Что-то в тебе

      Секонд-хенд на Уэстерн-Роуд закрывался для посетителей в восемь, и хоть, когда её брали на работу, Джесси сказали, что приходить нужно было аккурат к закрытию, за два месяца работы там она выучила, что так впустую просиживала там целый час. После закрытия проводили инкассацию, для которой всех, кроме старшей по смене и хмурого мужика со спортивной сумкой, выгоняли в задний дворик. Иногда просто во время инкассации туда въезжал грузовик, с которого под черный выход сгружали огромные тюки, тесно набитые шмотками. И так сама работа начиналась не раньше девяти. А потому Джесси выходила из дома в половину девятого вечера, садилась на 49-й или 48-й автобус, которые ходили просто из-под дома до Дайк-Роуд или Уэстерн-Роуд, откуда оставалось несколько минут пешком.       Завозы происходили по понедельникам, а так, в три последних вторника наутро Джесси нужно было идти в школу. В секонд-хенде они редко заканчивали раньше двух ночи, автобусов уже не было, и Джесси приходилось целый час добираться пешком. До уговора с Брайсом она порой сворачивалась где-то на остановке или на набережной и дремала, пока около пяти утра на маршрут не выходил первый транспорт. Но теперь ей нужно было поспать — забыться хотя бы на несколько часов — перед ранним подъемом и сорокаминутной дорогой в школу.       Джесси не знала, почему это заняло у неё так много времени, но о том, что Брайс Спенсер жил где-то на Дайк-Роуд, она вспомнила только через три недели. Она сверилась с картой, и от его дома до школы всё равно было полчаса езды автобусом, но зато от секонд-хенда всего несколько минут хода. В девять вечера, закуривая сигарету под заполняющими колодец внутреннего дворика глухими ударами тяжелых тюков, вываливающихся из грузовика на асфальт, она позвонила «Брайсу Спенсеру (полиция Брайтона)».       Он ответил быстро, после двух гудков:       — Алло?       — Можно, я приду сегодня переночевать?       — Приходи.       — Но я буду поздно. После полуночи.       — Ладно.       Она вошла в калитку жилого комплекса, все окна которого были темными, и светились только невысокие фонари, торчавшие из газона вдоль выложенных плитами тропинок, когда треснутый экран её телефона показывал 4:17. Джесси прокралась по подъезду к двери 1-В и как можно тише, двумя руками направляя ключ в замочную скважину, отперла дверь. Она ожидала увидеть погруженную в тихую темноту квартиру, уже нащупала в кармане мобильный, чтобы им подсветить себе дорогу через коридор к дивану. Но двери напротив входной, ведущие в спальню, были распахнуты. Там горел свет. Из приоткрытых дверей ванны в темноту коридора тоже падал прямоугольник света. Оттуда шагнул Брайс. В одних шортах, босиком и с голым торсом, с тонкими косичками, распущенными из пучка, свисавшими вдоль лица к плечам, с немного помятым ото сна лицом и с воткнутой в рот зубной щеткой. Он цепко осмотрел затаившуюся на пороге Джесси и, столкнув щетку в угол рта, хрипло проговорил:       — Я думал, ты уже не придешь.       Джесси ответила:       — Я думала, ты спишь.       — Мне на работу.       — Ага, — глухо отозвалась Джесси. Она вошла в коридор и повернулась, чтобы закрыть двери. Из пальцев выскользнули ключи и с металлическим звоном упали на пол. Джесси подобрала их, толкнула двери, а когда обернулась, Брайс хмуро её рассматривал. Вытянув зубную щетку, он нацелил её в Джесси и строго спросил:       — Ты пьяная?       В Джесси болтались только чашка фруктового чая и несколько сухих печеней, которыми их угощали во время перерывов. И ещё горло горько саднило от нескольких скуренных сигарет. Она уже давно не пила, и в ответ возмущенно фыркнула:       — Нет. Я работала всю ночь.       — Работала где?       — В секонд-хенде на Уэстерн-Роуд помогала разбирать вещи.       Брайс с мгновенье помолчал, будто прицениваясь, верил ли ей, а тогда кивнул, сунул щетку обратно в рот и сказал:       — Ладно. Проходи. Я сейчас приготовлю завтрак.       Джесси умостилась на диване, подняв и подтянув к себе ноги, взяв из предусмотрительно оставленной стопки постельного белья плед и укутавшись в него. Створка большого окна, выходившего во внутренний дворик, была распахнута. Заканчивался май, воздух ощущался свежим, пропитанным влажной прохладой. В такт легким дуновениям сквозняка по стеклу билась пластмассовая цепочка жалюзи.       