцены, нравилось придумывать себе костюмы для концертов, нравилось фантазировать о том, как за кулисами к ней подходили бы фанаты и просили бы фото и автограф, и о том, как её голос звучал бы из радио. Это всё, конечно, было для неё несбыточно, но Джесси не испытывала грусти. Так, будто иметь эту придуманную версию себя в голове уже было достаточно.       Она пела, сколько себя помнила. Она пела даже в приемном отделении в Портсмуте, когда медсестра спросила её, чем ей нравилось заниматься и предложила карандаши и тетрадь, но Джесси ответила, что любила музыку. Что именно она тогда спела, стерлось из её памяти, но отчетливо врезалось то, какими глазами смотрела на неё медсестра, слушая переливы её голоса. И почему-то запомнился белый яркий квадрат потолочной лампы в коридоре.       Так что во вторник она действительно пришла на репетицию школьного хора. Та проходила в актовом зале — большом помещении с невысокой сценой, обрамленной черными кулисами, с большими зашторенными окнами и с поскрипывающим паркетным полом. В углу стоял накрытый чехлом рояль, по периметру стопками по несколько штук стояли пластиковые стульчики, а под стену напротив сцены была сдвинута разъезжающаяся конструкция амфитеатра с мягкими сидениями. Под потолком висели проектор и несколько рядов концертного света, по сторонам от сцены стояли массивные колонки. Стена у входа была завешана фотографиями учеников, выступавших на этой сцене. Некоторые из снимков казались ровесниками Джесси, а несколько — даже старше её. Едва школьный секретарь смогла застать Джесси на уроках, прицепилась к ней не столько с требованием объяснить своё отсутствие два последних месяца, сколько с целью записать её в какой-нибудь из школьных творческих кружков. Похоже, в этой школе имели к этому какую-то особую страсть.       Хор оказался небольшим — два десятка преимущественно девчонок из класса седьмого или восьмого, все не старше лет двенадцати. Джесси отличалась от них ростом, видом и, в первую очередь, голосом. Она видела на лице приземистой руководительницы хора замешательство: Джесси вроде и понравилась ей, и вместе с тем не вписывалась в привычное разделение и звучание хора.       Арло тоже пришёл. В тех же белых штанах с барабанными палочками в низком широком кармане, но в черной футболке «Гуано Эйпс» с выползающим из-под названия группы красным муравьём и в фиолетовой подвернутой шапке. Вместе с ним пришёл ещё один парень, и, судя по тому, как недовольно кривился, был тем самым поющим гитаристом. Они просидели всю репетицию, а когда та закончилась, и мелкие из хора, разбившись на толкающиеся и кокетливо оглядывающиеся на фиолетовую шапку группки, двинулись к выходу, Арло и второй подозвали Джесси к себе. Они отвели её в музыкальный класс в соседнем с актовым залом крыле — тесную комнату с обнесенными звукоизоляционными панелями стенами, наполовину занятую большим стеллажом, заставленным черными футлярами музыкальных инструментов: гитары, скрипки, аккордеон. Посередине стояла поблескивающая медными тарелками барабанная установка. На большой пластиковый ящик, заваленный микрофонами и свертками проводов, опиралась бас-гитара.       — Закрой дверь, — буркнул гитарист Джесси, вошедшей последней.       К наклеенной на ту панели висел, проткнутый разноцветными кнопками, размашисто от руки написанный график. Почти все слоты в нём — понедельник, среду и пятницу по несколько часов после уроков — занимало «репетиция «Collapse of Tomorrow» (Краха завтрашнего дня).       Джесси прыснула:       — «Крах завтрашнего дня» — это типа вы?       — Это типа мы, — недовольно отозвался гитарист. — Тебе что-то не нравится?       Джесси хохотнула, но только вскинула ладони и промолчала. На самом деле ей всё нравилось. На самом деле, она поймала себя на том, что хотела попасть в «Крах завтрашнего дня», потому что ей было очень интересно. Потому что в этой комнате сердце её вдруг начало биться чаще.       Гитарист нахмурился на неё, а тогда крутнулся к фиолетовой шапке. Тот как раз присел к стопке бумаг, рассыпавшейся на застеленном пыльным ковром полу.       — Арло, она в выпускном классе.       Фиолетовая шапка кивнул:       — Я знаю.       — Она уйдёт в июле, и что тогда?       Фиолетовая шапка вытянул листок, сверился с ним и выпрямился. Гитаристу он ответил:       — У нас не очень много вариантов, знаешь? — А тогда подошёл к Джесси и протянул листок ей. — Давай попробуем это.       Она заглянула в тот и покачала головой:       — Я не умею читать ноты.       — Не умеешь? — Задохнулся гитарист с таким искренним негодованием, будто Джесси клялась им в том, что была профессионалкой, а они сами являлись легендами сцены. Она скривилась ему и почти рявкнула «отъебись», но сдержалась и вместо этого сказала:       — У меня хороший слух. Я могу подстроиться.       И прежде чем гитарист успел ответить что-то ядовитое, фиолетовая шапка потянулся к бумаге и предложил:       — Тогда спой что-то сама. Что угодно.       Джесси одернула руку и снова опустила взгляд в листок. Это была ксерокопия от руки написанных нот, под каждым нотным станом, усеянным жирно обведенными точками, тянулись поделенные на слоги коряво написанные слова. Джесси пробежала их глазами, а тогда вскинула взгляд на фиолетовую шапку и снова хохотнула:       — Бритни Спирс? Серьёзно?       Он повёл острыми плечами, муравей на футболке пошёл волнами.       — Мы делаем рок-версии попсовых песен. Это наибольше заходит.       — Ага, — хмыкнула Джесси, снова скривилась надутому гитаристу, а тогда сказала: — Ладно. Тогда играйте.       Два часа пролетели незаметно. Они попробовали три разные песни, к каждой из которых был почти бесполезный для Джесси от руки расчерченный и исписанный листок; каждую из которых сначала исполнял гитарист, а тогда Джесси несколько раз пела с ним, и в конце несколько раз — сама. Тяжесть микрофона была незнакомой её ладони, но приятной. С непривычки рука устала удерживать тот возле лица, мышцы предплечья и плеча ныли, отдавая даже в ребра, но Джесси упрямо продолжала. Несколько раз она даже украдкой поглаживала большим пальцем согревшееся от её дыхания металлическое плетение сетки. Так, будто пыталась приручить микрофон, так, будто это с ним, а не с двумя пацанами, должна была договориться, чтобы попасть в группу. Так, будто извинялась, что не совсем понимала, что делала.       Когда они вышли из музыкального класса во внутренний дворик, солнце висело уже низко, множась в больших окнах густой вечерней оранжевой краской. Джесси жадно набросилась на питьевой фонтанчик, а затем рефлекторно потянулась к пачке сигарет, но вовремя рассмотрела в глубине коридора за распахнутыми дверями соседнего крыла силуэт учителя. Фиолетовая шапка вышел вместе с ней, гитарист отстал, складывая свой инструмент в устеленный красным атласом чехол.       Арло, сунув руки в карманы, глубоко вдохнул, оглянулся по опустевшим лавкам, а тогда сказал:       — Ну… ты классная.       — Ага, — невнятно протянула Джесси. Ей хотелось растянуться в улыбке, но она упрямо удерживала губы плотно сомкнутыми.       — Жаль, что ты в июле уйдешь, — продолжил фиолетовая шапка.       Тем майским ранним вечером, исключительно в шутку, не особо взвешивая реальные шансы этого, не представляя, что предрекала будущее, она ответила:       — Меня могут оставить на второй год. Так что…       — Чего так? — Отозвался, вскинув брови почти под загнутый край шапки, Арло.       — Я плохо учусь и много пропускаю. Это моя вторая школа за этот год.       — Из какой школы тебя перевели?       — Из Уэймута.       — А-а… Твои предки часто переезжают?       — У меня их нет. Предков. Я живу в доме попечения.       На небольшом лице, кажущемся идеально круглым из-за спрятавшегося под шапку лба, отразилась растерянность и даже испуг. Барабанщик почесал бровь и невнятно выдал:       — А… ну… блин, сожалею.       — Та не надо, — отмахнулась Джесси.       С черным длинным футляром, тяжело перевешивающим так, что ему пришлось опустить противоположное плечо и наклониться всем телом, во двор вышел гитарист. Он остановился возле них, вертикально поставил футляр на землю и, опершись на него, кивнул Арло, а тогда заговорил к Джесси:       — Приходи завтра в четыре. Будет ещё клавишник. Порепетируем. — И снова посмотрел на фиолетовую шапку: — Пойдём? Мои уже приехали.       