Правило игры

      — Лёнь, пожалуйста, я… — я брыкалась в объятьях знакомого доктора, что удерживал меня у входа в отделение.       — С ним всё будет хорошо. Доминика, верь мне! Слышишь? Смотри на меня, — его голос звучал, как под водой. Я пытаюсь смотреть ему в глаза. — Вот так, тихо. Его увезли на МРТ, сейчас проверят. Видимых причин для большого беспокойства нет! Всё будет хорошо, — Леонид усадил меня на больничную лавочку и погладил по плечам. — Так, сиди, я сейчас всё узнаю.       Я не могла остановить всхлипывания, но пыталась себя отвлечь, оглядываясь по сторонам. Глеб выглядел, как выжатый лимон, и стоял у стойки регистрации, диктуя медсестре данные Геры. Я старалась сохранить остатки самообладания, хотя по ощущениям в меня будто влили кислоту, которая теперь разъедала всё моё существо изнутри. Хотелось руками разодрать грудную клетку и вынуть оттуда сердце, которое рассыпало импульсы дикой боли по всему телу. Я стала ходить взад-вперёд вдоль узкого коридора, нервно заламывая пальцы. Дрожь никак не унималась. Но я даже не могла сконцентрироваться на своих ощущениях, я лишь думала о том, как Герман лежит сейчас, возможно, всё ещё истекая кровью и испытывая сильнейшую боль. Мне невыносимо хотелось помочь, но я не знала, как.       Вскоре ко мне подошёл Глеб и позволил уткнуться в его шею и шмыгать носом. Тёплые объятья и шёпот о том, что Гера сильный и сможет выкарабкаться, успокаивали меня, отчего я перестала плакать.       Мы уже около получаса сидим в обнимку с Глебом и ждём Лёню с новостями. Медсестра дала мне таблетку успокоительного, и мне стало легче. По крайней мере, мне уже не хотелось сдирать участки кожи со своих пальцев.       — Я пока не буду звонить родителям, волноваться им ни к чему, — сказал рэпер, продолжая меня обнимать.       — Да, лучше потом, — затем я увидела приближающегося к нам доктора и вскочила с места. — Лёнь, что там? Как он?       — Всё нормально. Результаты хорошие. Всего лишь лёгкое сотрясение, кровь на висках была от удара, тип как царапнулся головой о стену. Травма не серьёзная. Следов сексуального насилия нет. Только множественные ушибы по телу, но в целом угрозы для жизни нет.       — Можно к нему? — подорвался Глеб.       — Да, — вздохнул врач, — только он сейчас спит. Обидчики накачали его снотворным, поэтому он будет спать ещё минимум час.       — Хорошо, спасибо тебе, Лёнь, — я со всей благодарностью обняла доктора, отчего он улыбнулся.       Нам с Глебом дали белые халаты, а затем сказали, в какую палату определили Германа. Зайдя в палату, я смогла выискать глазами Геру. Тяжело сглотнув, я дошла до больничной койки одноместной палаты разбитая и увядающая, словно не его недавно избили, а меня, мою душу вытрясли из тела. Губа была разбита, голова перемотана бинтами, также костяшки пальцев покрывала тёмно-алая корка. Трубка от стоящей рядом капельницы вливала обезболивающее в вену. Правая щиколотка была перевязана эластичным бинтом. Приспущенное до пояса одеяло являло покрытые ужаснейшими синяками плечи, грудь и рёбра.       Я взяла стоящий у стены стул и пододвинула чуть ли не вплотную к кровати. Села и принялась ждать. Глеб присел на кожаный диванчик в углу и устремил глаза на брата. Мы сидели в давящей тишине, только едва были слышны капли, поступающие в трубку. Я неотрывно глядела на то, как живот Германа приподнимает одеяло и опускается вместе с ним. Время стояло на месте.       Взяв ладонь мальчика в свои руки, я сглотнула комок в горле и сказала:       — Я люблю его.       