Когда Брайс вошёл в комнату, на нём оказалась белая футболка с темным силуэтом, который сёрфил по радуге на груди, и Джесси провела его взглядом с некоторой грустью. Ей хватило короткой минуты в коридоре, чтобы заметить, каким подкачанным был его торс, как тень западала под бугрящимся рельефом пресса и груди, как широко расходились мышцы спины. Она успела увидеть, что кравшийся по шее сзади тигр не был его единственной татуировкой, что те усыпали его грудь, сползали по рукам до самих кистей, вокруг ног тоже плелись узоры. Она надеялась, что ей выпадет шанс рассмотреть его вблизи, но Брайс решил спрятаться от неё. Это разительно отличалась от того, к чему привыкла Джесси. Парни в её окружении, если имели нательные рисунки или хоть какой-то спортивный рельеф, предпочитали выставлять их напоказ: носили оголяющие плечи и руки майки или весь тёплый сезон и вовсе ходили по пояс голыми, заткнув футболку сзади за резинку шортов.       Он шагнул в сторону кухни, открыл холодильник и, не оглядываясь, спросил:       — Ты яичницу будешь?       — Буду.       Брайс подхватил лоток яиц, в сгиб локтя, опирая о грудь, поставил бутылку молока, второй рукой подхватил помидор и, плечом толкнув дверцу холодильника, обернулся.       — А ты в еде не очень привередлива, да?       — А чего перебирать-то?       Она наблюдала за тем, как он разбивал яйца в шипящую маслом сковородку, как складывал половинки скорлупы в стопку, как тонкими кольцами нарезал помидор, как отмерял в медную турку перемолотый, заполнивший комнату густым орехово-шоколадным запахом кофе, и думала, что неожиданно для себя самой оказалась внутри окна, за нормальной жизнью в которых любила подглядывать, гуляя по улицам. Брайс готовил завтрак, она бесцельно щелкала пультом без особой надежды найти по телевизору что-то достаточно терпимое, чтобы оставить включенным на фоне. Опертым об батарею стоял велосипед, на плите густо бурлил кофе, на книжном стеллаже стояли фотографии, запечатлевшие яркие моменты из жизни, и этим ранним утром Джесси остро как никогда прежде захотелось быть частью такой жизни. Пусть всего на час, пусть впущенной согреться бродягой, пусть будучи ему абсолютно никем, пусть будучи ему совершенно равнодушной, Джесси захотела побыть частью жизни Брайса. Той, где были такие завтраки, путешествия, книги на полках, его свисающие к плечам тонкие косички.       Он принёс и подал ей тарелку: два тоста с потекшим расплавленным сыром и глазунья с помидорами на три подрагивающих жидких желтка. Поставил на стекло журнального столика парующую чашку чая. И сам тоже опустился рядом. Какое-то время они ели молча. Джесси давно не помнила такой свежей, обжигающей нёбо горячей домашней еды, и несколько минут жадно проглатывала тосты. А потом заметила, что Брайс повернулся к ней и внимательно за ней наблюдал.       — Чё?       — Ничё, — с улыбкой ответил он и поддел вилкой равномерную гладь белка. Когда Джесси жарила себе яйца, те обычно выходили сухой мешаниной с коричневой пригорелой пленкой внизу. Она проследила взглядом за плавным подъемом вилки, за тем, как сомкнулись губы Брайса, как он неторопливо зажевал. И призналась:       — Ты мне нравишься.       Он снова вскинул на неё темный взгляд. Он отломил от тоста кусочек, мокнул его в желток и отправил в рот, и только потом сказал:       — Правда? Чем?       Брайс нравился ей банально — внешне. Ей нравилась покатая линия его сильных плеч, ей нравились его густо-карие глаза, ей нравились его губы — она постоянно скатывалась на них взглядом, когда он говорил; ей нравилось то, как он сейчас пахнул — ментолом зубной пасты и сном, чем-то обволакивающе уютным. Ей было интересно, какими на ощупь были его туго сплетенные волосы. Но у Джесси был намного более честный ответ:       — Ты добрый. И внимательный. Ты видишь меня, когда все остальные стараются меня не замечать.       Брайс перестал жевать. Долгую минуту он всматривался в неё очень внимательно, и ей стало любопытно увидеть то же, что видел он. Ей хотелось понять, почему он так последовательно оказывался неравнодушным. Кого он видел перед собой: свой корыстный пока непонятный ей интерес, шанс на искупление? Джесси привыкла к тому, что к ней всегда относились с претензией, с недовольством, с опаской. Брайс же, даже разозлившись, оставался добрым. Там, где любой другой легавый двинул бы ей ещё несколько раз, он беспокоился о том, не слишком ли она ударилась головой.       — Ты мне тоже нравишься, — рассекая затянувшую мысли Джесси пелену, проговорил Брайс. — Ты настоящая. Очень колючая, но всегда верная себе.       Это была странная причина кому-то нравиться, но вслух Джесси этого сказать не решилась. Вместо этого она с улыбкой напомнила:       — К слову про верность себе. Скоро заканчивается месяц. Ты мне должен поход на аттракционы.       Он тоже улыбнулся и кивнул.       — Точно. В четверг и в пятницу у меня дежурства допоздна. Давай пойдём в субботу.       — Проведём там весь день?       — Проведём там весь день.       ***       Брайс был готов признать победой даже достаточно последовательное старание, но Джесси оказалась упорной. Она ходила в школу каждый день, посещала исключительно все уроки и, как сказала Энн Гарретт, даже записалась на внеурочные занятия. Он совершенно этого не ожидал, он был приятно поражен. Девчонка оказалась бойцом, и дело было вовсе не в том, что она ввязалась в драку, а в том, что не пугалась вызовов, изворачивалась в поисках способа добиться желаемого, а не просто плыла за течением. И это подкупало.       Солнце висело уже очень высоко, воздух был по-летнему горячим. Когда они сели в тени киоска и открыли возмущенно зашипевшие бутылки газировки, Брайс заметил на голых острых плечах Джесси прихваченную солнцем красноту. Без своих обычных широких джинсов Джесси казалась ещё тоньше. В коротком цветастом платье на бретелях, в выглядывающих из-под подола тугих шортах, похожих на неровно обрезанные леггинсы, она была очень худой. Остро выпирали ключицы, под светлой кожей аж до скрывающей небольшую грудь линии декольте просматривался рисунок рёбер; длинные худые ноги в тех же пыльных кедах, резко выпирающие колени, темные пятна синяков на щиколотках. Солёный влажный ветер сделал её русые волосы ещё кучерявее, несколько прядей возле лица выгорели до пшенично-золотого. Глаза посветлели, будто неглубокая морская вода в штиль солнечного полудня.       Они провели на пирсе уже почти два часа, и всё это время Джесси почти подпрыгивала от радости в очередях на карусели или в ларёк за хот-догами. Сзади раздался пронзительный вопль, Джесси привстала на лавочке и оглянулась. На краю пирса высоко взлетела стрела катапульты, и пристегнутый к сидению в ней парень на короткое мгновение зависания в самом верху замолчал, а когда, провернувшись, стрела устремилась вниз, снова тонко закричал. Сделав глоток и утерев рот тыльной стороной ладони, Джесси показала на катапульту и сообщила:       — Я хочу туда.       — Туда?! Ты не боишься?       Она повернулась к нему, и на её лице не было ни капли напускной бравады, сомнения, вызова — только искренний восторг.       — Боюсь, но всё равно хочу попробовать, — сказала она и снова поднесла ко рту бутылку, делая несколько спешных больших глотков.       Брайс прикипел взглядом к ритмичному шевелению под светлой кожей её шеи и вдруг очень отчетливо понял, что, будь Джесси хотя бы на три или четыре года старше, у него бы сейчас ёкнуло сердце. Будь это их свиданием, он бы из шкуры вылез, чтобы утянуть её к себе в постель. К самим аттракционам Брайс был равнодушен, но любил экстрим. Любил это будоражащее бурление адреналина в венах, любил ввязываться в то, что многих других вгоняло в ступор страха. Только сейчас он осознал, что подсознательно выбирал прогулку из бара сюда, на пирс, местом своих первых свиданий с девушками, потому что надеялся рассмотреть в их глазах тот же огонёк, который сейчас полыхал в синеве глаз Джесси. Потому что отвезти их на аэродром и уговаривать спрыгнуть с самолёта было нелепо. Потому что он искал кого-то, искренне разделяющего его страсть.       Джесси почти опустошила бутылку, снова утерла губы и обернулась к Брайсу. Сверкнув ухмылкой, она спросила:       — А что, ты испугался?       — Я испугался? — Брайс засмеялся. — Ох, Джесси, Джесси, Джесси. Ты совершенно ничего обо мне не знаешь.       — Ну ты же расскажешь?       — Расскажу, — кивнул он. — А ты мне о себе расскажешь?       Она передернула плечами и, прежде чем ответить, подтянула к себе свой рюкзак, достала оттуда сигарету и закурила.       — Рассказывать-то особо нечего. Всё, что я о себе знаю — неправда. Моим днём рождения вписали случайную дату, мне дали фамилию по бирке на пледе, который был у меня с собой. Меня бросили в Портсмуте, когда мне было три. И я благодарна, что не оставили где-то просто на улице, а отвели в приемное отделение.       — В больницу?       — Ага.       — Ты была ранена?       Джесси передернула плечами. То, как спокойно она говорила и как выглядела, как её взгляд продолжал увлеченно следить за скользящим по крутой петле американских горок вагончиком, шло решительно вразрез с тем, что означали её слова.       — Не знаю. Не помню. В моих документах почти нет бумаг с раннего детства, нет никакой медицинской карты с того раза. — И, совершенно не меняя интонации, она посмотрела на него и добавила: — Слушай, а что ты делаешь в пятницу?       — В пятницу на следующей неделе?       — Ага.       — Полдня отсыпаюсь после ночного дежурства, иду на тренировку по боксу…       Полным ответом было бы добавить: иду на свидание с Эйвой. Но Брайсу почему-то совсем не хотелось говорить об этом Джесси. Если быть совершенно откровенным с собой, Брайсу не очень хотелось об этом даже думать. Сразу вспыхнув, теперь он к Эйве заметно охладел. У них было немного общих тем для разговоров, она была скучной в своей последовательности, в своём однообразии. Эйва была настолько занудной, что отказывалась даже заказывать что-то новое из меню кафе и баров, так, словно там подавали что-то и впрямь экзотичное вроде червей или тухлой рыбы, а не несколько разновидностей пасты и бургеров. Эйве было диковинно слышать, что Брайс предпочитал тратить деньги на впечатления, а не купить новую машину. У них был неплохой секс, но и тот вовсе не был головокружительным, чтобы всё держалось на нём одном. Промежутки времени между свиданиями постепенно увеличивались, Эйва становилась требовательной, обидчивой и ревнивой. До пятницы была ещё почти неделя, а он уже искал достаточно убедительные, ещё не использованные отговорки.       — Почему спрашиваешь? — Добавил он.       Джесси снова сунула руку в рюкзак, достала оттуда и протянула Брайсу флаер паба «Фиддлерз Элбоу». Под названием жирным шрифтом значилось «Живая музыка по вечерам пятницы и субботы».       — Я буду выступать, — сказала Джесси. — Мы начинаем в девять.       — Мы?       — Музыкальная группа, в которую меня недавно взяли. Мы будем играть рок, — она усмехнулась чему-то в своей голове и продолжила: — Ну… попсу, которая звучит как рок.       — Ты играешь на каком-то инструменте?       — Я пою. Ты придешь? — Она заглянула ему прямо в глаза, и только с этим вопросом он различил в её взгляде контрастную её обычной равнодушной заносчивости уязвимость. Его удивило, насколько твёрдым был её взгляд, когда она говорила о том, как оказалась брошенной маленькой девочкой, и как очевидно в поисках поддержки она смотрела на него сейчас. Брайс улыбнулся и кивнул.       — Приду. А можно, я буду не один?       — Та конечно, — отмахнулась Джесси, сделала ещё одну глубокую затяжку, на мгновенье задержала и выдохнула дым, а тогда встала. — Ну что, пойдём на катапульту?       Брайс отозвался эхом её интонации:       — Та конечно.       И Джесси хохотнула.       «Фиддлерз Элбоу» оказался старым двухэтажным пабом с чёрным фасадом, затертыми и исцарапанными столами, на которых стояли свечки, воткнутые в бутылки брайтонского джина с застывшими подтеками воска на выпуклом стекле, и одинокие желтые розы, торчащие из пивных бутылок; с низкими потолками и потрескавшейся краской на стенах, завешенных старыми постерами и футболками старых футбольных клубов, взятыми в запыленные рамки; с резным деревянным баром, выпирающим в зал, будто нос корабля. Там наливали очень тёмный «Гиннесс», картошку фри подавали в стальных кружках, и большинство посетителей казались знакомыми между собой и с барменами завсегдатаями.       