Арло кивнул. Они двинулись в сторону главных ворот, но через несколько шагов он оглянулся и предложил:       — Джесси, может, тебя подвести?       Гитарист недовольно на него покосился. Она покачала головой. Ей не терпелось выйти через задние ворота, пробраться достаточно далеко между не огражденными футбольными полями и закурить. Фиолетовая шапка улыбнулся:       — Тогда до завтра.       ***       Когда диспетчер сообщила, что в Холлингбери Парк массовая драка — не меньше трёх десятков школьников — Брайс готов был поставить деньги на то, что среди них была Джесси Морк. Но когда прибыл на вызов, совсем не ожидал увидеть её в самом сердце этого всего. На краю парка, уже почти на тротуаре действительно кишело старшеклассниками, многие из которых вытягивали над головами нацеленные в эпицентр телефоны с включенными камерами. Но дрались только двое девчонок.       Брайс как раз выехал с Белфур-Роуд, когда одна из них — крупная девица с растрепавшимся высоким хвостом огненно-красных волос — вывалилась на проезжую часть и неловко рухнула на четвереньки просто на асфальт. Приближавшаяся легковушка возмущенно загудела клаксоном и до истошного скрипа колодок затормозила. Во второй девчонке, вытолкнувшей красноволосую с тротуара и замахнувшейся ей вслед, Брайс сразу признал Джесси. Острое лицо, заткнутые за ворот футболки русые волосы, низко, свирепо опущенные брови и оскал стиснутых зубов.       Мимо Брайса проскочила, взблескивая синими маячками и надрывно завывая сиреной, другая патрульная машина. Она ткнулась мордой на тротуар и резко остановилась, напугав бросившуюся врассыпную толпу. Патрульный констебль, выскочив из машины, бросился к красноволосой и Джесси, снова сцепившимся просто посреди полосы. Он оттолкнул первую, отчего та снова заточилась, но быстро вскочила на ноги и бросилась поперёк дороги на другую сторону. Морк дернулась следом, но патрульный будто крюком, зацепил её рукой, дернул назад и, подсекая ей ноги, опрокинул навзничь. Светлый затылок по инерции ударился об асфальт. Одним сильным толчком из Джесси вытолкнуло воздух, она поморщилась и застонала. Слабо попытавшись поднять к голове руки, она перекатилась на бок. Он ухватил её кисти, готовый опрокинуть её лицом в асфальт и заломить руки, когда наконец подоспел Брайс.       Плечом отталкивая его, Спенсер рявкнул:       — Ёб твою мать, Фред! Нельзя полегче? Она же ещё ребёнок!       Отступив, но всё ещё пытаясь разогнуть и отвести вниз руки Джесси, Фред прокряхтел:       — Н-да? А сильная, как бешеный медведь!       — Отпусти её!       — Та она сейчас вырвется.       — Не вырвется. Отпусти! — Брайсу пришлось прикрикнуть и снова его оттолкнуть: — Фред!       И когда тот, наконец, разомкнул хватку, выпрямился и, переступив подогнутые коленями к животу ноги, отошёл, Брайс присел возле Джесси и заглянул ей в перекошенное от боли лицо.       — Эй, ты как?       Вместо ответа она засычала, а тогда снова протяжно застонала. Она перекатилась носом в асфальт, руками обхватила голову и прощупала свой затылок. Брайс тоже провел пальцами, проверяя, не рассек ли Фред ей голову до крови, но её кудри оказались сухими, лишь немного перепачканными дорожной пылью. Джесси всхлипнула и едва различимо кивнула. Брайс уточнил:       — Ты в норме?       И она простонала:       — Ага.       Он вскинул голову и оглянулся. Фред остановился на противоположном тротуаре и, уперев руки в бока, смотрел вслед далеко убежавшей красноволосой. Она устало замедлила шаг и всё оглядывалась через плечо. Вернись Фред в патрульную машину, смог бы догнать её через квартал, но тот, судя по всему, был удовлетворен и одной добычей.       