Незабытые и сгоревшие

Сопротивление бесполезно, когда дело касается правды всей твоей жизни. Не различать её присутствие становится всё труднее. А боль на дуэль надо было вызывать с самого начала. Теперь же она раздавит, если против неё пойдёшь. Спешишь, но опаздываешь. Всё, как ты любишь, глупый ребёнок. Весь твой репертуар — игра на их нервах и виселица. Чьи-то уверенные шаги отпечатываются тоскливым эхом в тёмных глубинах бесконечных коридоров. Шаг — стук. Шаг — стук. Сердце мальчишки мечется, когда он слышит чужой размеренный такт. Противоречия гнездятся в голове чёрными змеями и требуют весь яд выбросить. Спокойствие только для неженок, не знающих, как отличить тьму от света. Эрен не сомневается, что того и другого в нём давно пополам. Их казармы — Чистилище, в котором он главный демон. И сегодня он бросает вызов своей свободе. Зажимать рот не следует, яростный крик уже успел оглушить. Йегер бежит по тускло освещённым лабиринтам, ища своё чудовище для ответов. Срывается, потому что обещает себе побороть единственный страх. Осознание больше не нависает мечом Дамокла, оно пронзило тело и зашевелилось внутри стальной проволокой. Дверь едва не соскакивает с петель, гулко открываясь и врезаясь назад в свой проём, пропуская визитёра. Если бы она могла говорить, то уже прокляла бы несносного юнца за его своеволие. — Что тебе нужно, Йегер? Аккерман не сдвигается с места. Он, как статуя, только дышит и шевелит зрачками. Фокусируется хищным ястребом на добыче, глядя в окно. К врагам спиной не поворачиваются, ведь так? Если бы я не знал тебя, то решил бы, что ты разочарован. Что тебя гложет, когда никто не видит? — Я должен знать. Почему бы тебе не приговорить меня? Не расстрелять одной вымученной фразой, сказанной от начала и до конца. Йегер ещё чувствовал прикосновение чужих стальных пальцев из воспоминаний. Незримо. И привкус на губах такой отвратительный. Как у проржавевшего холодного металла. Как у острых нитей, которыми терзают марионеток. Как у него внутри, не умеющего стоять на месте и ждать. И надо бы, но не хочет. Интересно, что сказал бы отец. Если бы только была возможность опять увидеть его. Что бы он сказал? — Ты выскочка. Сомневаюсь, что смогу научить тебя иному пониманию. Твоим мнимым убеждениям место в сточной канаве, а не на поле боя. Эрен не боится пить чужой яд, вместо этого он ласково проводит рукой по отпечаткам на шее и закрывает глаза. Вслушивается. — Что они видели, о чём думали, когда допускали тебя до первой миссии? Болваны. Твоё сердце стучит громко. Совсем, как у тех, кого настигает внезапная смерть. Эрен двигается неспешно. На сей раз вперёд, и этим вырывает капрала из созерцающего ступора. Он, наконец-то, поворачивает голову. — Ну? По виду и не скажешь. Спокойно и холодно, Ривай? Будто ты никогда не исчезнешь. Только сейчас это трепещущее живое устройство тебя предаёт. Не может оставаться на месте, я слышу. — Вы боитесь умереть, капрал? Опять за своё. Поразительно. В какую игру ты играешь со мной, мальчик? Ты так спокоен, потому что отныне все черти с тобой? — Возможно, я уже давно умер, — шепчет капрал, с отвращением и какой-то необъяснимой жалостью взглянув в окно. Стук сердца заглушает разум и оставшиеся мысли, суетящиеся в черепной коробке, словно скот, в загон которого пробрался волк. Ривай прикусывает губу и ведёт пальцами по холодной и гладкой поверхности стекла. — Может быть, ты когда-нибудь сможешь и сам понять то, в чём я не могу признаться даже себе, — добавил он ещё тише. В груди теснилось забытое чувство грусти. Как давно он уже не переживал подобного? Пять лет? А, может, десять? Какая теперь разница? Он дал промах, вот что действительно важно. И эту ошибку уже не исправить. Он прав, потому что чужие тормоза разом срываются, хрупкое равновесие теряет смысл. Поторопился. Не