Апогей. Шаг в бездну

За 18 лет до тюрьмы. Окраина леса. 200 км от Апогея.

      Сожаление, свойственное человеческому сердцу, никак не приходило. Лишь слёзы. Да и слёзы от колючего холода, а не от боли, страха или чего иного.       Было даже время, когда врачи твердили, что я болен. Болен психически. Не в состоянии понять почему убивать — это плохо. И что от чужой смерти мне самому должно становиться плохо.       Мне же было… никак?       — Прости, я запозднился. Не замёрз?       Голос Касатки настиг меня быстрее, чем хруст снега под подошвой мужчины. Я обернулся, вытирая глаза тыльной стороной ладони заледеневших костяшек, и поморщился. Тот обеспокоенно перехватил мои запястья и спрятал в горячих ладонях, явно намереваясь согреть. Вздрогнув от контраста, я отрешённо повёл головой.       — Замёрз, — подтвердил тот, недовольно кивая самому себе, не дождавшись ответа. — Пойдём в машину.       — А с трупом что? — хрипло вопросил, шмыгая носом и вжимая голову в плечи. В отличие от меня, Касатка был облачён в длинное тяжёлое пальто, зимние сапоги и явно тёплые брюки. Шею закрывал лишь ярко-алый шарф, а вот на голове даже подобия шапки не виднелось. Чёрные длинные волосы рассыпались по спине, слегка присыпанные снегом, и если обычно мужчина собирал те в высокий хвост и прятал под одеждой, то в этот раз видимо сильно спешил.       — Замёрз и всё равно думаешь, куда бы улики припрятать, да? — Касатка тихо рассмеялся, переводя взгляд мне за спину. Он прекрасно знал, что беспокоиться о мёртвом теле я мог лишь в случае поимки каким-нибудь блюстителем закона. И не более. В остальном мне было всё равно, что станет с трупом. — Я избавлюсь от него, сначала тебя нужно согреть.       До машины мы добрались по уже протоптанной дорожке и довольно быстро. Мужчина явно не поднимал ног, пока шёл до меня, чтобы потом было проще вернуться. Подол его пальто белел от снега, однако отряхиваться Касатка не спешил. Как, впрочем, и забираться в транспорт.       — Закройся, я вернусь минут через пятнадцать. На заднем сиденье контейнер с пирожками, перекуси, — тот провёл тёплой рукой мне по волосам, взъерошив те и очищая от снега, и развернулся обратно к лесу.       Я слышал, как удаляются чужие шаги, но те тут же потонули в хлопке дверцы. В машине было тепло. Достаточно, чтобы, какое-то время замерев, блаженно сопеть носом. Как и сказал старший, на сиденье позади оказалась еда. Уже слегка остывшее, но всё ещё закутанное тонким слоем масла тесто хрустело на зубах, вместе с мясом попадая в полость. Я даже не сразу осознал, насколько был голоден.       Лишь высунул голову в окно и наблюдал за возней темнеющей фигуры в сугробах, продолжая поедать лакомство.       Это был мой первый заказ после официального назначения на должность. Хотя назвать это должностью можно было с трудом.       Наёмный убийца.       Ребёнок, лет шестнадцати, без груза за спиной, сдвигами в мозгу и отсутствующим взглядом. Так меня описывал знакомый Касатки. Я случайно подслушал разговор мужчины с его коллегой, но придавать этому значения не стал. Попросту было плевать. Их смущал возраст. И то, что я могу стать неуправляемым из-за проблем с психикой. Но, кажется, мой отчим так не считал. Не считал, обучая меня правильно обращаться с оружием, рукопашному бою и стратегии.       Седой, а именно так кличали приютившего меня старика, мало чем был похож на человека со здравыми моральными принципами. Он вроде и казался по первости добродушным неуклюжим стариком, но чем дольше я оставался в его доме, тем сильнее понимал, что это лишь маска. Маска того существа, что отчаянно пытался вести себя как здравый. Здравый, разумный дел, топящий за справедливость. И в какой-то момент решивший тебя слегка подучить. А затем занять делом. «Чтоб штаны не просиживал просто так».       