Незабытые и сгоревшие

Хотелось всё забыть, стереть из памяти, жить, как и прежде. Но не получалось. Лучшая фарфоровая чашка разбилась вдребезги. Конечно, Ривай мог позволить себе покупать новой сервиз чуть ли не каждую неделю, но он лелеял лишь ту. Слишком, уж, трагичной для него была детская оплошность. Леви следил за своим сокровищем чуть ли не одержимо, мыл самостоятельно, не позволял никому брать в руки, даже держал неординарно, но крепко, по-своему, однако, оно выскользнуло и разбилось так легко и непринуждённо, будто не было того большого внимания, уделяемого ему. Неблагодарная. Он сам виноват - потерял нить, соединяющую его нутро с реальностью, и получил по заслугам. Полная потеря сна не расстраивала капрала, мысли в голове отсутствовали, и на смену им пришла пустота. Гнетущая и беспощадная. Ничего не дающая. Аккерман не переставал наблюдать за Эреном, только делал это с большого расстояния, подобно пропасти, разделяющей их. Он не хотел никого впускать и на миллиметр в радиус своего личного пространства, увеличивающегося с каждым днём всё больше и больше. В ту ночь жизнь вспыхнула новыми красками и перегорела. Уничижительное «ненавижу» отчётливо слышалось каждый день: когда Аккерман вставал с постели утром, так и не отдохнув, когда смотрел на чужие взлёты и падения, когда пытался выпить в перерывах чай из новой (звучит почти как отвратительной) чашки. Ривай слышал это постоянно: в городском шуме, в ночной тишине, наедине с собой и среди множества голосов развед-отряда. Надеясь тогда очистить забрызганный кровью и любимым напитком пол, он здорово ошибался. Стереть осквернённое сознание невозможно, оно сопротивлялось, если командующий настойчиво тянул к нему свои руки. Разве можно было знать, что такие безрассудные правила выкинут его из незавершённой игры обезвоженным, лишённым сил? Капрал напоминал брошенную куклу, страдающую от одиночества и молча умирающую в своих терзаниях. *** — Болит? — Тревожно спрашивала Микаса, кладя Эрену руку на плечо. Слишком тяжело и до беспамятства неправильно. У Эрена болело сердце. Он машинально дёрнулся, заставив чужие пальцы рухнуть обратно в стеклянную пустоту. — Я же просил, не смотри на меня так. — Йегер будто отплёвывался от горького лекарства, в то время как цепкий, выкручивающий мясорубкой, прищур азиатки, прокрадывающийся из-под копны тёмных волос, нестерпимо жёг ледяным укором. Микаса злилась. Единственное, что она могла делать, это лишь спокойно наблюдать со стороны и молчать. Правда, можно было ещё одному ублюдку оторвать руки. Микаса знала, что такое ненависть. И теперь она благодарно струилась по её венам, обволакивала и жгла. Вторгалась в сознание и жевала. А потом выплёвывала и снова запихивала в рот. И всякий раз, когда к горлу подступала тошнота, она отчаянно вскрикивала, вырываясь из когтистых лап нездорового сна. Не ей нужно было защищать, а её. От ненависти. От страха упустить что-то важное. Упустить маленького мальчика, спасшего однажды жизнь. Глупости. Очередные глупости. Страх растворился ещё в ту ночь, и вот тогда явилась она, маниакальная привязанность, желание врасти ещё глубже, желание ненавидеть и грызть совестью. Желание жить. Микаса тяжело вздохнула, ловя ответный укоризненный взгляд и опять отступила. — Завтра новая вылазка. Ты остаёшься. Она знала, что сейчас на неё кое-кто возопит, но неутешительные результаты говорили сами за себя. — Тебе нужно учиться сражаться, не прибегая к своей силе, иначе когда-нибудь ты попросту перегрызёшь кому-нибудь горло. Слова потекли чёрной вязкой рекой, словно проклиная. Помолчав немного, Микаса продолжила: — Пусть ты в грош не ставишь свою жизнь, позволь другим это делать. Йегер вздрогнул от услышанного, встрепенулся, ощутил нескончаемый приступ злости и ледяную агрессию. В горле встал ядовитый ком, такой, что захотелось наизнанку вывернуться. Прокусить себе что-нибудь, только бы от злости этой невыносимой избавиться. — Опять ты... — Эрен вскипел. Буквально вскипел, взорвался, желая лишиться рассудка. Только Микаса успела гораздо раньше, а потому теперь спокойно обнимала его со спины, стараясь утихомирить маленького пробудившегося психа. — Тихо, — проговорила так, будто свой последний вердикт вынесла. — Ты этим ничего не докажешь. *** — Ты уверен, что это того стоит? — Эрвин с интересом взглянул на Леви, когда тот сосредоточенно укладывал вещи в походный рюкзак. — Да, — последовал решительный ответ. — Надо быть неизлечимым кретином, чтобы собираться на ту сторону в полном одиночестве, да и зачем? Ты слишком напоминаешь Ханджи этой внезапной вспышкой безумия, — напряжённо проговорил блондин, однако, в голосе чувствовались нотки заботы, крошечной, едва уловимой. Он слишком хорошо знал капрала, чтобы догадываться об истинных мотивах. Как божий день ясно, что сейчас у того происходит что-то необъяснимое, только причины до сих пор никому неизвестны. — Это не твоё дело, — раздражённо отрезал