Глеба не было слышно, даже его тихого дыхания. В один момент мне даже показалось, будто он исчез, но нет. Рэпер подал голос:       — Я догадался.       Мои слёзы высохли, я не хотела больше плакать, поэтому опустошённая я продолжала сидеть на стуле. Ноги за целый день устали от каблуков, спина ныла, но дрожь стала потихоньку проходить.       — Тебя я тоже люблю.       Глеб только вздохнул и ничего не ответил, продолжая сидеть на диванчике.       Интересно, заслуживаю ли я настоящей любви? Я ведь многого не прошу. Я всего лишь хочу любить и быть любимой. Я хочу каждое утро просыпаться и находить рукой близкого человека, целовать его и обнимать, а потом идти готовить завтрак. Хочу видеть его счастливые глаза, жить около него, видеть его, чувствовать всей душой и думать, что он только мой.       Телефон в кармане пиджака звонко брякнул, оповещая, что пришло смс, и я вытащила его, устремляя взор на экран. Смс от Глеба. Смотрю на него, но он не поднимает глаз. Хм, забавно. Открываю раздел сообщений и читаю текст, который он мне прислал.       Глеб, 19:36 «Shawty, скажи мне, если я слишком много делаю Для того, чтобы ты была моей, я увлечён Ведь я слишком долго был один, и это мелочи И ты ослепительна, и эго ни при чём Все твои подруги так давно не понимают Почему ты постоянно держишь в руках телефон Может быть, я просто хочу вылечить нам душу Ведь то, что ты даёшь, я долго был этого лишен Тебе не надо говорить кому-то И не факт то, что это у нас на всю жизнь И этим тёлкам нужно мало, это тупо Друг друга хейтят, всё воюя за гроши Но я лоулайф по жизни Я беру больше, чем они все Я лоулайф по жизни Только камни на моём кресте»       Прочитав это, у меня перехватило дыхание. Я так понимаю, это какой-то текст песни, скорее всего Его песни. Хм, он же хотел со мной поговорить. Должно быть, сейчас самый подходящий момент. Я поднимаюсь со стула, аккуратно кладя руку Геры на постель, и выхожу из палаты, перед этим глянув в сторону Глеба. Мы встретились глазами, и он понял, что нам следует выйти из палаты.       В коридоре тихо, поэтому не хотелось бы, чтобы медперсонал подслушивал наши разговоры. Оглядываюсь по сторонам в поиске подходящего уединённого местечка, но Глеб сам берёт меня за руку и уже ведёт по коридору. На двери написано «Процедурный кабинет», и мы заходим туда, так как дверь не под замком. Кабинет пуст, тут стоит несколько стеллажей с медикаментами, кушетка, процедурное кресло, стол с компьютером и лампа на колёсиках у стены. Всё практично и стерильно.       — Я не оправдаю твоих ожиданий, — складываю руки на груди и прохожу вдоль процедурной. — Я живу на вершине жизни, но борюсь с высокомерием. Я не понимаю твоих идеалов. Мне кажется, что я влюблена в образ того парня, которого видела четыре года назад. И теперь понимаю, что совсем тебя не знаю.       — Четыре года назад? — поднял голову Голубин, прислонившись спиной к стене.       — Да, тогда в Нью-Йорке мы познакомились в баре, ты был с каким-то другом-американцем. В этот же вечер мы с тобой переспали у тебя на квартире.       — Блять! — парень потёр уставшие глаза. — Вот откуда эти урывки воспоминаний. Ты тогда… я был у тебя первым, да?       Я кивнула, подтверждая его слова и продолжила ходить взад-вперёд.       — Теперь всё ясно, — он вмиг преодолел между нами и без того малое расстояние и приложил руки к моему лицу. — Ты любишь меня сейчас? Меня настоящего, таким какой я есть на данный момент?       — Я же говорю, что не знаю, какой ты сейчас. Но я всё равно люблю тебя и мне от этого только больнее.       