Брайс и Эйва опоздали. Он зашёл за ней в восемь, но она оказалась не собранной и не в настроении, так что какое-то почти выходящее за пределы его терпения время он потратил на то, чтобы её расшевелить. А затем она решила переодеться прямо перед ним, в одних трусиках низко наклоняясь за чем-то в шкаф, и Брайс не мог не поддаться на эту провокацию. Из квартиры Эйвы они вышли в девять, и когда шагнули в дребезжащие расшатанным стеклом двери паба «Фиддлерз Элбоу», тот был заполнен утробной вибрацией бас-гитары, рваным барабанным ритмом и зычным, глубоким женским голосом. Голос пел о том, что она поцеловала девчонку, и ей понравился вишневый вкус её блеска для губ. Брайс подумал, что, должно быть, выступление группы Джесси ещё не началось, потому что ну не могла такая поскрипывающая в унисон с басом гитары сила умещаться в худенькой Джесси. Но, когда они пробрались между занятыми столиками к бару, и его взгляду открылась втиснутая под старый камин сцена, обнесенная желтым тусклым свечением гирлянды, на той перед микрофоном стояла именно Морк. В том же цветастом платье, что и на пирсе в минувшую субботу, с лежащими на голых плечах волосами, с тонкими, выбивающимися яркостью вплетенных в них нитей, косичками между русых кудрей.       — Тут очень громко! — Уткнувшись ртом ему прямо в ухо, выдохнув горячую влагу, недовольно сообщила Эйва. Она остановилась посредине зала, Брайс подтолкнул её локоть в направлении бара и ответил:       — Я знаю, но я хочу их послушать.       Ими оказались три очевидных школьника и кажущаяся старше своих шестнадцати Джесси. К бесконечной стройности её голых ног прикипели взгляды большинства развалившихся за столами мужиков. Брайс напрягся.       Они втиснулись на тяжелые высокие табуреты, заказали бармену пиво и тарелку закусок, и Брайс, отклонившись за спину Эйвы, стал рассматривать пацанов из группы. Тот, что почти прятался за барабанами и низко натянутой на лоб оранжевой шапкой, казался самым рослым из них, но точно не старше Джесси. Бас-гитарист прятался за свисающими отросшими волосами и изредка поднимал голову к микрофону, чтобы подпевать. Тучный парень за синтезатором и вовсе вжимался в дальний угол, почти неразличимый из зала. Все трое казались теми, кто едва ли сами могли ввязаться в какие-то неприятности, и кто точно не смог бы постоять за Джесси, если кому-то вдруг вздумается встать с места, подойти к импровизированной сцене и начать её лапать.       Эйва поёрзала на табурете и отклонилась назад, закрывая Брайсу обзор. Выражение её лица снова было недовольным. Песня закончилась, и в коротко запавшей паузе перед вступлением новой, в которой голоса вокруг вдруг стали громкими, Эйва спросила:       — Мы пришли сюда просто послушать музыку?       — Вроде того. И попить пива.       — Я не люблю пиво.       Голос Джесси снова заполнил зал, в ещё негромких переливах мелодии она пела о том, что такой парень должен носить предупреждение. Брайс наклонился к Эйве.       — Ладно. Давай закажем что-то другое. Что ты хочешь выпить?       — Я не хочу тут быть. Мы долго ещё тут сидеть будем?       Брайс собирался просто заглянуть, поддержать Джесси, послушать песню, максимум — две. В флаере значилось, что «Крах завтрашнего дня» выступал до десяти. В изначальный план Брайса засиживаться так долго не входило, но раздражение забурлило в нём, требуя выхода, и он ответил, едва удерживая голос ровно:       — Мы будем тут до конца их выступления.       Эйва насупилась, но стала медленно потягивать пиво. Она молчала две песни, а тогда снова заслонила сцену от Брайса.       — Ты её знаешь?       — М-м?       — Ты же её знаешь, да? Их солистку! Мы пришли не просто послушать музыку, мы пришли послушать её? Ты глаз от неё не отрываешь, и она, кажется, поёт исключительно тебе, смотрит только на тебя.       В то же мгновение Джесси, вытянув долгую надрывную ноту, отвернулась от микрофона и, обернувшись к остервенело забарабанившему пацану в шапке, стала пританцовывать. Брайсу потребовалось глубоко вдохнуть и протяжно выдохнуть, чтобы выговорить спокойно:       — Да, я её знаю. И да, я пришёл её поддержать.       Эйва наморщила нос:       — На нашем свидании пришёл вместе со мной к какой-то левой тёлке?       Она дёрнулась в сторону, будто норовя соскочить с табурета. Брайс придвинулся к ней и спешно, крепко обнял, останавливая этот порыв к бегству. Близко наклонившись к её лицу, он сказал:       — Эйва, ей шестнадцать!       — О! Так тебя вообще не молодняк потянуло?       — Ты вообще себя слышишь?!       Она обижено отвернулась, демонстративно сбросив его руку со своей талии, и развернулась к нему спиной. В очередной раз в нём взыграла злость на самого себя, возмущение тем, что он не мог просто встать и выйти, оставив Эйву наедине со своей ядовитой подозрительностью.       Остаток выступления «Краха завтрашнего дня» они просидели молча. Эйва продолжала вести себя так, будто пришла не с ним, даже когда Джесси ступила с возвышения сцены и подошла к Брайсу.       