Легковушка, едва успевшая остановиться перед выпавшей ей под колёса девчонкой, осторожно огибая их, тронулась с места. Седой мужчина за рулём обеспокоено выглянул в окно, и когда Брайс махнул ему, показывая ехать вперёд, спешно отвернулся. Джесси, присвистывая через стиснутые зубы, встала на четвереньки, с мгновенье продолжала упираться лбом в асфальт, а тогда оттолкнула себя руками и шатко встала. Брайс подхватил её за локоть и повёл к своей машине.       — Пристегни её! — Бросил ему в спину Фред. — А то сейчас снова ломанется.       — Не ломанется, — через плечо крикнул Спенсер и только крепче сжал руку Джесси. Она шла нетвердо, опустив голову, всё ещё подхватив затылок ладонью. Он открыл дверцу и помог ей сесть на заднее сидение, а когда она со вздохом откинулась на спинку и прислонила затылок к подголовнику, наклонился в салон, заглянул в её близкое лицо и проговорил:       — И какого черта ты вытворяешь?       Её синие глаза сосредоточили взгляд где-то ниже его головы, она смотрела из-под низко опущенных век, сквозь густые, почти бесцветные ресницы. Внизу её щеки, вдоль острой линии челюсти протянулись налившиеся красным воспалением три царапины. Угол нижней губы припух, и когда она заговорила, на внутренней стороне той и на нижних зубах показалась кровь.       — Она сама нарвалась, — ответила Джесси. Выгнув поясницу, она приподняла бедра над сидением, просунула руку в задний карман своих джинсов. Когда она снова села и разомкнула кулак, на грязной ладони оказались погнутое тонкое колечко и короткая штанга с двумя шариками на концах. Только сейчас Брайс рассмотрел, что в крыле носа и под губой пустовали точки проколов.       — Нарвалась на что — на то, чтобы её переехала машина? Джесси!       Она распахнула глаза и взревела с такой громкостью, что весь салон машины на мгновенье затопило звонкой вибрацией её голоса:       — Она меня заебала! Она заёбывала меня каждый ебучий день в этой ебучей школе!       И, так же внезапно, как начался, этот всплеск утих. Она обижено поджала губы, опустила взгляд и, морщась, принялась продевать колечко.       — А если бы машина не успела остановиться и сбила её или переехала? — Спросил Брайс. Она передернула плечами и коротко бросила:       — Похуй.       — Тебя могли бы посадить. Надолго.       — Пусть садят.       Брайс никогда не позволял себе такого, но в тот момент в нём взыграло что-то, чего он не успел осознать, только почувствовал набежавшей волной ярости. Он крепко подхватил подбородок Джесси и толкнул вверх, вынуждая её снова поднять на него взгляд. Он наклонился к ней так близко, что, фокусируясь то на одном, то на другом её глазе, рассмотрел тончайшие желтые нити в причудливых узорах вокруг зрачков. И процедил, поджимая губы, едва сдерживаясь от крика:       — Прекрати. Тебе всего шестнадцать, не так ты должна начинать свою жизнь. Научись рассчитывать свои силы. Научись думать о последствиях прежде, чем что-то сделать. — Взгляд её был полон ленивой презрительности, это вышибло из Брайса последние предохранители. Он встряхнул её голову, заставляя болезненно поморщиться, и прорычал: — Ёб твою мать, Джесси!       С минуту она, совершенно не двигая глазами, будто уставившись куда-то сквозь него, молчала, а тогда медленно моргнула, подняла руку и, цепко впившись в его кисть, сдернула его пальцы со своего лица.       — Тебе меня не понять, — сказала она, снова глядя в свою ладонь, прокручивая между подушечками пальцев металлический шарик на кончике серьги.       — Не понять? — Задохнулся Брайс. — Джесси! Посмотри на меня. Я черный. Ты, правда, думаешь, что меня не заёбывали всё время? В школе, где угодно?       Она коротко подняла на него твёрдый взгляд, но не ответила. Он ещё какое-то мгновенье простоял так, наклонившись в салон, а тогда выпрямился, захлопнул дверцу и оглянулся. Фред оказался рядом и уже какое-то время, похоже, слушал их перебранку. Кивнув подбородком на задний ряд, он спросил:       — Знаешь её?       — Ага.       — Сколько ей?       — Шестнадцать.       — А той? — Фред кивнул вслед красноволосой.       — Кажется, это её одноклассница. Так что, наверное, тоже шестнадцать.       — И что делать будем?       