Рэпер сглатывает, опуская веки, и снова начинает говорить:       — Понимаешь, я долго был лишён ласки, заботы, внимания, счастливых взглядов. Я хочу слышать твоё хихиканье, видеть взмахи ресниц и чувствовать мокрые от моих поцелуев губы. Доминика, прошу тебя, не лишай нас того, что может быть в будущем. Я уже ничего не понимаю, — парень шмыгает носом, но продолжает. — Я пытаюсь, честно пытаюсь разобраться со своей жизнью, понять, чего на самом деле хочу. И сейчас могу сказать только то, что я люблю тебя. Люблю всем своим существом. Я не могу дать тебе точные гарантии того, будет ли всё гладко в дальнейшем. Со мной сложно, очень сложно, но я вижу, какая ты сильная. Выдерживать нападки нелюбимого мужа, быть сукой на публике, а со мной ты не боялась открывать душу. Прости, что всё так…       Я утираю щёки пальцами, потому что эти слова обжигают кожу изнутри, выворачивая все суставы, как у наркомана.       — У нас совсем нет надежды? Блять, я так устал разбивать себе череп о грабли. Никак не могу найти пустую дорогу, усыпанную цветами, — рэпер всхлипывает, потому как в его веках уже застряли солёные капли, делая его серо-зелёные глаза ещё более сказочными. — Только мрак вокруг, я как слепой крот не вижу ориентира, иду на ощупь. Блять, мне больно тебя отпускать! Ты правда любишь его? Любишь моего брата? Он ведь ещё ребёнок!!!       Я убираю его руки с моего лица и хватаюсь за его шею, прижимаюсь всё сильнее. Он обнимает меня за талию и утыкается лбом в мой лоб. Теперь влага скопилась и в моих глазах. Эти эмоции убийственны.       — Ах, моё сердце разрывается между вами обоими. Я не могу и не хочу выбирать.       — Ха, но на любовь втроём я точно не согласен.       — Ты дурак?! Я и не думала… Просто вы меня убиваете оба. Со всей этой аферой я не могу понять, был ли ты со мной по-настоящему.       — Да я и не предполагал, что влюблюсь в тебя, как какой-то подросток из средней школы. Бля, у меня чё реально младший брат девушку увёл? Ущипните меня! Я не верю, что ты можешь любить нас обоих, не верю!       — Но это правда. Суровая, но правда. Люблю тебя, люблю его. И презираю себя за это!       — Мне больно слышать то, что я не единственный любимый мужчина в твоей жизни. Неужели можно желать двух сразу? Мы ведь с братом разные. Смотри!       Глеб приникает к моим губам своими и забирает нещадные осколки разума, которые я пытаюсь склеить. Думать вовсе не получается. Я не замечаю ничего вокруг, когда его губы и язык нагло поглощают меня всю, не давая шанса на спасение от чувств к нему, которые разрывают диафрагму. Мне трудно сдерживать тихие стоны от его манипуляций, когда он по-хозяйски мнёт мои ягодицы. Я обвиваю его за торс, провожу пальцами по напряжённой спине. Она обжигает крепким жаром мужского тела.       Раньше я не могла любить, я не могла верить мужчинам.       Я чуть царапаю его кожу через ткань футболки, чувствуя, как в Глебе просыпается свирепая, закалённая мощь. Млею от его близости, черпая в ней силы. Он пахнет соблазном, и я ощущаю вкус его рта на своём языке, с готовностью падая в бездну дурмана.       В нём я чувствую силу и стержень. Я восхищаюсь им даже на расстоянии, когда ловлю отголоски воспоминания в поведении Геры, когда замечаю, как неосознанно младший пытается подражать старшему брату. Можно захлебнуться возбуждением только от вида, когда и Гера, и Глеб трогают свои пухлые губы пальцами, оттягивая розовую кожу.       