С одной стороны, он был прав. Я действительно обустроился в его доме голодным и беспомощным ртом, занимая место и обременяя дополнительными расходами. Но, с другой, я всё ещё был тем маленьким мальчиком, не так давно пережившим смерть родителей.       Со временем даже это притупилось.       По врачам меня пару раз водили, выписывали какие-то таблетки, разговаривали. О чём, как и зачем, я не помню. Хотя нет. На последнее всё-таки знал ответ и помнил — они хотели вернуть меня к здравому рассудку. Притупить — не залечить — травмы, нанесённые психике. Но то ли возни было слишком много, то ли компетентности им не хватило. Просто обозначили больным и отправили восвояси.       — Ну всё, можно ехать, — Касатка, запыхавшись, запрыгнул на водительское сиденье и стянул с горло шарф, отряхиваясь от снега. Прямо в машине. К его приходу я уже успел очистить контейнер от выпечки и вернуть тот назад. Мужчина тихо хмыкнул. — Вкусно? Сам готовил.       Я лишь коротко усмехнулся в ответ, кивая в знак одобрения. Было действительно вкусно, а ещё сытно.       Касатка был близким другом Седого. А ещё лучшим во всём городе врачом. И хоть прославился он как искусный хирург, заслуга была в том иная. Всё-таки его дар приносил немалую пользу людям.       — То-то же. Ладно, поехали. Мне ещё в магазин заскочить надо, дома овощи закончились.       И дар тот был сложен, как и сам Касатка. Умение восстанавливать клетки из металла с нуля, а также преобразовывать в него живые и придавать им первозданный вид. При этом металл тот с реальным сравнить было сложно — такой ничем не сломать, не пробить и коррозии тот неподвластен. Если быть проще, то отруби мне руку, мужчина бы спокойно «регенерировал» её обратно в первозданном виде, но то был бы уже железный механизм. Полностью идентичный отсечённой конечности.       А приди мне в голову руку сделать неуязвимой, он бы живые клетки в металл преобразовал. И внешне отличий никаких.       Какое-то время я даже думал, что этот дар благословение. И способность одна из сильнейших в Апогее — он же мог сделать бессмертным практически что угодно. В том числе и себя. Но…       — Купи мне мороженое тогда заодно, — я прильнул затылком к обивке сиденья и вслушивался в мерное гудение мотора.       Касатка слегка удивлённо вскинул бровь, продолжая следить за дорогой и вести машину, иногда прибавляя газу. Пусть путь и был пуст, никто не отменял внезапный гололёд из-за усилившихся морозов.       — Ты на холоде практически окоченел, какое мороженое, заболеть хочешь? — тот вновь включил ворчливого взрослого, но после коротко вздохнул. Я не отвечал. — Хорошо, куплю. Какое хочешь?       — Фисташковое, — расплывшись в довольной улыбке, повернул голову в сторону мужчины.       — Понял. Можешь поспать, если хочешь, мы часа через два только приедем, — я пронаблюдал за тем, как складки на чужом лбу разгладились, а тёмный взгляд вновь с полным спокойствием скользил по горизонту впереди.       — Я подумаю.       И вновь затих.       Касатка всего лишь один-единственный раз пояснил, что его способность никак не может быть благословением. Что, чтобы восстановить конечность или вернуть человека к жизни, потребуется уйма сил. Как физических, так и моральных. На вопрос о морали, старший ответил с неохотой и явно пытался отшутиться. Внятного ничего из этого не вышло. Лишь упомянутое вскользь, что знать мне пока это рано и может быть когда-нибудь Касатка поделится этим.       Но пока я слишком мал. Ну или был на тот момент. Хотя пять прошедших лет действительно многое поменяли.       