Он сказал:       — Привет! Хорошо выступили!       Джесси с широкой улыбкой, настолько же счастливой, что и в субботу на пирсе, закивала.       — Сама в шоке, — согласилась она и, протянув руку к барной стойке, подхватила из алюминиевой чашки Брайса несколько оставшихся картофелин.       — Давай я вас познакомлю, — Брайс потянулся к Эйве и, обвив её талию, придвинул ближе к себе. Она обернулась и посмотрела с таким недовольством, что на очень короткое мгновенье, но очень выразительно на лице Джесси проступила агрессивная готовность обороняться. Но как только Брайс представил Эйву своей девушкой, лицо Джесси обернулось в искреннюю улыбку, и она весело сказала:       — Ой, ну меня вот так одним словом назвать непросто. Эйва, считай меня его непутёвой младшей сестрой. Что касается меня, Брайса беспокоит только, чтобы я ела и ходила в школу.       — И чтобы ты одевалась, — подсказал он. Джесси вскинула на него взгляд и в непонимании наморщила брови.       — Чё?       — Ты не можешь приходить в такие места одетой вот так. Точнее, настолько раздетой.       Дело было не только в платье, и том, как его легкая узорчатая ткань струилась вокруг её тонкой фигуры, и как много кожи она оголяла, но и в том, как густо были обведены черным глаза Джесси, отчего их морская синева сгущалась до темноты вечернего неба, как она двигалась перед микрофоном, как дерзко она пела весьма однозначно призывающие тексты.       — Ага, — передернула она плечами. — Можно я возле вас сяду?       Джесси взобралась на табурет возле Брайса, положила на затертое дерево столешницы пачку сигарет и яркий пластик одноразовой зажигалки и взмахнула рукой, подзывая бармена. А тогда наклонилась к Брайсу и негромко уточнила:       — Ты же сейчас не начнешь нудить насчёт того, что мне шестнадцать, и не станешь пугать бармена тем, что ты легавый? Могу я просто заказать себе пиво?       Он зацепился взглядом за то, какими пересохшими были её губы, и поймал себя на том, что — если уж предельно искренне — подумывал сделать именно так и настоять на том, чтобы Джесси подали просто кока-колу со льдом. Но он знал совершенно точно, что если не здесь, то она найдёт выпивку где-нибудь ещё. А потому просто кивнул.       Бармен как раз опустил перед ней запотевший бокал светлого пива со вспенившейся верхушкой, подмигнул ей и сказал, что это было за счёт заведения, когда сзади к ним подступил барабанщик в оранжевой шапке и, неуверенно кашлянув, окликнул:       — Джесси!       Когда она обернулась, взгляд пацана недовольно ткнулся в сигареты и пиво, а затем поднялся в лицо Джесси и растаял.       — Предки Такера приехали. Идёшь?       Джесси быстро скосила взгляд на Брайса, оглянувшегося поверх плеча, и помотала головой:       — Нет, я ещё побуду тут.       — Точно? — Спросил барабанщик, и его — несмелый и решительный одновременно — серый взгляд перешёл на Брайса.       Джесси кивнула.       — Точно. Арло, это Брайс. Брайс, это — Арло.       Брайс отозвался и протянул для пожатия руку:       — Как дела, Арло?       Он заметил, как насторожено глаза пацана ткнулись в предложенную ладонь, как побежали по сплетению чернильных рисунков предплечий, как уперлись Брайсу в лицо. Арло со старательной твердостью ответил на пожатие, тогда посмотрел на Джесси:       — Ладно. Ну… до понедельника?       Проведя взглядом его долговязую, немного нескладную фигуру, очевидно, вытянувшуюся ввысь настолько недавно, что он ещё не привык управлять телом, Брайс обернулся к Джесси и хмыкнул:       — Прикольный. В шапке в июне.       Она засмеялась:       — Ага. Я его без шапки ещё не видела.       Они оба сделали несколько глотков пива и помолчали. Джесси закурила, уперлась локтями в край барной стойки и наклонилась вперёд, выглядывая Эйву, будто собираясь к ней заговорить, но та старательно делала вид, что ей были интересны плакаты на ближайшей стене. Джесси осела обратно на табурет и наклонилась к Брайсу. Очень тихо она проговорила:       — Кажется, она тебя ко мне приревновала. Я лучше пойду.       — Пойдёшь куда?       — Домой.       — К себе домой? В таком виде? Сама? Сейчас?       На каждый отдельный вопрос Джесси утвердительно кивала, а тогда с ехидной улыбкой добавила:       — Пешком.       — Я так не думаю!       