вселенные

Они познакомились прямо как в дурацких романтических комедиях — Мишу обрызгал водой из лужи огромный самосвал, и пока он, обтекая и пытаясь сообразить, что делать-то, крутился на месте, возле него остановилась видавшая виды шестёрка. Пассажирская дверь открылась со скрипом, с водительского ему махнули — садись, обсохнешь. С тех пор они не расставались больше, чем на день, но Миша не мог это назвать Любовью с первого взгляда, слишком это было банально для того, что между ними тогда зародилось под аккомпанемент старых альбомов Нойза из магнитолы. Серёжа не ходил вокруг да около и не пытался себя оправдать, когда в первый же вечер в кино стал целовать его так, будто всю жизнь ждал только этого. Миша не разбирался в чувствах, Мише хотелось, чтобы его любили, прижимали к себе за поясницу в метро и на ухо ночью горячо шептали приятное. Сергей не рассчитывал на что-то большее, чем быстрый секс и утреннюю неловкость, пока одежда не хочет находиться даже в небольшой его спальне. Но именно утром Серёжа сказал ему не уходить — и Миша честно ответил, что не собирался даже. У Серёжи оказалась очень требующая ремонта двушка в хрущевке недалеко от Алтуфьево, маленький сын и работа сутки через двое. У Миши тогда не было вообще ничего, кроме заброшенного год назад университета и мечты стать актёром. Маленький Серёжин — Даня, едва научился тогда болтать и недоверчиво относился к новому гостю в их доме, прячась под диван или повисая на папе. Миша не умел ладить с детьми и таскал ему сладкое, от которого у мелкого краснели щеки и появлялось такое количество энергии, которого хватило бы для освещения целого района. Даня был копией папы, и они оба нисколько не возражали, когда через пару недель Миша появился на их пороге уже со всеми вещами. Даня трогал его книжки и засыпал на ручках, Серёжа относил его в спальню, сонного, и нетерпеливо брал на руки уже Михаила, не всегда даже донося до кровати. Миша называл его мужем в своих постах в инстаграме, хоть Серёжа и ненавидел светиться и фотографироваться, это Данька вечно кривлялся и норовил залезть в кадр даже красивого селфи. Миша мечтал быть блоггером и хотя бы в коротких роликах играть что-то, но Сергей заставил страницу закрыть, сказал, что счастье не любит такой рекламы. Серёжа приходил с работы всегда в шесть утра, чётко — часы можно было сверять, как раз когда Миша еле как открывал глаза и начинал варить кашу для Данечки. Только одним утром не пришёл — Миша проспал тогда часа на два, и, собирая малыша в спешке, позвонил Сергею из дома уже. На другом конце трубки ответил официальный голос и Миша осел на пол коридора, вслушиваясь и еле дыша. Несколько пьяных уродов, двое из которых потом с пеной у рта доказывали на суде, что Сергей намеренно убил их главаря-ублюдка, в несколько минут сломали всё, что у них получилось построить. От Серёжи уже год приходили только письма, и Миша их всё ещё читал, хоть и не мог после них спать целую неделю. Серёжа писал о любви. «Привет, мои маленькие. Я здесь в порядке, только не надо на передачки тратиться, хорошо? Я справлюсь сам. Берегите себя и деньги, Даньке новую зимнюю куртку купи обязательно. Прости меня, малыш, если сможешь когда-нибудь. Я только о вас и думаю, веду себя примерно, чтобы пораньше выпустили. Тогда сразу на море поедем, обязательно, на поезде, втроём, на целый месяц! Помнишь, ты хотел всегда? Я о тебе всё помню, рисовать вас даже пытался. Боюсь забыть, как вы выглядите. Если сможете, на свидание — я жду. Люблю, ваш папа.» Миша каждую строчку гладил пальцами и перечитывал, стараясь при Дане не плакать. Ему скоро должно было исполниться пять и он каждый раз, когда Миша приходил за ним в садик с надеждой в глазах спрашивал — а папу уже отпустили? Миша больше всего на свете хотел сказать да, но только руку сжимал сильнее и качал головой. Даня вздыхал и шёл забирать свои игрушки — на контрасте с другими детьми он казался маленьким взрослым, уже серьёзный и неулыбчивый, и Миша боялся брать его с собой в колонию, хоть и узнал уже всё про эти свидания. Унизительная огромная очередь, полный досмотр и слёзы усталого мальчика — всё ради того, чтобы увидеть похудевшего и обросшего Серёжу и молчать с ним в обшарпанной комнате, им предоставленной. Даня от него отлипать не хотел, уткнулся в шею и обвил всеми конечностями, а Миша говорил, говорил, говорил — всё, чтобы не слышать звуки из соседних комнат. Они жадно целовались, когда маленький уснул, и Миша обещал его ждать до последнего, соврал, что работа нравится, на всё денег хватает. Сказать Серёже, что вот-вот сломается, Миша не смог — Серёжа на грани был сам. «Я понимаю, что прошу тебя о невозможном. Ты молодой парень и, наверное, тебе надоело уже. Ты Даню, если что, моим родителям отвези в деревню. Я всё пойму и никогда не перестану тебя… Ты мне жизнь перевернул, а я тебе, только всё равно нечестно получается, да? Ты как солнышко, а я как ураган, порушил всё. Я тут уже ничего не боюсь, только, наверное, открыть от тебя письмо и прочитать, что ты больше не любишь.» Миша грубо отшивал все подкаты на работе и в метро, отстриг кудряшки и старался заставить себя перестать мечтать. Каждый день был одинаковым, с разницей лишь в том, что на выходных он работал ночью, стараясь куда-нибудь выбраться с Даней днём. Он читал ему письма от папы и Даня перестал уже спрашивать, когда он всё-таки вернётся — ответ «скоро» дни не сокращал. «Если бы я знал, что вы сможете меня забыть, я бы уже умер, Миш. Держусь ради тебя и маленького. Только обязательно пришли мне фотки, когда он в первый класс пойдёт. Тут никто не верит, что у меня сын такой красавчик — я на человека уже не слишком похож. Всё ещё веду себя хорошо, надеюсь, и ты тоже. Твой непутёвый муж.» Миша очень хотел перестать их читать и вспомнить о жизни без поиска судебных решений, похожих на его дело — вдруг оправдают в Верховном Суде? Внутри и без этого ничего не осталось, но Миша предать не мог, и сохранял эти письма несчастья в один большой альбом — за пять лет должно было набраться немало. В их будущем доме где-нибудь в горах они бы сожгли это в одном большом костре и никогда не говорили бы об этом времени. Дождаться бы только.