Например, моё восприятие времени. То, что теперь я считал. И считал не дни, проведённые с пользой, как раньше, а года. Временные промежутки от самых значимых событий, до самых мелких. Когда твой отец демон, а сам ты полукровка, имеющий привилегию жить дольше обычных людей, как-то не задумываешься о годах. Переставая вникать, сколько лет прожил и сколько прошло от точки осознания мира, живёшь своим чередом, ориентируюсь на окружающих.       Например, калеки Касатки по работе считали меня шестнадцатилетним мальчишкой. Даже сами, будучи полукровками, не давали отчёта о том, что мне далеко за шестнадцать. Да и не хотели. Много возни. Выгляжу таким молодым, и ладно.       Хотя в тот момент мне вдруг стало любопытно, сколько Касатке лет. И сколько Седому. Оба же были не от союза человека с человеком. Правда, если способности врача я ещё знал, то отчим мне до сих пор так ничего о силе и не рассказал.       Обиды за то я не питал. Как и любопытство больше.       Всё это отошло как-то на дальний план. И забылось. Не хочет и не надо.       — Тебе клиент никаких указаний больше не давал? — Касатка вновь заговорил, нарушая тишину и не замечая за мной попытки уснуть.       — Нет. Убить человека, тело сфоткать и спрятать. И вернуться к нему с ответом о проделанной работе, — я вновь покосился в окно, расстёгивая молнию куртки.       Заказ был простой. Проникнуть в дом к жертве, дождаться её прихода с ночной охоты в лесу и прирезать. В детали я особо не вникал. Чем-то тот мужик не понравился другому, и он порешал всё заказом наёмника. Вот только жертва, кажется, знала, что по её душу придут.       Плакался и защищался до последнего.       — Всё хорошо прошло? — Касатка переживал. В голосе это едва читалось, а вот взгляд говорил о многом. Кажется, тот походил на роль отца больше, чем Седой.       — Ноги, руки на месте, только бровь ножом зацепил, — послышался вздох, а я взглянул на мужчину. — Кас, ты же знаешь меня. Всего-то царапина, мне от твоих вздохов тошно становится.       Касом я называл врача не так часто, но иногда выговаривать его кличку полностью было просто лень. А тот, кажется, и не возражал против такого сокращения.       Оно даже больше походило на обычное имя.       А в Апогее никто не носил имён и фамилий. Лишь прозвища. А если у тебя и было имя, то оно быстро забывалось, оставаясь лишь буквами в документах. На слуху ты был уже давно известен под другим.       — Да ладно, тошно ему. Взвыл бы, если бы я задержался. В домушке то холодно, я издалека заметил, что та инеем покрылась, а труба прикрыта листом. Печи там явно не топят. Видимо, жертва только как временный пункт его использовала.       — А ты всё о трупе думаешь, — я фыркнул.       Мужчина замолчал, постукивая пальцем по рулю. Тот действительно слишком много размышлял над покойниками. И всегда находил что обсудить.       — О мёртвом либо хорошо, либо никак. Я бы второй вариант предпочёл, не хочу о нём думать. До сих пор в голове мерзкий хриплый голос стоит. А мне ведь не разрешили пистолет использовать. Седой сказал, мол, так давай, в поножовщину влезь. Мало ты на муки людей насмотрелся, — я не заметил, как начал хмуриться и ворчать, поправляя ремень на груди. Касатка на это лишь тихо прыснул. — Ну и чё ты ржёшь. Только что заботу проявлял, а тут поддержать мои страдания не хочешь.       Мужчина залился уже более открытым, но таким же тихим смехом, качая головой.       — Я никак не привыкну, что ты вырос. Всё ещё кажешься тем щуплым пацаном с большими глазами.       — Я был тогда слишком жалким?       Ворчливый тон резко сошёл на нет, переходя в любопытство с толикой грусти.       Нечасто мы прошлое вспоминали.       — Для ребёнка ты был вполне естественно напуган, — Касатка тоже сник. До привычного спокойствия. — А я удивлён, как ты умом не тронулся. Не каждый день ребёнок убивает отца после лицезрения того, как тот прикончил мать.       Я медленно моргнул.       Я помнил тот день и помнил отчётливо.       — Ты хочешь знать подробности?       