Брайс посмотрел в заднее окно. Джесси держала обе руки поднятыми к подбородку — похоже, продевала пирсинг. Он протяжно вздохнул. Какая-то очень маленькая, сейчас почти совсем заглушённая частичка его была рада, что Джесси умела постоять за себя, что делала это бесстрашно и отчаянно, даже когда противница была выше на голову и вдвое шире. Но преимущественно он чувствовал себя растерянным, разочарованным и немного неприятно пораженным. Тогда в трейлерном парке и на набережной после ему казалось, что между ним и Джесси наладилось какое-то доверие. Конечно, он совсем не знал её, не представлял, чем она жила, откуда пришла и какие демоны плавали в морской глубине её глаз, и подобные неприятные открытия были весьма предсказуемыми. Но совершенно неуместно он чувствовал, будто Джесси подвела его собственные ожидания от неё, его собственные надежды.       Он снова вздохнул и ответил:       — Отвезу её в участок. Пусть остынет.       Фред кивнул и сказал:       — Тогда я отчитаюсь, что мы тут справились, и что я свободен.       И они разошлись по машинам.       Всю дорогу до участка — какое-то нелепое дежавю маршрута их первой встречи — Брайс и Джесси молчали. Он поглядывал на неё в зеркало заднего вида, но ни разу не перехватывал её взгляд. Она сидела, обернувшись к окну, и всё время неспокойно подталкивала языком шарик пирсинга под губой.       В участке Зои бросила на Джесси недовольный взгляд из-под чёлки и, будто нарочно, оформляя, снова прицепилась к ней насчёт её имени — Джесси или Джессика. Впрочем, в этот раз не пыталась её стукнуть. Когда Брайс отвел Морк в камеру — она даже не обернулась и не проронила и звука, когда он сказал, что в конце смены её заберёт — и вернулся к дежурному посту, Зои хмурилась в монитор, всматриваясь в квадратик изображения из камеры Джесси.       — Присматривай за ней, — сказал Брайс. — Фред нихуёво приложил её головой.       — Так ей и надо, — буркнула она.       — Зои! — Прикрикнул он, и она обижено выгнула рот. Сегодня — сейчас — у него не было терпения на её заёбы. Бывали люди, которые категорически не подходили для того, чем занимались. И Зои была ярким примером. Он добавил тише, дробя каждое слово: — Присмотри. За ней. Пожалуйста.       Она недовольно скривилась, но кивнула и скосила взгляд обратно на монитор.       Уже перевалило за десять вечера, когда Брайс отпёр двери камеры. Джесси спала, свернувшись на тонком продавленном матраце, закинув предплечье на лицо, заслоняя глаза от режущего яркостью холодного флуоресцентного света. Он зашёл внутрь, подошёл к лежанке, подвинул ноги Джесси и сел рядом. За прошедшие несколько часов он много думал о ней, снова и снова прокручивал в голове её слова и в какой-то момент отчетливо понял, что её тихое:       — Тебе меня не понять, — вовсе не касалось травли в школе. Что это было о том, что никто никогда не был на стороне Джесси. Что она была такой — быстро вспыхивающей и бесконтрольно извергающей ярость, — потому что это был её единственный способ выжить. Потому что никто другой за неё не заступался. Это помогло Брайсу остыть. Он твёрдо решил, что теперь он всегда будет на стороне Джесси.       Она пошевелилась, и он спросил:       — Как голова?       — Нормально, — хрипло ото сна пробормотала она. Рука сползла с глаз на лоб, веки приподнялись и, прищурившись, Джесси посмотрела на Брайса. — Ты на меня злишься?       — Уже нет.       — Аттракционы отменяются?       — Нет, Джесси. Ничего не отменяется. Аттракционы, то, что ты можешь пользоваться моей квартирой; то, что можешь мне звонить в любое время, если тебе понадобится помощь — абсолютно всё остается в силе.       Она кивнула, выпрямила за его спиной ноги и, тихо заскулив, потянулась всем телом.       — Пойдём, — сказал Брайс. — Отвезу тебя домой. Там твоя подружка переживает, где тебя носит.       Джесси привстала на локтях и наморщила лоб.       — Честити? — Уточнила она. — Как она до тебя добралась?       — Она позвонила Энн, а уже Энн добралась до меня.       Джесси хмыкнула:       — Так теперь она просто Энн?       Брайс осклабился ей:       — А что, ты ревнуешь?       И ему в спину пришелся слабый толчок коленом.