Апогей. Шаг в бездну

Пару часов спустя. Ворота.

      — К слову, а что с братом-то произошло?       Касатка задумчиво причмокнул, затормозив перед высоким ограждением, и похлопал по карманам, пытаясь нашарить удостоверение.       — А… Я прикончил его два года назад, — безразлично повёл плечом, аналогично мужчине копаясь в складках карманов в поисках пластиковой карты. Без них в Апогей не попасть.       Ну, точнее, на территорию ворот, может, и можно, но дальше проверяющей будки тебя не пустят. Это было негласное правило этого города. Входят и выходят тут только по удостоверению, а если где-то забыл или потерял и вовремя не обратился, то это лишь твои проблемы, которые охрану не волнуют.       Было гораздо больше причин, чем казалось на первый взгляд, для чего это сделано. И первая из них, как правило — безопасность. Вторая — контроль лиц. Если ты не являлся полудурком… Точнее, хотя бы наполовину демонической тварью, вход сюда был закрыт.       — У этого была причина? — Кас тихо вопросил, протягивая карточки в охранную будку, и спустя секунд десять забрал обратно. Ворота заскрипели.       — Его бездушность, — я запихал удостоверение в карман, исподлобья следя за тем, как медленно открываются тяжёлые железные конструкции.       — Чего это так?       — В нём не было ничего человеческого. Ни эмоций, ни желаний. Тупая болванка неудачного эксперимента, — тихо хмыкнул, вспоминая бледное лицо парня. Такое неживое и дикое, что становилось жутко. Даже глаза, яркого зелёного оттенка были как стеклянные шары. Красивые бездушные бусины, таящие в себе не то опасность, не то дружелюбие. Говорил тот вполне связанно и очень осмысленно, но понять, что эта кукла может выкинуть в следующий момент, всегда невозможно.       — Я слышал, что бывают неудачные эксперименты скрещивания человека с демоном… Но твои родители, они… — мужчина, видимо, не мог подобрать нужных слов, заминаясь и, вдавив педаль газа, заехал на территорию города.             — Они оба были демонами. Да, я знаю. Их внутренняя энергия, похоже, не смогла нормально синергировать первый раз и они выродили этого засранца, — я неоднозначно скривился, прильнув лбом к стеклу, и, несмотря на холод, морозными иглами впившийся в горячую кожу, разглядывал заснеженные поля, тянувшиеся вдоль всего ограждения. То метров пять в высоту, из бетона. — Удивительно, как я нормальным вышел.       — Высшим демонам всегда сложнее в плане потомства. Их изначальная природа доминирует над всем остальным и нормально переплести энергию крайне сложно, — Касатка устало выдохнул и, сбавив скорость, чем-то тихо зашуршал прямо под самым ухом, вызывая стайку мурашек. Горячая ладонь легла на мои волосы, бережно растрепав их на самой макушке в утешительном жесте. А я подавил желание лбом пробить холодное стекло.       Настолько аккуратным и ласковым был этот жест, что хотелось удавиться.       — Странная он тварь всё-таки. У него получилось родить нормального ребенка, но не дать хоть что-то, чтобы как-то приспособить к жизни. Или взрастить то, что сможет занять его место, как высшего, — повисла неловкая пауза. Я решился выдать то, что крутилось на языке уже какое-то время и не давало покоя. — Хотя, может, его всё же смутило моё безразличие к смерти. Малейшее, но всё-таки отклонение. Правда, не думаю, что отец пытался что-то нормальное оставить после себя. Это уёбище бы просто не решилось плодиться на земле, если для преисподняя всё же сильнее подходит.       — Не всё так просто, — Касатка тихо выдохнул, тонким пальцем постукивая по рулю и сбавляя газ, когда мы выехали на главную дорогу. Руку он уже давно убрал, внимательно прислушиваясь к словам, но продолжая сосредоточенно вести машину. Судя по мелькающим белым зданиям, направлялись мы к нему в больницу. — Ты же помнишь, для чего демоны поднялись к людям?       — Ну… — я скривился, задирая глаза к потолку автомобиля. — Разнообразия захотелось, если проще говорить. Им наскучило сидеть на пепелище и следить за людьми издалека, поэтому они поднялись, притворились ими и тихонько стали частью. Так, что никто ничего не заподозрил.       — И развратили людей.       Я никогда не думал, что поднятие демонов изменят настолько сильно. Что превратят их мимолётное, а именно таковым оно и является для существа, что живёт больше тысячи лет, любопытство и игры в разврат человечества. Что именно из-за нас эти души станут вдруг грязными и перепробуют на себе все грехи, до которых только смогут дотянуть свои руки. Причём исковеркали всё не люди, не сами демоны, а ангелы.       Небесные бездари вдруг решили, что мы портим прекрасную личину. Что оскверняем созданное богами.       И так везде и записали.       — Даже ты в это веришь? — я скептично вскинул бровь, с лёгкой усмешкой косясь на мужчину, но стушевался, заметив тень полуулыбки в уголках чужих губ. Сухих и бледных.       Он сам в это не верит.       — Говорю как пишут.       Абсолютно точно не верит. Он тоже так-то демон, хоть и не высший.       — Так вот… Получается, что большинство демонов не контактируют друг с другом от слова совсем в преисподней. Им от этого толку ноль. Иногда могут побеседовать на тему души и под каким соусом её лучше сожрать. Или же в каком котле сварить, но не более, — Кас затормозил возле здания, но из машины выходить не спешил. — Поверхность Земли подарила многое. Начиная от банального контакта и общения с другими существами, заканчивая самыми различными развлечениями. Демоны же долго живут, зачем им потомство там, внизу? Они дохнут только в нескольких случаях.       — Тоже верно, — я задумчиво поджал губы, пытаясь вспомнить образ жизни отца и матери, и сморщил нос.       Мы были долгое время изолированы друг от друга. Хоть и жили в одном доме, ели за одним столом и спали поначалу в одной кровати. Эти двое действительно наслаждались обществом друг друга и жили только лишь для себя. На детей им было насрать.       Одного я понять до сих пор не могу — зачем они вообще решили завести детей.       — Ну и плохая синергия демонов друг с другом в принципе, как мы и выяснили ранее, тоже влияет. Абсолютно все чистокровные от высших рождаются с дефектами. Если на Земле это ещё как-то смягчается приобретением смертного тела, то представь что там внизу происходит, — я слышал, как скрипит кожа на обитом ею руле под чужими пальцами. Это лёгкое напряжение в теле выдавала любая мелочь.       — Когда ты спросил про брата…       — Ты не первый ребёнок двух высших. Но последний, кто поставил точку в моих исследованиях, что всё-таки не могут демоны породить на свет здоровую особь. Низшие только если. И то с трудом.       Нам обоим хотелось продолжить эту дискуссию. Меня уморило в тепле салона и придавило к мягкому сиденью. Я бы просидел ещё дольше, переваривая происхождение, проблемы и семейные шкафы, но Касатка явно желал поскорее перебраться к себе в кабинет.       По движениям заметно не было — всё так же спокойный, собранный и буквально видно, как работают шестерёнки в чужом мозгу. Но вот по ощущениям я точно знал, что врач не особо любит находиться вне стен своего маленького уютного мирка. Особенно когда мы сидим в машине возле дверей больницы. Особенно когда рядом шатаются люди.       Я, молча отстегнувшись, первым вывалился из транспорта и, захлопнув дверь за собой, обогнул тот. Чёрт меня дёрнул в стекло со стороны водителя глянуть — Кас рассеянно хлопал глазами, наблюдая за мной и сильнее вцепился в руль. Видимо, кого-то тоже салон пригрел.       Может, я ошибся и поспешил?       — Так, а зачем мы к тебе приехали?       — Во-первых, нужно обработать твою царапину на брови. Во-вторых, куда ты сейчас денешься? К Седому собрался, после того как нахамил ему?       Я ничего не ответил, да и ответа не требовалось, судя по дальнейшему молчанию.       Здание больницы было небольшим, а если быть точнее — совсем крошечным. И больницей его бы назвали простые смертные, ибо на деле медицина иначе отражалась в городе.       Целая аллея из зданий различных размеров и формы, но не превышающих пяти этажей. Все выкрашенные в оттенки белого и зелёного — каждое отвечало за свою задачу. Было здание, где проводились исключительно операции. И где сидели терапевты. Где травматологи, стоматологи… У человечества всё в одной большой больнице делилось по кабинетам. Тут же — выделяли индивидуальную постройку под каждый аспект медицины, да и специалистов всегда хватало.       Плюс ко всему, практически везде сидел хотя бы один чистокровный с необходимой способностью.       Зачем была создана такая система? Это удобно. Хоть город и не шибко маленький и за пределы просто так не вырваться, демоны всё же оставались сами по себе довольно бойкими существами. И если не привыкшие поначалу болели много и тяжело, ибо тело людское гораздо хрупче, чем демоническое, то чем дальше, тем меньше подобное происходило. И выделяли уже не огромные здания, а небольшое одноэтажное.       Что же до бойкости — законов, запрещающих насилие, нет.       Травм и ранений всегда в достатке. Про убийства я вовсе молчу.       И ведь, казалось бы, здоровый город, куча неуправляемых существ, без правильной системы законов, где разрешено всё и вся, где насилие на каждом углу это норма и за решётку тебя никто не посадит — тюрем здесь просто нет, разве что одиночные временные камеры — вообще существовать не может. Потому что перебьют друг друга и дело с концом. Власть же дала вольную. И эти «белые», они же больничные, аллеи выглядят довольно глупо и несуразно.       И даже имей город чётко построенную иерархию и систему, всё равно до странного абсурдно само его существование.       Но Апогей существует.       Функционирует как единый организм. Потому что когда-то кто-то всё же прописал законы. И эти законы соблюдались с четкость до мелочей. Потому что пытки демоны знали настолько изощренные и кровавые, что даже сами боялись попасть в руки к палачам, ослушавшись писанных законов. Да и чисто из соображений выживания.       Долголетие долголетием, но то, с какими изъянами могли родиться чистокровные, — пугало. Пугало тем, что рождались ещё и совсем неуправляемые и таким дорога только в ад. Либо же попытка заложить определённую программу действий с самого рождения.       Брат был таким. В Апогей ему дорога заказана, это я знал сразу.       Мы жили довольно далеко за пределами города, и я был удивлён тому, как на вторую неделю нашего сожительства с трупами нагрянули патрульные.       Остывающий дом, без должного отопления, отсыревшие стены ванной, пыль по углам, пустые кладовые, ибо запасов там было мало. До голодного спазма мало. Потому что уважаемые родители не позаботились о своих чадах перед тем, как решили отойти обратно в мир иной. И так и лежали гниющими телами в комнате. Трупный запах осел везде в том помещении, вызывая рвотные позывы, стоило подойти хоть немного ближе.       Благо в голову пришла умная мысль открыть окна, запереть дверь и затыкать щели тряпкой.       Ну а что ещё могли сделать два голодных и напуганных ребёнка? Один из которых был эмоциональным инвалидом.       Хотя даже это не совсем корректное утверждение. Ему просто было наплевать. А я зачем-то пытался спасти обоих.       Выходило не особо успешно. Последние те двое суток я ловил голодные обмороки, из-за пыльного угла наблюдая, как братишка ковыряет консерву грязной вилкой. На той ещё с прошлого раза засохли частички каши, но мелкого это совершенно не смущало. Он просто машинально пихал скользкое месиво в рот и сильнее горбился, сидя на засранном ковре.       