И будто это послужило призывом к действию, Эйва соскочила со своего места, злобно бросила:       — Знаете что, сейчас домой ухожу я! — И стремительно направилась к выходу.       Усталость от её темперамента, постепенно заполнявшая его чашу терпения, вдруг загустела на контрастном фоне того, какой легкой казалась Джесси. Её тяжесть привалила Брайса к табурету, на мгновение позволяя раздраженному порыву — просто дать ей уйти — одолеть его. Тут было недалеко, всего несколько минут. Разве она никогда не ходила одна в десять вечера? Она не выглядела такой же нарывающейся на неприятности, как Джесси. Это был её район, она всё тут знала. Всё это пронеслось в его голове за несколько секунд, только растравляя его ещё больше, но, конечно, не останавливая. Он приказал Джесси сидеть на месте и ждать его, а тогда бросился за Эйвой.       Догоняя её, глядя в отдаляющуюся узкую спину, в рассыпавшиеся по ней пепельные локоны, Брайс вспомнил, как сказал Джесси, что она была колючей, но верной себе. И что именно это ему в ней нравилось в первую очередь. Он подумал, что и ему самому порой нужно было таким быть.       Поравнявшись с Эйвой, он тоном, удивившим её, заставившим поднять на него растерянный взгляд, отрезал:       — Ты совершенно невыносимая.       И это дало начало совершенно необходимому концу. Когда спустя пятнадцать минут Брайс вернулся в «Фиддлерз Элбоу», он снова был одинок, а перед Джесси стояло уже два пустых бокала.       — Помирились? — Спросила она, когда он опустился на табурет рядом.       Брайс дернул головой:       — Расстались.       — Сожалею, — впрочем, с улыбкой сказала Джесси. И, когда Брайс поднял на неё взгляд, засмеялась. — Или поздравляю. Выбирай, какой вариант подходит больше.       Брайс расплатился, и они двинулись в сторону его дома. До перекрестка с Дайк-Роуд им встречались подвыпившие компании, из открытых дверей баров и пабов вразнобой звучала громкая музыка, эхом от близких стен узких переулков отражались и множились нетрезвые голоса. Но как только они свернули на Дайк-Роуд и та стала стремительно подниматься между церковью Святого Николаса и каменной кладкой вдоль парка, тротуары опустели, стало тихо. Свет редких тусклых фонарей путался в густых кронах позеленевших деревьев. Фары нескольких редких встречных машин рассекали темноту ослепительным свечением. Воздух был густым, наполненным запахом чего-то исключительно летнего.       Джесси шла размашисто, в шаг с Брайсом, и молчала о чём-то, блуждающем по её лицу мягкой улыбкой. Она снова закурила в начале квартала уже перед самим его домом, и Брайс сказал:       — Подожди здесь. Я сейчас зайду в квартиру за ключами от машины. Отвезу тебя домой.       Но она помотала головой.       — Я хочу погулять. Мне нужно ещё пройтись пешком.       В нём ещё бродил неприятный осадок разговора с Эйвой, обрывки их выпаленных фраз рикошетили внутри его головы, так что голос Брайса прозвучал резко и сухо:       — Джесси, это долбанный час туда и потом мне ещё час идти обратно! Мне завтра на работу.       Последние десять минут опущенная защита, снятая оборонительная маска настороженности, обнажавшие подсвеченное счастьем лицо, снова встали на свои места. Взгляд стал жестким, линия челюсти заострилась, Джесси огрызнулась:       — Так и не надо. Я дойду сама!       Перемена произошла так внезапно, что Брайсу даже послышался тяжелый глухой удар, с которым перед Джесси опустилось это непробиваемое заграждение. Она выглядывала из-за него только на пирсе в субботу и сегодняшним вечером, и всё же Брайсу такой собранной и колкой Джесси вдруг показалась незнакомой. Он отчаянно захотел Джесси ещё минутной давности назад, он поспешил примирительно сказать:       — Послушай, давай вернёмся в центр. Давай спустимся к набережной, полчаса погуляем вдоль моря. А тогда вернёмся сюда и ляжем спать.       Джесси большим пальцем подтолкнула кончик фильтра, с обратной стороны сигареты отломился столбик пепла и, в падении рассыпавшись на отдельные пылинки, подхваченный легким ветром, полетел прочь. Подумав, она кивнула. И снова в молчании, теперь кажущемся Брайсу настороженным, они пошли обратно.       К набережной они спускались по Кэннон-Плейс, в нескольких кварталах от «Фиддлерз Элбоу». Брайс повёл их этой дорогой между задних фасадов дорогих отелей, потому что тут обычно было пустынно и тихо. Но, присев на низкое кирпичное ограждение заезда на многоуровневую парковку за «Хилтоном», по другую сторону улицы, подталкивая друг друга локтями, громко толковали о чём-то трое мужиков. Когда Брайс и Джесси поравнялись с ними, один из них вскинул голову и окликнул:       — Эй, девчонка!       