Касатка на секунду поджал губы, скосив на меня взгляд, и натянуто улыбнулся. Так, как улыбается тот, кто хочет знать ответ, но даёт тебе право самому решить, огласишь ты его или нет.       — Ты же знаешь, что боль от тех событий уже притупилась, — я попытался успокоить мужчину, а после выдохнул, продолжая после его кивка. — Тихое спокойное утро четверга и такой же тихий и непримечательный обед. Но почему-то в тот день мать решила отменить все свои планы насчёт поездки в город за продуктами. Мы же жили на окраине леса, за стенами Апогея. И обычно в те дни недели выезжали по магазинам, — я прочертил на запотевшем окне линию. — Но в это раз до самого вечера торчали дома. И отец ходил слишком нервный и взвинченный. Будто…       Я не смог подобрать слов и недовольно поморщился, отлипая от рукой от стекла.       — …в общем, он до самой ночи такой недовольный проходил, иногда даже брату отвешивая замечания по поводу и без. Нервы, видимо, совсем сдавали. Я же на глаза практически не попадался, но наблюдал постоянно, ибо такое состояние его настигало крайне редко и не так остро, — вновь откинулся на спинку сиденья и покачнулся, глядя на профиль Касатки. Тот слушал внимательно, при этом не отвлекаясь от дороги. — И ведь не зря. Когда нас уже отправили спать, через часа два я выполз из комнаты. Последние недели меня мучила бессонница, но, кроме брата, об этом никто не знал. Видимо, отец тогда из-за этого просчитался. Потому что он даже представить не мог, что я застану его с бешеным взглядом в комнате, вынимающим нож из груди матери. А тогда всё произошло довольно быстро. Я помню, как кинулся к нему, а он от испуга выронил оружие, из-за чего быстро поплатился. Лезвие оказалось у него в грудине за считанные секунды. Я даже не сразу сообразил, что натворил, упорно наваливаясь всем телом на нож, продолжая тот сжимать. В глазах отца читалась боль. Боль и отчаяние. Будто тот сожалел обо всём и одновременно ни о чём.       Я замолчал на какое-то время, собираясь с мыслями. Перед глазами всплыло лицо отца, испещрённое морщинами и шрамами. Его огромные глаза, сиплое, захлёбывающееся бормотание и попытки скинуть меня.       Тщетные попытки.       — Я помню, что он сказал, что ненавидит меня. Уже задыхаясь от собственной крови в лёгких, буквально выплюнул мне это в лицо. Вместе со всеми обидами, что затаил глубоко в душе.       — Он не любил собственных детей? — Касатка слегка прибавил в скорости и похрустел шейными позвонками, поворачивая голову.       — Не то чтобы не любил… Понятие о любви у него вообще странное было. Но участие в нашей жизни отец принимал малое. То ли было не до нас, то ли мы были не таким уж и желанным сокровищем, — я вдруг вспомнил, что брат тогда на смерть мужчины отреагировал спокойнее, чем на мать, и даже как-то невесело хмыкнул. — Умер он не так быстро, как я рассчитывал. Я оставил трупы в их комнате и даже не подумал сдвинуть, спрятать или хотя бы осмыслить происходящее.       — Да и разве ты мог? Обычно в шоке сознание притупляется и ты действуешь по наитию.       — Ты пытаешься меня оправдать?       Касатка отрицательно повёл головой и покосился на панель управления. Там, чуть выше, на специальном держателе висел телефон. Он явно был на беззвучном, ибо экран загорелся, оповещая о входящем звонке без единого сигнала.       — Рассуждаю. Почему, зачем и для чего. И что потом было?       Мужчина отвёл взгляд от гаджета. В глазах читалось лёгкое раздражение.       — Ты бы ответил, вдруг что-то важное. Дорассказать я всегда успею.       Послышался тихий вздох в ответ, и тот таки нажал на кнопку.       — Касатка? Вы едете обратно? — голос слегка приглушённый, такой, словно человек находился в вакууме. И до ужаса знакомый.       Седой.       — Да.       — Ты на громкой связи, что ли? — беззлобное недовольство и тихий хрип.       Врач поднял взгляд на меня, выдерживая паузу, но переключать не спешил.       — Мальчишка спит на заднем сиденье. Тут скользкая дорога, мне одной рукой рулить неудобно, знаешь ли, — врал, даже не краснея, а мне пришлось даже нос рукой прикрыть. Не дай мрак спалиться.       — Хорошо, раз спит, продолжу. Ему пока не говори об этом, но подстрелили невинного, — голос явно уставший и легкая возня на фоне оповещала о том, что Седой ещё на работе. — Цель сейчас находится в центре города. Один из моих людей мужика приметил в магазине электроники.       Я нахмурился.       — И кого тогда он убил? — Касатка повёл челюстью, начиная слегка злиться.       — Подручного заказчика. Он послал его проверить дом жертвы, но, видимо, не рассчитал, что одновременно с этим начнет действовать и наёмник. В общем, я замну это дело, в любом случае, нужный человек уже убит моими людьми. Просто… — Седой понизил голос, сходя на шёпот, и отмахнулся от кого-то рядом с собой, — …пока ему в город нельзя. Спрячь мальчишку. Или отправь ко мне домой, так даже лучше будет.       — Я заберу его с собой.       Касатка был твёрд в своём решении. Вероятно, он принял его ещё в самом начале, когда речь ещё только зашла о проколе в убийстве.       — Кстати, что с трупом?       — Я избавился от тела, — мужчина на секунду перевёл взгляд на меня, пытаясь уловить эмоции. Но, кроме лёгкого негодования, я ничего не показывал.       — Оживить уже не сможешь, да?       Повисла тишина.       Напряжённая, гулкая.       Я видел, как тёмный взор Касатки впился в проезжую часть и его застилала легкая пелена отрешенности. Будто ни меня, ни телефона в машине не было. И весь мир вокруг него на секунду замер. Пальцы побелели до такой степени, что страшно стало, как бы тот руль не дернул в сторону.       — Я завязал с этим, Седой. Я уже предупреждал тебя даже не заикаться на этот счёт. От трупа только кости остались, — и ведь голос даже не дрогнул. А старик вздохнул в трубку.       Видимо, он тоже знал, что врач лжёт. Он избавляется от трупа иным способом, при котором даже костей не остаётся. Но об этом мало кто знает.       Шмыгнув носом — неужели сказалась погода — Касатка расслабился, откидываясь на спинку сиденья.       — Хорошо, я понял. Вы ведь уже недалеко, заедешь ко мне за документами? На входе если спросят удостоверение на мелкого, скажешь связаться со мной. Никто не должен знать, что вы вернулись.       — …Насколько крупный был заказчик? — мужчина словно и не слышал Седого, расстёгивая пальто одной рукой.       Я продолжал молча пялить то на гаджет, то на чужие пальцы.       — Даже если скажу, это ничего не изменит. Задание провалено, хоть цель и убита. Вряд ли я поручу ему ещё хоть что-то подобное. Я ошибся в своих суждениях и переоценил возможности мальчишки, — недовольное цоканье и вновь вздохи.       Касатка неожиданно дёрнулся, раскрывая глаза, и уставился на меня.       Я не сразу понял его реакцию, но после лишь коротко усмехнулся. Под гнётом лёгкого гнева и раздражения я поддался вперёд, к трубке, что и насторожило врача, заставляя колебаться. То ли остановить меня, то ли оставить всё как есть. Только чего он так испугался? Что повздорю с Седым? И что с того?       Не запрёт он же меня в комнате в углу или ремнём не выпорет так, чтобы я стоять не мог и пожалел о сказанном. Я ведь уже не маленький.       — Мразь. Если являешься организатором, хоть своего пса подготовь нормально. Ни информации, нихера не дал. И в итоге виноват всё равно я.       И, прерывая возмущенные возгласы или же гнев, которые я только мог предположить в ответной реакции, отключил вызов.       И опять тишина.       