Незабытые и сгоревшие

Что-то больно ударяет в его голову. Кажется, когда-то она носила в себе здравый смысл. А сейчас Эрен обнимает того, на кого в своё время глаза и смотреть-то не хотели. Просто не интересно. Просто не та цель. Руки лихорадочно блуждали по крепкой спине, будто пытались найти что-то. Проверяли на ощупь. Боль от незримого удара вновь сковала остатки разума. Эрен вспомнил: последний раз его голова трещала так после самой первой тренировки. Надо сказать, была причина. Ривай не знает. — Советую сразу меня не бить, — еле выговорил Йегер, мысленно сгибаясь пополам от внезапно нахлынувшего чувства. — Дай пару минут на то, чтобы превратиться, иначе бой неравным будет. Тонкие пальцы сжимали подрагивающие плечи. Ночь умирала ради нового дня. — Йегер… Эрен… — срывающимся от непривычного волнения голосом прошептал Ривай, притягивая парня к себе. Он поднялся на носочки и аккуратно коснулся губами чужой щеки. Руки инстинктивно обхватили тело шатена, впиваясь ногтями в спину. Ты нужен мне… В сознании всё путалось, ноги подкашивались. Неожиданные действия со стороны несносного юнца разбили алгоритмы и системы, построенные в голове Леви. Искорёженному нутру требовалось остаться рядом, пусть сладость слов не разбавила бы и капли генетической горечи. Капрал хочет быть защищающим механизмом, хочет научить непроходимого тупицу использовать свою силу во благо. Даже если ради этого придётся угробить целый смысл его существования. В светлые чувства Аккерман больше не верит, ничего от них не ждёт. Время заставило позабыть смысл слова «прощение». Амнистия не спасает. Мир давно знает, что казнят совершенно не тех. Только упрямый мальчишка разгорается в грудной клетке отвратительным солнечным светом. Сжечь бы. Леви начинает тяжело дышать, лёгкие сильно давят на небольшие рёбра, которые, казалось, в любую секунду могут хрустнуть и разломаться. Голова кружится, но уже не от хронического недосыпа, а от удушья, происходящего по вине эмоций, выходящих из тела по дрожащим кончикам пальцев. Серый лёд, живущий во взгляде, разбивается, делая его живым и тёплым. Аккерман зажмурился и прижался к Эрену всем телом, приложившись подбородком к плечу юноши. В горле застрял комок, в котором теснилась вся боль потерь, одиночества и несказанного им за последние десять лет. — Я не монстр, Эрен. Вот моя правда. Всё совсем не так, как ты думаешь. Я не бесчувственный ублюдок, каким ты привык меня считать, — Аккерман произносит это как исповедь. Голос готов сорваться в любой момент. Он обнимает Йегера очень крепко, но трепетно, как если бы удерживал мотылька, который при своём желании мог бы выпорхнуть в любой момент и скрыться в потоке жизни. Теперь нет смысла что-либо скрывать, Эрен сам открыл дверь в мир, принадлежащий командующему. Пусть хотя бы он узнает, что бессердечный, по словам сослуживцев, капрал Аккерман не такое чудовище, каким его представляют. Кому это знать, как не Йегеру? Может, именно поэтому Леви решил его спасти, пусть и неординарными, но такими действенными методами. Привычные вещи и понятия утратили смысл, навязанный когда-то Аккерману для собственной обороны. Но единовременно с этим было положено необъяснимое начало, которое, возможно, принесёт пользу всему человечеству. Йегер не любил, когда к телу цеплялись. Что-то мерзкое и едкое закрадывалось под сердце в такие моменты. Он хотел и не хотел близости. Понимал и не понимал причины происходящего. Бросался в свои крайности, как голодная акула за зазевавшейся добычей. Но до сих пор не мог найти верный способ освобождения. Так было в детстве. Так продолжается и по сей день. Из тебя вышел скверный защитник, твой внутренний безумец всегда забывает о правилах. Не следует обнажать чужую душу перед лицом подлинной опасности так бессовестно. Слова в голове рисуются бесцветными чернилами, и теперь ты знаешь, почему она разваливается на части шумом и криками. Стоишь, покорный и тихий, чувствуешь, как эта заминированная, живая марионетка опутывает тебя своими нитями. Связывает, но не режет. А надо бы. Юркое солнце протискивается тонкими лучиками в комнату, пробиваясь через пыльно-теневые преграды, поближе к лицу Йегера. Бьётся своим крошечным, пепельным сердцем в его глазах, заставляя щуриться. Эрен всё ещё чувствовал чужие прикосновения. Надо же, а ведь никто бы не подумал, что нечто подобное может закончиться именно так. — Ты снова дрожишь. — Почему голос становится таким отрешённым? Холодно-вязким. Чем-то средним между сном и колким безразличием. — Всегда думал, что тебе это несвойственно. И вот тут Йегер понимает, что сейчас его дробит на куски не жар тела