Брайс пропустил шаг, обошёл Джесси за спиной и встал ближе к краю тротуара, заслоняя её собой. Она, выныривая из своей задумчивости, обернулась к мужикам, и, не замедляя шага, отозвалась:       — Чё?       — Ты хорошо спела!       Двое других вразнобой согласились. Джесси коротко блеснула улыбкой:       — Спасибо.       Тот, что заговорил первым, поднялся и неуверенно пошатнулся к дороге. Брайс рефлекторно подхватил локоть Джесси, подтянул её ближе к себе и подтолкнул идти быстрее. Для отличного завершения сегодняшнего дня ему только не хватало ввязаться в драку.       — У тебя всё хорошо? — Всё же делая шаг, крикнул мужик.       — Да! — Бросила Джесси. Мужик мотнул головой, будто отказываясь принимать её ответ, и сделал ещё несколько шагов вниз по тротуару. Двое его друзей, насторожившись, тоже встали.       — Ты его знаешь?!       — Да! — Повторила Джесси, выглядывая из-за Брайса. И, чтобы придать своим следующим словам большей убедительности, ткнулась плечом в подмышку Брайса, забросила руку ему на пояс и крепко сжала. — Я с ним в безопасности. Спасибо за беспокойство!       Мужик наконец остановился и уже в спину им бросил:       — А в следующую пятницу вы будете?       Джесси обернулась через плечо и ответила:       — Наверное!       — Ну, хорошей ночи!       Когда они отошли достаточно далеко, чтобы уже не различать отдельных слов, а только спутанное эхо пьяных голосов, Джесси хохотнула:       — Ты чего напрягся так?       Брайс посмотрел в её близкое лицо, забросил руку ей на спину и, накрыв ладонью прохладную гладкую кожу, упруго обтянувшую острый угол плеча, ответил:       — Я полицейский, Джесси. Ты помнишь? Я вижу очень неприятную сторону жизни.       — Расскажи про свою работу.       Брайс пожал плечами и ответил с предельной, прежде ещё не пробивавшейся наружу честностью:       — Моя работа вряд ли похожа на то, что ты знаешь о полиции из фильмов. Моё патрулирование преимущественно состоит из таких мужиков, — он качнул головой назад, — затеявших драку с такой же компанией, потому что те болеют за другой футбольный клуб. Кого-то не пускают в отель, за номер в котором они заплатили, где остались их вещи, а потом оказывается, что они по пьяни перепутали гостиницы. Или кто-то бегает по улице голышом. Или кто-то отключился на тротуаре. Или у кого-то украли бумажник.       — Ты звучишь разочаровано, — проговорила Джесси, и когда Брайс опустил на неё взгляд, её широко распахнутые глаза внимательно изучали его лицо. Они, казалось, занимали собой всё пространство. В тусклом свете фонарей и в густой черноте подводки её глаза были бездонными, имеющими собственную гравитацию, утягивающими Брайса внутрь.       Он заставил себя отвернуться.       — Наверное, это не совсем то, что я сам представлял о работе полиции, — признался он.       — Что будешь с этим делать?       — Надеюсь, перейду в штурмовое подразделение.       — Звучит круто.       — Это и есть круто.       И так, в обнимку, они вышли на Кингс-Роуд, перешли пустынную дорогу до набережной, спустились к пляжу. Дошли до влажного вязкого песка у самой кромки тихо плещущейся воды, и там Джесси села на землю, а тогда и вовсе откинулась спиной назад. Растянувшись по песку, подняв взгляд в тёмное небо, высокие звёзды в котором были почти неразличимы в яркости излучаемого пирсом света, она потянулась всем телом и сказала:       — Какой странный день.       Опустившись рядом, Брайс кивнул. День был очень странный. Ещё ранним утром он прятался в капюшон водоотталкивающей форменной куртки, оформляя ДТП на съезде с А-27, ещё несколько часов назад он занимался сексом с Эйвой, с которой они больше не были вместе, ещё несколько минут назад, если бы не вырвался из густого взгляда Джесси, опустил бы голову чуть ниже и поцеловал её. Порыв возник из ниоткуда и в то же время оказался очень требовательным, почти закономерным желанием.       Брайс уронил лицо в ладони и с силой растёр. Это ещё что такое? Очень строго он напомнил себе, что ей было шестнадцать. Всего шестнадцать, а ему в конце месяца исполнялось двадцать шесть! И всё же в груди затрепетало теплое волнение.