вселенные

Дома всегда было тепло и пахло свежим хлебом вперемешку со слегка влажным деревом. Миша больше всего любил оставаться здесь, забираться на печку или под самый потолок, на третий этаж самодельной кровати, которую папа соорудил после того, как он вырос из колыбельки. Два нижних этажа занимали четыре старших сестры, но Миша никогда не завидовал и не пытался воспользоваться званием младшенького, оставаясь наверху и наблюдая. За мамой, которая напевая себе под нос и раздавая указания старшим сёстрам, готовила нехитрый ужин на них всех. За средними, которые увлечённо возились с клубками пряжи, вывязывая пёстрые свитера, которые продавали потом на ярмарке. Даже за их двумя мелкими котятами, которых они с папой спасли от неминуемой смерти, чудом выловив коробку с ними из речки, и теперь они, чуть окрепнув, радостно бесились в их гостиной. Папа работал в поле и дома его можно было застать редко, но когда дела заканчивались, мама командовала всем собираться и подзывала Мишу к себе — у него всё никак не получалось надевать рубашку правильно, и ласково поправляла, гладила по кудрям, говорила, что сегодня достанет варенье ему с чердака. Миша любил ловить эти лучики ласки, он и маленьким-то вечно переходил из рук в руки, когда сёстры игрались с ним, как с куколкой. Его до сих пор даже папа называл пупсом и смеясь, говорил, что Мишке трактор не подходит, хоть и катал на нём всегда, когда они все вместе приходили к нему на поле. Миша тогда радостно смеялся и просил дать порулить — легко было ничего не бояться, когда папа был рядом. Они заканчивали работать вместе и Мишка у него на плечах гордо ехал до холмов, где сестры уже набрали охапки трав, которые собираются засушить, а мама сплела им всем венки из полевых цветов. Мише всегда доставался такой, который надвигался ему на глаза, заставлял смешно чихать, и старшие звонко смеялись, пытаясь вплести цветы ему ещё и в волосы. Запахи вечернего поля, разнотравья и свежевспаханной земли в Мишиной памяти перемешивались с их голосами и объятиями, казались чем-то вечным. За одну ночь всё вечное превратилось в догорающее пепелище и шесть одинаковых деревянных крестиков на деревенском кладбище. Миша в ту ночь забрался спать в трактор папин, хотел, как взрослый, с утра поехать с ним в поле и удивить всех домашних, а проснулся от того, что жарко стало даже внутри. С того момента, как его, зарёванного и упирающегося, забрали из родной деревни, и определили в городской детский дом, Миша не проронил ни слова. Само название этого места казалось ему дурацким — ну какой дом, если тут никто друг друга не любит? Миша никак не мог перестать плакать, но когда у него спрашивали, что произошло, он молчал. Ему объясняли, что родителей больше нет, что теперь о нём заботятся здесь и даже предлагали найти друзей, но Миша смотрел только в пол и хотел скорее уснуть — во сне приходили родители и виделись сёстры. Ребята из комнаты, проявлявшие к нему поначалу интерес, быстро заключили, что он жалкий плакса, и что легко можно забрать его порцию за обедом. Миша не спорил и не жаловался, Миша не понимал, почему они все чего-то вообще хотят. Он спал большую часть суток, иногда выбирался пошататься по коридору, но, один раз наткнувшись на старших мальчиков, перестал выходить туда вообще, как и делать что-либо ещё. Когда в комнате никого не было, легко можно было смотреть в стену и представлять себя дома. Воспроизводить родные звуки и неслышно глотать солёные слёзы каждый раз, когда шепчешь себе под нос «Ариша, Поля, Нина, Катя, мама Лена, папа Паша» — Мише казалось, что если он забудет их имена, то они все насовсем исчезнут и никогда больше не придут к нему во сне. Через много-много одинаковых дней и ночей Мишу пришёл даже осмотреть доктор, заключивший, что его надо насильно кормить и выводить на улицу. В Мишу впихивали невкусную кашу и за руку тащили в огороженный двор «гулять». Облупленный забор вокруг здания и островки травы на земле, между которыми была пара лазилок и одна большая горка нисколько не вдохновляли его гулять, но высокая тетка в очках считала, что ему так станет лучше, и Миша послушно сидел на земле, наблюдая за резвящимися сверстниками. Он так и не знал их имён и не слушал их разговоры, вместо этого старательно выводя палкой на пыли трактор. А потом случилась весна и Миша увидел, что даже в скудной местной траве вырастают цветы. Одуванчики и мышиный горошек, даже васильки кое-где — их особенно много было за зданием, где они не гуляли никогда, но за Мишей никто не следил, и он, наклонившись над первыми одуванчиками, в итоге собрал целую охапку. Мише казалось, что он чувствует прикосновения маминых рук и смех сестёр, пока он перебирал нежные стебельки и пытался вспомнить, как сделать из этого венок. Он забрался на лестницу и сосредоточенно гладил их, вдыхал запахи — несравнимые с теми, прежними, но всё-таки похожие и неуклюже переплетал их. Вышло что-то очень кривое, но отдалённо похожее, и Миша, гордый собой, почти улыбался и неосознанно брёл обратно к остальным, разглядывая получившееся. — Это чо? — у него грубо выхватили из рук цветы, — Кому дарить собрался, плакса? — Отдай, — Миша зло рванул к высокому мальчишке, но сразу получил толчок в грудь и осел в пыль, — Моё! — Ого, плакса умеет разговаривать, — смеялись остальные, грубо потроша его воспоминания грязными руками и дразнясь, что он сидит с цветочками, как девчонка. Миша поднялся с земли и бросился на них опять — следующий удар был уже ощутимее и он больно стесал себе скулу, упав, но не пролежал даже секунды. — Это не ваше дело, — Миша задыхался от несправедливости, от того, что его хрупкое счастье опять забирают вот так мгновенно. — Платье тебе у девочек украсть, плакса? — самый высокий из парней гоготал громче всего, но вдруг кто-то схватил его за шиворот и приподнял над землей. Остальные тут же бросились врассыпную, а Миша восторженно смотрел на мальчика из группы постарше, который легко держал обидчика на вытянутой руке, а второй поправлял лезшую в глаза тёмную чёлку. — Нехорошо обижать маленьких, — парень растягивал слова и по-доброму улыбался, подмигнув Мише, — Ещё раз увижу — накажу, усёк? — Усёк, Серый, пусти, — испуганно бормотал тот, и, как только почувствовал ногами твёрдую почву, исчез из поля зрения. — Спасибо, — Миша собрал остатки своего венка и вытер слёзы грязным рукавом. Парень протянул ему руку, помогая встать, и покрутил за подбородок, оценивая повреждения. — Давно за тобой смотрел, мышонок. Пошли давай, обед скоро. Я Серёжа, кстати, — парень тщательно отряхнул его и повёл за собой, крепко сжимая его руку.