Аккермана, а правда. Та самая правда, о существовании которой он догадывался изначально. Ему не жаль её. Она просто постоит с ним рядом и уйдёт. Завернётся в леденящий душу комок, забьётся в угол и начнёт плеваться ядом. Потому что не приняли. Потому что обнажили без разрешения и скинули в холодную реку. Правда станет мёртвой. Пепельной, как сердце у кривого солнечного луча. Как внутренности тех, кто привык ставить эксперименты. — Всё верно, — многозначительно продолжил Эрен, не двигаясь с места. — Монстр здесь я. Ошибаешься. — Нет. — Ривай говорит спокойно. Он поднимает голову, но продолжает стоять в оцепенении, не понимая, что нужно делать теперь. Такой расклад не должен был получиться ни при каких обстоятельствах. Аккерман не знал, что обожгло больше — солнце, вонзившее свои лучи в спину, или ощущение лютой отверженности. Он не помнил, как это нужно чувствовать. Смахнув тёмные волосы, упавшие на лицо, капрал вновь одарил Эрена повседневным серьёзным и даже, отчасти, печальным взглядом. Будто безмолвно спрашивая: что дальше? Что ты натворил? Очередная тайна перешла в твои руки. Ворочается в них червями-сентиментальностями. Ключ, висящий на тебе мёртвым грузом, открывает не только подвал. Он сумел отворить душу тирана, оказавшуюся такой же хрупкой, как человеческая жизнь. Когда хватка ослабевает, кажется, что кто-то развязал верёвку на шее и резко выпустил. Когда чья-то хватка ослабевает, с непривычки начинаешь давиться воздухом, хотя раньше бился чем-то непривычно-умирающим из-за его нехватки. Человеку свойственно загонять себя в рамки и привыкать к нестерпимым ограничениям. Всё потому, что свою драгоценную середину он никак найти не может. Нет её. Запретил кто-то. Только смерть будет ждать его в любом случае. — У нас по расписанию тренировка, капрал. Разве Вы не хотели понаблюдать за мной? — Эрен отступил назад ровно на один шаг. По большому счёту, отступать надо было тогда, или уходить сразу же. Не оборачиваясь. Новый день нещадно вступал в свои права, высвобождая тонкие влажные испарения — удушливые воспоминания о прошедшем дожде. Дышать было тяжело. Воздух в комнате становился таким же едким. Интересно, захочет ли солнце когда-нибудь убить по-настоящему? — Капрал? — Йегер обратился к нему ещё раз, видя перед собой всю ту же незащищённую растерянность. Ему не нравится достигнутое. Сломленное не имеет права так выглядеть. Оно должно стать ещё жёстче, должно стать чёрным. Как настоящая замёрзшая ярость. — Капрал, Вы слышите меня? — Конечно. Но в состоянии ли ты её выдержать? Ночь была трудной, вполне справедливо, если ты пойдёшь отдыхать. Думаю, оправдать законность твоего отсутствия мне точно по силам. Выбирай сам. — Аккерман выдохнул, и его губы дрогнули в лёгкой улыбке. Он должен был возненавидеть Эрена, должен был закрыться в себе ещё больше, но произошедшее словно заставило подкожную суть онеметь. Ривай посмотрел на парня ясными глазами, почувствовав неожиданный прилив сил. Словно луговая трава, ожившая в ливень, он стоял на ногах твёрдо. По сосудам быстро перетекала кровь, сердце давилось беспощадными ритмами. Не дай Бог тебе во мне усомниться. Он пожертвует жизнью мальчишки, если будет нужно, но убьёт любого, кто посмеет причинить ему вред. Ривай, наконец, признаётся себе. Он принимает правду и правила игры, развязывая кукловоду руки. Забирает себе оставшееся на них тепло недосягаемого. По коридорам вовсю гуляют неугомонные, живые голоса, а Эрен Йегер опять оказывается слишком близко. Неизменно выбирает для себя самое опасное расстояние. На разрываемых без спроса дистанциях хищники пожирают мясо. — Тренировка нужна, чтобы проверить увиденное. — Йегер смотрит пристально. Дышит. Пытается понять. А глаза у капрала всё те же. Неправильные. — Бьётся, я слышу… — Эрен прижимает хрупкую на вид фигуру командующего к себе, а затем резко подхватывает его, усаживая таким образом на стол. Голос и дыхание отступнически срываются, дрожь переходит от тела к телу вместе с осознанием чего-то противоестественного. — Ты ещё хочешь у-б-и-т-ь меня? Вместе с дрожью приходит ярость. Отравленная, колкая, густая. Она похожа на ртуть, переливающуюся через край. Йегер дышит её носителю прямо в губы, и ни черта не видит перед собой. Самое время завершить начатое. Уже давно было ясно, что этот эксперимент обречён. Хочу. И не только убить. Глаза Аккермана поддёрнуты ускользающей дымкой. Сегодня они слишком жадные до чего-то. — Куда девалась твоя хвалёная выдержка? Во что ты её превратил? — Не голос больше, а змея ядовитая. Шипит и выскальзывает. Дёргается. Захлёбывается в ненависти. Захлёбывается и целует.