Я тогда не смог заплакать.       Было тяжело от осознания того, что мы остались одни.       Я остался один.       И от чёткого осознания, что это последняя неделя, дольше мы уже не протянем. Даже учитывая то, каким сильным были тела чистокровных. Дом находился на окраине леса и до ближайшей деревни часа два езды на машине. Машина есть. Водить я не умел, да и бензина, как позже выяснилось, тоже в баке не было.       Нас бросили подыхать.       Медленно и мучительно.       В чудо я просто не верил. И отца простить не могу до сих пор.       Но в тот злосчастный, особо снежный вечер в дверь долбанули с такой силой, что тут же вышибли с петель. Я не испугался вошедших людей в форме. Не испугался и брат, открывший последнюю консерву всё на том же замыленном ворсе. Его подхватили первым и куда-то бесцеремонно повели. Меня следом, вспоминая все матерные ругательства, который только мог вспомнить бывалый военный. Сил сопротивляться не было.       Дальнейшую поездку я не помню. Не помню, как нас откачивали. Не помню больничные палаты. Множество рук, встревоженные взгляды, толпы врачей. Все подробности знал лишь Седой. И я всегда задавался вопросом, почему я чётко помню, как подыхал в том холодном доме, но сколько бы ни напрягал извилины, так и не смог вспомнить, каким образом вообще попал в Апогей.       Ибо в этом провале памяти исчез куда-то брат.       А после нашёлся в нашем старом доме. Отремонтированном и ухоженном. Будто там никто не умирал и умирать не собирался. Однако за прошедшие несколько лет его взгляд так и не изменился. Не изменилось и отношение к окружению. Я предполагал, что ему просто вдолбили основы выживания и выпустили обратно, авось это да приведёт в чувство, чем постоянное наблюдение за его персоной, но разбираться в этом тщательнее не стал.       В Апогее его убьют. Убьют, не раздумывая.       Касатка насупленно выдохнул, обращая на себя внимание, а я замер напротив широкого стола с кучей стеклянных колб и каких-то пробирок. Всё пустое и явно вылизанное с трепетной точностью, потому что склянки блестели.       Владельца видно не было.       — Кто-то ещё сюда заходил до нас? — я протянул руку к одной из стоек, намереваясь проверить звучание столь хрупкого на вид сосуда, но тут с тихим шипением отдёрнул руку.       — Вы меня своим отношением к чужим вещам доведете скоро. Сколько раз повторять, не трогайте то что лежит на столе. Ещё и без присмотра!       — Тем более без присмотра! Бел, твою мать! — Кас тоже вспылил, отшатываясь от стола и кидая возмущения в сторону соседней двери.       — Что нашу мать? Ебать собрался? Чудище стальное, — посыпалось в ответ, и в проёме показалась тёмная макушка.       Девушка выглядела не сколько раздражённой, сколько обозлённой на что-то. Её короткие волосы неаккуратным гнездом лежали на макушке, а тёмный взгляд остервенело бегал от моего лица к лицу мужчины, на последнем задерживаясь чуть дольше, хмуря тёмные брови.       — Ещё хоть шаг к столу, и твои протезы полетят в мусорку. Я зря драила эти проклятые колбы, что ли? — голос Белуги повысился на несколько тонов, но всё равно оставался твёрдым и угрожающим.       — Что ты вообще с этими сраными колбами тут забыла? — Касатка поморщился, всё-таки делая шаг в сторону своей взбалмошной сестрицы, и развёл руками в стороны. — Тебе и кабинет отдельный выделили, и рабочее место. А ты всё никак отсюда не вылезешь, уже и корни поди пустила.       Девушка нахмурилась лишь сильнее, одёргивая край белого халата, а после подошла вплотную к старшему и ткнула пальцем в грудь. Бел была на голову ниже своего брата, но угрожать это ей совершенно не мешало.       — Что забыла, это уже не твоего ума дело. Седой меня сам к вам выгнал и наказал твою, — на этом слове тёмный взгляд скользнул по мне, — тушу привести с собой.       — А я? — Кас явно опешил, опуская плечи и не ожидая такого поворота событий.       — Что ты? Из-за твоего же косяка всё и происходит, ещё бы он что-то тебе доверил. Не в его стиле. Он и так столько раз тебе шанс давал.       Я не понимал, о чём они говорят.       Белуга обошла мужчину и направилась к своим дражайший колбам, оставляя напряжение висеть в воздухе, а его тут же впитывали, словно губка.       В непонимании скривившись, я завалился на мебель прямо напротив стола и бегло окинул комнату взглядом.       Ничего не изменилось с моего прошлого визита. За столом возвышался механический стул, теперь подпираемый Белугой. Несколько мягких кресел, включая и то, в котором сидел я, огромный шкаф за спиной. Такой же чёрный, как и волосы его хозяина. И только самые отбитые сунут носы в его внутренности, желая вкусить не только гнева медика, но и все ужасы содержимого.       Я однажды действительно сунулся туда, приписав себя к тем самым отбитым. Ну и пожалел.       Боковая дверь вела в операционную и раньше принадлежала девушке. Но с её перевода с хирургического на лабораторный отдел, кабинет забрал себе Касатка. Да и всё здание в целом теперь принадлежало ему. Двух этажей вполне хватало, чтобы обустроить себе уютное гнездышко и тихо зарабатывать на жизнь.       Обычно с подобными дарами шли в военку или уж на крайний случай в масштабные лечебницы, чтобы помогать инвалидам и иже с ними. Но Кас предпочёл остаться в городе и никуда свой нос не совать. С его же слов — здесь хорошо и спокойно. И пусть я знал о наличии подпольных лабораторий в руках у мужчины, отношения к его делу это не меняло.       У каждого свои заскоки. Я не вправе осуждать демона, что живёт уже достаточно, чтобы иметь полное право заниматься подобным.       — И когда он желает видеть нашего мальчика у себя? — Касатка тоже устроился в кресле, сцепив пальцы в замок перед собой.       — Нашего, да, конечно… — девушка ещё сильнее нахмурилась и резко взмахнула рукой.       Да так и застыла в странной позе. Готовая вот-вот сорваться и снести со стола половину своего добра на пол, но так и не решилась, содрогнувшись всем телом. Этот бзик преследовал её не слишком часто. От сильных нервов Бел любила крушить стекло.       — Кас, не пойми меня неправильно, но всё, что ты делаешь, заканчивается плохо. Крайне плохо. Возьми того же Рыжего. Где он сейчас?       Я видел, как от напряжения воздух буквально загустел, чуть ли не искря, а мужчина рядом внезапно вытянулся, с шумом выдыхая. Злость накрывала цепко и метко. Касатка был из тех, кто долго копит и лишь потом выплевывает всё наружу. Весь негатив, круша не только себя, но и всё вокруг.       И ведь, казалось бы, родственники. Только Бел предпочитала негатив выплёскивать сразу, а Кас долго терпел, прежде чем взорваться.       — Я просил не упоминать его разговоре.       — А как иначе? До тебя по-другому не доходит. Это уже шестой раз! Ты знаешь, как я заебалась? — стол заскрипел в грубых белеющих пальцах.       — Ты-то тут вообще каким боком? Это исключительно моя проблема.       — ТВОЯ?!       Резкий взмах руки, и отполированные колбы полетели на пол, тут же рассыпаясь осколками по паркету.       Я вздрогнул, хотя больше не от неожиданности, а от того, что какая-то доля полетела в мою сторону. Но отползать было некуда.       — Белуга помоги, Белуга вразуми своего брата, Белуга спрячь этого птенца! — она явно находилась на грани истерики и, даже несмотря на осколки, остающиеся в ступнях, приблизилась к брату, за грудки потянув вверх. Но встряхнуть должным образом не смогла, весовая категория не та. — Я устала. Пожалуйста, хватит. Хватит настраивать мальчишку против Седого, это всегда заканчивается одним и тем же. Я не удивлюсь, если из-за стирания памяти в его голове всё смешалось. Да ещё и правду приходится вдалбливать каждый раз заново.       — Вы о чём?       Я неожиданно подал голос, моментально погрузив помещение в тишину. Оба тут же обернулись в мою сторону и какое-то время тупо пялились, едва ли перестав моргать. И лишь спустя время взгляд Касатки смягчился, оцепенение сошло, и тот, небрежно откинув руки сестры, завалился обратно в кресло. Я видел, как нервно дёргается кадык и подрагивают руки на подлокотниках, но промолчал.       Ведь что я мог сказать в такой ситуации?       Их ссоры всегда походили на лай двух маленьких щенков за шмат мяса и дракой едва ли заканчивались. Быстро приходили к примирению, извиняясь и растаскивая куски плоти по углам. Своеобразный ритуал, когда делишь что-то нажитое совместным трудом, но чужая пасть всё равно оказывается прожорливее. Более глумящаяся и агрессивная в своём голоде.       — Не бери в голову. Прости, что весь этот цирк устроили, — Кас бесстрастно дёрнул плечом, проследив взглядом за удаляющейся фигурой.       Бел хрустела стеклом под своими ступнями и в сдержанном молчании удалилась в соседний кабинет. Мы остались вдвоем, когда дверь хлопнула, оповестив нас об окончании всей этой бунтовки.       — Седой стирает мне память? — я мягко надавил, не желая уступать старшему. Меня нервировала вся эта ситуация. Недосказанность висела в воздухе вместе с напряжением и ничем хорошим не сулила. Ни мне, ни Касатке.       — Да.       — Зачем?       — Он хочет полного подчинения от тебя. Чтобы ты слепо ему верил, всегда за ним следовал и восхвалял.       — У него какие-то комплексы по этому поводу? — я нервно прыснул, закрывая рот рукой и на эту же руку опираясь, взгляд отведя куда-то в пол. На холодном линолеуме пятнистой дорожкой тянулись следы от ступней. Бел всегда бегала по помещению босиком и чёрт его знает, по какой причине. Кас тоже не знал, да и не стремился узнать. — Чё ж он тогда себе зверушку не заведёт? Собачку там. Подрессирует, что ли.       Я мелко задрожал, дёргаясь всем телом в судороге, и подтянул ноги к груди. Из одного ада в другой.       В более извращённый, опасный. Пропитанный гнилью и запахом пороха.       Потому что голод перетерпеть можно. Пережить можно. Избавиться тоже. А как ты восстановишь утраченную память, если ты единственный и последний её носитель? Что никто другой не прожил жизнь твоими глазами, не ощутил на своей шкуре те страхи и переживания, которые перенёс ты.       — Шестнадцать ножевых.       — Что? — Кас осип, в непонимании косясь в мою сторону.       — Я нанёс отцу шестнадцать ножевых. И я не помню этого, — медленно развернул голову, похрустывая позвонками и заставляя мужчину ещё сильнее вытянуться струной в кресле. — Я помню только один удар. Особо сильный и смертельный. А Седой утверждал что в теле было шестнадцать дыр.       До сих пор не уверен, возможно ли спустя такое количество времени с точностью определить сколько ранений было оставлено, учитывая, как сильно воняли трупы даже через запертую дверь. Но разбираться я не стал.       — Просто тогда прикинул, что это может быть брат. Он промолчал, на том и порешали. Больше к разговору вообще не возвращались.       — Мелкий, я, честно, не знаю, с какой целью он так всё запутывает. Может, хочет казаться единственно верным источником? Мы бок о бок уже больше сотни лет, но… Я так и не смог залезть в его голову. Скорее, Седой сам куда хочешь залезет, — кресло скрипнуло под чужим весом, и Касатка поднялся, уже сверху глядя на мою тушку. — Я пойду, поговорю с Белугой. В ящике стояла лежит диктофон. Запиши всё, что помнишь обо мне и наших приключениях, но долго не растягивай. Я не знаю, когда Седой позвонит.