Неудачник

Тишина. Полная тишина окутала комнату, как всего пару минут назад, только тихие всхлипы изредка надрывали её полотно. Дрожащие пальцы аккуратно легли на смуглые ладони, сильнее прижимая их к собственному лицу, которое они так бережно держали. Горячие слезы сочились сквозь переплетенные пальцы, пачкая красное от истерики и стыда лицо светловолосого. — Прости, — тихо произнёс Хаджиме, слегка наклонив голову вниз. Понимая, что своими словами ни чуть не помог, а сделал только хуже. Возможно, это было слишком резко. Слишком резко для израненного, недолюбленного сердца сероглазого. — Нет! — послышался на удивление громкий возглас для обычно тихого Комаэды, привлекающий к себе внимание, заставляя Хаджиме вновь поднять голову. В глазах Нагито не было страха, не было презрения, даже не было шока или удивления. Его глаза были наполнены надеждой, были наполнены признанием. Были наполнены любовью. — Нагито… — почти шепотом произнёс темноволосый, неторопливо, но верно сокращая дистанцию между ними, аккуратно притягивая Нагито к себе. Ближе. Ещё ближе. Пока их лбы не соприкоснуться, пока они не будут близко настолько, чтобы горячее и сбитое дыхание светловолосого не начало опалять смуглую кожу. — Я-я… Я имею в-виду. — внезапно продолжил Комаэда, слегка дернувшись, когда взгляд изумрудных глаз оказался прямо напротив, понимая, что сказал только что. — Я-я… — продолжал светловолосый, пытаясь собрать собственные слова в осмысленное предложение, вновь и вновь запинаясь, пока горячие слезы катились с его лица, пачкая одежду. — Я все понял, Нагито, все хорошо, — почти шепотом произнёс Хаджиме, прикрывая глаза, продолжая поглаживать раскрасневшиеся щеки в его руках, утирая остатки слез мягкими подушечками пальцев. Бледная грудь медленно вздымалась вверх и также медленно опускалась вниз, позволяя холодному воздуху с примесью медикаментов осесть где-то в лёгких. Нагито затих, а из серых глаз перестали сочиться горькие слезы, хотя, последние слезы были совершенно не горькими. Нагито плакал, но плакал не из-за горя, не из-за досады и не от отчаяния. Он плакал от счастья. Счастья, что кто-то понял его. Принял его, полюбил его. Голос где-то на задворках сознания говорил о том, что это неправильно, что он не достоин. Он совершенно не достоин занять место в сердце такого человека… Такого человека, как Хаджиме. Такого чистого и прекрасного. Но не может же он оттолкнуть Хинату? Конечно не может. Он не может противиться ему, совершенно не может. Да и не хочет, точно не хочет. Ведь тогда его глаза наполнятся грустью, печалью, отчаяньем. Это не то, чего хочет Нагито. Совершенно не то. Рядом с Хаджиме он чувствует себя спокойно, он чувствует себя хорошо. Ему нравится смеяться вместе с ним, ему нравится смотреть на его улыбку и слушать его голос, и звонкий смех. Ему нравится Хаджиме. Точно нравится. Нет, это не только признание, нет, это не только уважение и привязанность, нет. Это любовь. Любовь без слов. Потому что Нагито не может её выразить. Он не может её произнести, но ему и не нужно. Хаджиме и так все поймёт. Он и так все понял. Всё понял без слов, всего раз взглянув в красные, от слез, но столь прекрасные глаза. Никто не знает сколько это продлилось. Минута, две, три. Но это не имеет значения. Комаэда медленно опускает собственные руки, неуверенно укладывая их на сильную шею, слегка поглаживая её, соединяя пальцы в замок. Хаджиме открывает глаза, немного удивлённо глядя на светловолосого сверху-вниз, замечая на себе пристальный взгляд. Губы, его губы. Они медленно шепчут. Вновь и вновь, как заколдованные произносят одно и тоже слово, медленно, по буквам. «П о ц е л у й» И Хаджиме целует. Он осторожно притягивает красное лицо к себе, закрывая глаза. Столь нежно и аккуратно, как может только он, оставляя лёгкие поцелуи на искусанных губах. Но этого мало. Безумно мало, для нелюбимого, голодного Комаэды. Он поддаётся вперёд, сначала нерешительно отвечая на поцелуй, приоткрыв рот, буквально разрешая, нет, позволяя войти. Он требует. Требует большего и получает это, когда чужой язык почти невесомо скользит по нижней губе, медленно проникая внутрь. Зеленоглазый осторожно изучает Комаэду, боясь ранить, боясь быть слишком резким, боясь сломить его. Но Нагито, кажется, больше не боится, не боится ничего, одной рукой неторопливо спускаясь вниз по широкой груди, крепко сжимая пальцы на белой рубашке, где-то в районе сердца. Ему не стоит так волноваться, так сильно цепляться за Хинату. И он это знает, сердце темноволосого принадлежит ему, и только ему. Нет, весь Хаджиме. Весь, черт побери, Хаджиме Хината, который сейчас, всего на мгновение отстраняется, жадно глотая горячий воздух, вновь припадая к красным губам. Комаэда закатывает глаза, то-ли от нехватки кислорода, то-ли от наслаждения. Внизу завязывается тугой узел, не отпускающий его на протяжении пары последних минут собственной жизни. Настолько сладко… Настолько хорошо ему не было никогда, и сейчас Комаэда буквально чувствует, как это сладостное ощущение ускользает сквозь пальцы, когда тёплая ладонь скользит вниз по шее, когда упирается в грудь, затрагивая подушечками пальцев часть неприкрытой кожи, аккуратно отстраняя светловолосого. Горячее дыхание обжигает его губы, красные губы, окрашенные алой кровью, медленно стекающей по подбородку. И все же Хаджиме перестарался. Крепкие зубы с невероятной лёгкостью прокусили тонкую кожу, позволяя багряной крови хлестнуть наружу. Но это не волнует Нагито, не волнует даже резкая боль в губе. Нет, что вы. Это не боль. Для Нагито это не боль. Боль — это когда тебя пинают ногами, когда душат, прижимая к стене, когда на твоей коже остаются иссине-чёрные синяки. То, что сделал Хината — это не больно. Это приятно, потому, что это делает он. Он. Он. Он. Он и именно он. Но почему тогда в столь прекрасных глазах изумрудного цвета читается такое сожаление? Такой страх. Нагито как завороженный тянется вновь, тянется к столь желанным губам, не замечая алой струи пачкающей синий халат, но Хаджиме тут же останавливает его, резко отстраняясь, в панике метаясь глазами в разные стороны. Но что? Что не так? Что Нагито вновь сделал не так? Дрожащие пальцы аккуратно проводят платком по его губам, заставляя тихо прошипеть, и, кажется, только сейчас Комаэда замечает кровь, слегка дергаясь, пристально наблюдая за действиями возлюбленного. Его прикосновения точными, но осторожными движениями убирают кровь, протирая губы, подбородок и шею, до которой успела добраться тонкая струйка алой жидкости. — Прости меня, Нагито… — тихо шепчет темноволосый, вытирая остатки чужой крови с собственных губ, виновато отводя взгляд куда-то в угол комнаты. — Всё хорошо, Хаджиме, — так же тихо отвечает светловолосый, вновь притягивая зеленоглазого к себе, но тот лишь резко дёргается, быстро отстранясь, упираясь ладонями в чужую грудь. Он улыбается, слабо улыбается, пытаясь доказать, что все хорошо, пытаясь успокоить Нагито, чей взгляд сейчас в непонимании сверлит его. Он боится. Боится быть резким. Боится ранить Комаэду вновь.