Возможно, нам больше не представится такого случая побыть вдвоём. Настолько близко и откровенно. Без оглядки на запутанную ситуацию и сомнительную мораль моего поведения. Но Глеб ведь тоже предал меня, встречался с девушкой, обманывал и планировал использовать меня в своей игре.       Голубин покусывает мои губы. Его ласка требовательная и клеймящая. Губы горят адским пламенем от его жадных поцелуев. Но я прошу ещё и ещё, притягиваюсь к нему навстречу. Близость Фараона обжигает до самого нутра.       Однако, я не имею права его целовать, когда отдала ему всего лишь половину своего истерзанного сердца, вторую же я отдала его брату. И это катастрофически неправильно по отношению к ним обоим. Так или иначе они заслуживают большего, чем по половинке моей любви.       — Прости меня, — шепчу, как только Глеб дал нам обоим глотнуть воздуха. — Прости!       — Это ты прости меня, — он целует меня в щёку, как свою дочь, со всей любовью.       Отрываюсь от его объятий и выхожу из процедурного кабинета, направляясь по коридору к палате. Но перед этим успеваю забежать в туалет и умыть лицо, косметика на котором уже размазалась.       Захожу в палату и вижу, как Герман уже пришёл в себя. С улыбкой подлетаю к нему и сажусь на стул у кровати.       — Что произошло? — спрашивает мальчик хриплым голосом, оглядывая капельницу.       — У тебя небольшое сотрясение, мы с Глебом привезли тебя в больницу. Доктор сказал, что твоей жизни ничего не угрожает.       — Да, потому что ты здесь, — его улыбка заставляет меня улыбаться и держать его около себя.       Глажу его руку до локтя пальцами, словно убеждая саму себя, что Герман жив и его кожа тёплая. Он не отводит от меня глаз, будто пытаясь рассмотреть что-то во мне.       — А Глеб где?       — Он … покурить вышел.       — Я знаю, что между вами было, — спокойно говорит мальчик, сжимая пальчиками мою ладонь.       Смотрю на него из-под полуопущенных ресниц:       — Ты сердишься?       — Нет, у вас же больше ничего нет?       — Думаю, что нет.       — Хорошо, потому что делить тебя с кем-то я не собираюсь.       — Как и я тебя, — улыбаюсь ободряюще, желая закрыть эту тему.       — Мм, тогда поцелуй меня!       Поднимаю влажные ресницы на мальчика и кусаю губы, на которых всё ещё чувствовался вкус поцелуя Глеба. Боже правый! Как это сложно.       Я наклоняюсь к парню и целую его в щёчку, но Гера недовольно мурлычет, а потом поднимает свободную от капельницы руку и кладёт её на мой затылок. Касаюсь губами его губ, вовлекаю в поцелуй аккуратно, боясь причинить боль. Неосознанно кладу ладонь ему на бёдра и поглаживаю; мягко касаюсь кончиком языка границы внутренней стороны губ, но через секунду Гера всё же шипит от боли в разбитой губе.       — Т-ш-ш, — с улыбкой дую на его губки, успокаивая разогревшуюся кожу.       Хочу убрать руку с его пояса, но её накрывают тонкие пальцы Геры и спускают к паху. Внизу моего живота заискрил фитиль от петарды.       — Потрогай ещё, — шепчет одними губами так, что мурашки поползли по всему телу. Он сжимает моей рукой свой член через одеяло, прикрывает веки от удовольствия, а его кадык дёргается от сглатывания вязкой слюны.       — Гера, тебе напрягаться сейчас нельзя. У тебя, блин, сотрясение, а ты только о сексе думаешь, — мне стало очень смешно, однако, мне самой не хотелось убирать руку.       — Но я хочу, очень хочу, — малыш почти скулит, но под воздействием неведомой мне силы останавливается. — Бля, ладно, потерплю.       