уберёг, потому что в ориентиры не тот маяк себе выбрал. — Что, собственная трусость опять поедом ест? — Раздражённо вскрикивает Йегер. — Слишком трудно стало страхам в глаза смотреть? Так я уже здесь. Ради Вас. Ради всего, что Вы уже давно потеряли. Ради того, что потерял я сам. Не договаривает. Не ровня ему, как не старается доказать обратное. Непрошибаемо и невозмутимо его чудовище. Ярость Эрена походит на выбросы неуёмного радиоактивного света. Всем своим фантомным существом он неизменно оказывается в том кошмарном дне, когда один из самых бездушных ублюдков надвое разделил вздрагивающее тело его матери. Их учили, что у титанов нет разума, что человечество они изводят просто и безразборно. Но образы в голове до сих пор оживают глубокими мясными отверстиями и острыми зубами, попеременно превращаясь в зловещее смеющееся лицо. Титан улыбался так, будто совершал один из самых незатейливых поступков. Только совершал он его осознанно. Веселил невидимого зрителя, пока самолюбие оного изнывало от голодного удовольствия. — Я не стану равнодушно смотреть смерти в глаза. Это не то, что мне нужно. Дрожь утихала, сменяясь болезненно-вязкой пустотой. Было слышно, как ночную тишину разрубал дождь. Как несолёные капли разрывали мёртвую тишину. Вкрадчивое эхо Ханджи плескалось в пучине жидких звуков, возвращая к реальности мыслями, но не чувствами. Надоело. Ничего ценного среди такого великого множества. Никаких исключений. — Обращать твоё скудное внимание на всем известные вещи себе дороже. Любые чувства — это слабость. Привязанность — роскошь дорогая и непозволительная. А смерть — обыденное явление. Ты жалкий идиот, если до сих пор считаешь иначе. Ты считаешь иначе, потому что имеешь наглость занимать большую часть моих мыслей, дьявольское отродье. — Конечно, я не смогу вернуть с того света твою обожаемую мамочку, но тебя, пока в том есть необходимость, защитить сумею. Будь уверен, Йегер. И успокойся, наконец. Чёрт с тем, что будет дальше. Мальчишка живёт, только когда страдает. Может, он бы и заслуживал иного, только вот мир с ним не спросился. Вышвырнул из своей гниющей утробы и напрочь о нём забыл. Фразы звучат странно и скупо, вкладываемый в них смысл распознаётся инакомыслием. Плохо сшитые куски спокойствия от неосторожных словесных движений трещат по швам. Чёрт побери, щенок, я бы показал тебе мир за стенами и море, о котором ты так мечтаешь, но там слишком опасно. Пока ещё слишком опасно. Вечер обещает быть долгим. Более того, он становится просто невыносимо бесконечным. Равносильным изнуряющим душу и тело тренировкам, бессмысленным и выцветшим, как глаза у беспощадного Аккермана. Что-то высосало душу Эрена в этот момент, выпило её, словно сок молодого дерева. Сил не осталось, изречения оборвались на полуслове. Так крик зверя становится просящим шёпотом. Даже сейчас ты врёшь. В каждом твоём жесте безумная, слепая неискренность, от которой тошно. Однажды она вывернет меня наизнанку, а ты ничего не сделаешь. Шаги. Один. Два. И вот носитель маленькой тьмы стоит за спиной у капрала. Тот ли это человек, к которому надо подходить так близко? — Что будет, когда я пойму? — Голос, как из-под воды. Щемящий и напористый. Самое смешное, что ответ он знает. Хочет лишь убедиться в очередной раз. — Не совсем правильный вопрос. Хочешь ли ты это понять — вот главная проблема, — прошептал капрал. По спине предательски пробежали мурашки. К нему давно никто так близко не подходил, нарушая личное пространство, огороженное крепкими стенами, которые и титаны не смогли бы проломить. И вот сейчас тот, кого он до злого отчаяния хочет видеть живым, кого так жестоко защищает, тщательно скрывая правду, за кем велит следить день и ночь, стоит куда ближе, чем на расстоянии выстрела. Самое время пробивать грудину острыми лезвиями