Я, скрипнув зубами, завалился обратно на сиденье и, ткнувшись локтем в дверную ручку, подпёр ею голову, покосившись на Каса. Тот недоумённо моргнул, а после резко выпрямился, уставившись на дорогу. Видимо, вспомнил, что ведёт машину.       — Умница.       Я икнул, после резко заливаясь смехом. Несдержанным, довольно громким и чуть хриплым.       — Папочка гордится мной? — решил подколоть мужчину, прикрывая рот тыльной стороной ладони и щурясь. С губ всё ещё срывались смешки.       Касатка качнул головой, прикрыв глаза, и тоже усмехнулся в ответ. Прежнее напряжение и шок сошли на нет, сменяясь умиротворением и весельем. Правда, отражалось это не так явно.       — Ещё бы. Даже я не всегда могу его так резко отшить, хотя живу с ним уже… Дохрена времени, — он не стал уточнять цифры. А может, просто не помнил.       Да и я тому значение придавать не стал. Хотя, наверное, стоило.       Потому что порой казалось, что я знаю о них всё, а порой абсолютно ничего. И если бы можно было что-то исправить в моих отношениях с окружением… Я, наверно, бы назвал информацию. Да.       Я очень сильно хотел знать то, что они старательно прятали от меня.       Но чем дальше в лес, тем больше дров, верно?       Вот и я, со временем перестав задавать вопросы, выявил для себя вполне простую, но не всегда очевидную вещь. Люди скажут гораздо больше, если ты будешь молчать. Иногда тяжело удерживать в себе так много информации, тайн и секретов, они ведь тоже давят, но изнутри.       И они не бездонная яма для информации.       Став слушателем, тебя воспримут как потенциальный карман для мелочи, куда можно сбросить лишний груз. А заодно и пару золотых колец.       Вот только не факт, что кольца те не прокляты и с мелочью не затесался мусор.       — Знаешь, ты, конечно, молодец, что за себя постоял. Но если Седой начнёт тебя искать, не сопротивляйся. Он тебя приютил и вырастил. Представь, что он может сделать с собакой, укусившей кормящую руку? — Касатка пытался скорее защитить, чем упрекнуть.       В нём я видел тоску и страх. Такой необъяснимый и тёплый, что становилось дурно, ибо легко путалось с жалостью.       — Я, наверно, перерос уже эти игры.       Мужчина в непонимании вскинул бровь, но на меня не смотрел.       — Ну, — я умолк на секунду, пытаясь правильно сформулировать. — Тебе сложно будет понять, как сильно я хочу сбежать из-под его крыла. Я не испытываю благодарности за его труды и за то, что он меня выходил. Почему? — сам задал вопрос, не давая и слова сказать. А Кас вроде и не собирался перебивать. — Его никто не просил этого делать. Знал бы, что он вдруг станет что-то требовать, никогда бы не пошёл с ним в тёплый дом. Лучше голодной псиной на улице, чем жить под чьей-то заботой и потом ещё должным оставаться.       Губы растянулись в нервной усмешке, а глаза взмокли. Нет, плакать я не собирался. Скорее, тоска накатила, что я теперь заперт в чужой заботе. Точнее, не заботе, а долге. Я ведь должен отработать еду и время, которые на меня потратили.       И от этого мутило.       Почему-то с Касом такого не было.       Ощущалась эта безвозмездная забота иначе. Он наслаждался моей компанией и словно нашёл старого доброго друга, с которым можно проводить вечера за обсуждением каких-нибудь увлечений. Даже несмотря на то, что в заботе врача была толика чего-то по-настоящему родного. Как отец заботился о сыне.       По крайней мере, так было раньше.       — Да, мне тебя не понять… Но ты ведь прекрасно знаешь, что если вдруг сбежишь, порог моей квартиры для тебя открыт?       Мне казалось, Касатка хотел сказать больше. Гораздо больше. Возможно утешить, поддержать. Но ограничился лишь этим.       — Да, знаю, — я мягко улыбнулся, отворачиваясь к стеклу.       И это ведь были именно те слова, что я хотел услышать. Что мужчина всегда будет на моей стороне, несмотря ни на что. И не требуя ничего взамен.