Я успокаиваюсь, радуясь уму парня, потому что заниматься подобными вещами лучше тогда, когда оба партнёра здоровы и не испытывают какого-либо дискомфорта, а также нет вероятности, что кто-то может застукать нас. Целую Геру в носик и сажусь, откинувшись на спинку стула.       Через пять минут в палату входит Глеб, я оборачиваюсь и вижу его красные щёки, но он не подаёт виду, что в нём бушует настоящий ураган эмоций. Он, как настоящий сильный и взрослый брат, подходит к больному и целует того в лоб, поглаживая волосы на голове.       — Как ты? Сильно болит?       — Терпимо, — отвечает младший, а потом смотрит серьёзнее. — Те уроды, которые меня похитили… кхм … они отобрали у меня телефон, но я тогда у Тёмы телефон взял. Его мама хотела проверить сообщества в сетях, он просил спрятать его у себя, ей сказал, что потерял. Короче, я отдал им Тёмкин телефон, а свой спрятал в кармане рюкзака и включил диктофон. Все их разговоры и угрозы я записал. А только где мой рюкзак?       — Он у меня в машине, — сказал Глеб.       — Ладно, ты проверь там… улики типа, вдруг надо.       — Хорошо. Ты — молодец, что записал всё.       Мы пригласили Лёню, он проверил самочувствие Геры и сказал, что теперь всё точно будет хорошо. Герману разрешили попить немного воды, потому что организм пока не готов к приёму пищи. Позже мы втроём сидели в этой больничной комнате и говорили на разные весёлые темы, чтобы отвлечь Геру от ноющей боли в теле. На лице Глеба появилась лёгкая улыбка, он крепко держал братика за руку, так же усевшись на ещё один стул рядом. Он тоже жутко перепугался за него и, наверняка, винил себя в случившемся. Я сидела по другую сторону кровати и тоже держала Геру за руку. Этот мальчик держал нас своими пальчиками, черпая силы в нашей энергии, которая восполнялась с каждой его улыбкой. Эти мгновения пластом ложатся на мою память, потому что сейчас я абсолютно счастлива. Двое горячо любимых мною мужчин сейчас находятся рядом и улыбаются, выпячивая свои удивительные зубки из-под пухлых сочных губ. Они держатся за руки и поглядывают на меня блестящими глазами. Повторять бы этот миг снова и снова, как безумно понравившийся трек в плейлисте.       Однако, нашу идиллию прерывают стуки в дверь. Мы оглядываемся и в палату влетают несколько мужчин в полицейской форме с автоматами на плечах.       — Здравствуйте, майор полиции Холмогоров Юрий Алексеевич, — он показывает нам всем своё удостоверение. — Соколовская Доминика Ярославна?       — Да, — отвечаю, отпуская руку Геры, встаю с места и подхожу к сотрудникам ОВД.       — Вы задержаны по подозрению в убийстве Соколовского Кирилла Константиновича. Пройдёмте!       — Ч-что? В убийстве? Что с Кириллом? — мой голос дрогнул.       Но мне уже никто не ответил. Один из сотрудников подошёл ко мне и с силой завёл мои руки за спину, надевая железные наручники. Гера вскакивал с кровати, но его порывы предотвращал Глеб, удерживая пациента на постели.       — Что происходит? Какое убийство? — вопил Герман. — Глеб, скажи им! Сделай что-нибудь… Доминика!       Я ничего не отвечаю, потому что сама пребываю в шоке. Я предполагала, что будут проблемы с кражей файлов, но убийство…       — Ребят, посадите её в машину и везите в отделение, а я пока с Голубиными переговорю.       Меня выводят из палаты, смотрю на персонал клиники в растерянности. Медсестры и санитары поглядывают из-за углов на всю свиту изумлёнными глазами. Я же ощущаю, как наручники неприятно царапают кожу, а кислород не попадает в мои лёгкие. В ушах слышен только гулкий топот сапог мужчин в форме и лязг железного огнестрельного оружия.