и заворачивать рёбра в праздничную упаковку. Ривай ощущает тёплое дыхание, колышущее волосы на затылке. Давай же, чего ты ждёшь? Опьянённый рассудок кричит и изнывает. Капрал пытается убедить себя в том, что всё это — лишь наваждение, глупость. Но зачем же себе врать? Диковинное создание без поводка ценнее других подопытных. Врождённое желание опекать срабатывает на ура. Самозащита по-прежнему изворачивается, но льды не прекращают таять. Этот маленький стучащий механизм скоро сдохнет от перегрузки, а кораблик с единственным пассажиром затеряется в крошеве из переливающихся под палящим солнцем осколков. Воспоминания трубят сигналами «SOS» об очередном возвращении в их тюремную крепость и мальчике в толпе, так восхищённо на него смотрящем. С ясными глазами и пронзающей естество энергией, живительной силой. Кто бы мог подумать, что эта сила таким паразитом окажется и в головном мозге ненужные, прочные корни пустит? Нет никакого спокойствия, глупец. Ты с трудом различаешь заинтересованность. Ты — причина самых страшных кошмаров. Источник неубиваемой жизни стоит позади, являя собой такую мощь, что становится жутко. Огонь не гаснет, тоненькие нитки сшивают узор, образуя связь, какую не чувствуют. Что же получится, если великое оружие и сильнейший бренного человечества воссоединятся? Слишком метафорично звучит. Как метафорична способность нелепых, пристыженных умников превращать мучительные секунды в сладкую пытку. Наслаждение без стыда и последствий, где каждый фрагмент мозаики составляет зыбкую вечность. Подходило ли нечто подобное Риваю? Он и сам не знает — отказался от определений. И по уже устоявшемуся мнению всех прочих закутался в своём привычном мирке, допуская туда людей лишь в случае необходимости. Неправильной, от которой обычно кровью и внутренностями рвёт. Ставить эксперименты больше не страшно. Проверять на прочность суждения не страшно. Эрен знает, что он и есть то самое исключение. Капрал похож на избалованного ребёнка. На игрушку, трогать которую чревато, потому что она заранее нашпигована взрывчаткой. Против таких вот пальцев. Пальцев, которые только что прошлись по плечам этой самой игрушки, надавливая на одно из них так, чтобы уверенно развернуть к себе. Чтобы ещё раз посмотреть в стального цвета глаза. Человек-исключение не думает о последствиях. Он всегда знает, что случится потом. Возьмет своё и заплатит. Возможно, придётся рассчитываться горечью. Или ему повезёт. Не повезёт. Глаза холодные. Эрену не дано читать по ним. Вот если бы голос присоединился. — Я слышу тебя. — Чётко выделяя каждое слово, на выдохе выговорил Эрен, медленно убирая свою руку с потяжелевшего капральского плеча. Почувствовав жар цепких конечностей, Аккерман прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Его стена рушилась. Возводимая не один год, рождающая ошибочные мнения. Захоронившая сердце и душу. — Чего ты добиваешься? Невыносимый. Леви смотрел прямо в глаза Эрена, ища там тот самый огонёк, который он заметил в их первую встречу. Он привязывает к себе мальчишку жилами, закрывает его от мира своими крыльями свободы, до сих пор не понимая, как можно было допустить такую огромную ошибку. Чувства путаются клубком и рычат, вырываясь. — Я хочу знать. — Приторный шёпот разрезает кожу, проносится по ней незримыми прикосновениями. — Всю твою правду. И вот его тело снова дрожит. Кости лопаются, а земля из-под ног уходит. Эрен хватается за Ривая, как за что-то последнее. Ценное, спасительное. Он не знает, что сейчас происходит. Просто заключает ядовитую плоть в кольцо своих рук, надеясь сжечь или успокоить. Унять или запечатать то, что порывается вытечь вместе с желчью и разодранными венами. — Пожалуйста. И Йегер уже не помнит собственного голоса, не узнаёт, теряется. Падает. Падает громко. Вместе с чужим сердцем.