Аккерман, забирая приготовленные карты из кабинета Смита. — Ривай, мне ли тебе говорить про смертельную опасность? Леви ничего не сказал в ответ. Он вышел, тихо захлопнув за собой дверь. Оказавшись в своей комнате, Аккерман разложил на кровати принесённые бумаги. — Океан... Океан... Океан... — шептал он, водя пальцем по шуршащей поверхности. Наткнувшись на место, обозначенное бирюзовым цветом, брюнет что-то победно промычал. — Хм. А это не так, уж, и далеко отсюда. Море. Интересно, правильно ли я сказал? Размышляя, перебирая в голове всплывающие образы, Леви улыбался. — Надеюсь, эти идиоты смогут выжить без меня после вылазки, — дьявольский полумесяц вновь тронул губы, - ну, а мне нужно пойти по своему пути. Хотя бы один лишь раз, хотя бы сейчас, но я должен воспользоваться своим положением. *** — Люблю, — отчаянно шептал Йегер. — Я так сильно тебя люблю... А на ладонях кровь. На ладонях слёзы. Немыслимо. — Не оставляй меня. Что угодно, только никогда не оставляй меня. Шёпот, точно в пустоту, в неизвестное. Мечешься по постели, сминаешь дешёвое подобие простыни, давишься воздухом, с ума сходишь, видишь и чувствуешь. Видишь. Проснись. Проснись же. Чей-то голос повелевает, чей-то голос желает выпотрошить. Всего лишь кошмар, но на руках по-прежнему горят чьи-то слезы. И до боли знакомая кровь. Эрен открывает глаза: та же комната, тот же мрак. А в голове пусто, словно все картинки бесправно высосали. Хотелось что-то сделать, хоть что-то, в то время как по телу пробегали мелкие судороги. В который раз, чёрт возьми. — Очевидно, я спятил. — Сам себе сказал Йегер, потёр рукой затёкший затылок и тотчас вспомнил что-то мучительное, страшное. Кожи моментально коснулся ледяной пот, напрочь вышибая из остатков памяти всё ненужное. В своём сне Эрен звал кого-то, кого-то очень важного, кого боялся потерять. И на его руках была кровь. Становилось страшно. Отголоски потусторонней реальности в один миг завладели телом и душой юноши, завлекая обратно в своё стеклянное королевство. — Когда же это кончится... — непонятно, у кого вдруг спросил Эрен, поджимая колени к себе и опуская на них свой запотевший лоб. Ощущение, так старательно отторгаемое каждой клеточкой кожи, стремительно возвращалось обратно, подчиняя, вгрызаясь. Прямо совсем, как... — Исчезни! Выйди из меня! — Шёпот вновь обратился в крик, посланный неизвестному адресату без лица и имени. Тому, у кого глаза постоянно слезятся. Тому, из которого кровь течёт. Тёплая. Сладкая. В ней бы захлёбываться и захлёбываться. — Не могу. Господи, я не могу... — Крик исчез, остались лишь подрагивающие плечи и мальчишеский плач. — Что же ты со мной сделал? *** Аккерман не знал, стоит ли заходить к Йегеру в комнату, ведь после того случая они ни разу толком не общались. Ривай и не хотел этого сейчас, ему просто надо было увидеть парня напоследок перед своим небольшим путешествием. Леви тяжело выдохнул, потёр переносицу, и, более не раздумывая, вышел из своей комнаты. Сейчас ему только оставалось надеяться, что мальчишка мирно спит. Тогда бы капрал смог отобрать у него ещё один невинный поцелуй, оставшись никем незамеченным. Благо, имеется тут пара непоседливых выскочек. Надо сказать, что Ривай легко отделался. Ханджи была очень удивлена тому, что он собирается идти к морю, сославшись на «некоторые исследования». Учёная готова была пищать от радости, прося взять её с собой за компанию, но мужчина категорически отказался. И только тут она поняла, что всё это не просто так. Слишком удивительно даже для капрала, но лезть перестала, попросив принести ей подробный отчёт о титанах, живущих ближе к загадочному водоёму, и пожелала удачи. Невоспитанная очкастая пигалица, думает, что очень много знает. Шаг за шагом Леви приближался к двери, чувствуя, как становится всё труднее наполнять свои лёгкие кислородом. Остановившись прямо у входа, он замер, не зная, что делать дальше. Его хвалёная каменность сердца и трезвость ума сейчас бы очень не помешали, но всё это кануло в Лету. Исчезло тогда, в ту самую ночь, которой по сути и не было. Тут капрал услышал всхлипы, издаваемые из самых недр пресловутой клетки маленького монстра. Это и помогло ему убедиться в правильности своих намерений. Он осторожно нажал на небольшой засов и открыл дверь. — Не могу... — Непослушные пальцы всё так же сжимали грубую ткань, словно надеясь таким образом унять свою боль. — Выйди из меня, выйди... пожалуйста... — проговаривал Йегер пересохшими губами. Опять плохо. Опять больно. В голове плачущая Микаса, которую пришлось бы с силой отшвыривать от себя. В голове Армин, который перестал приходить к нему с разговорами. Отдалился. В голове кошмар, кроваво-разодранное месиво чужих воспоминаний. И руки. Руки... Эрен не слышал, как отворилась дверь. Не слышал шагов и робкого приближения. Он даже не сразу понял, как его пальцы машинально сомкнулись на других точно таких же. Острых. Болезненных. Осознание того, что ты опять кого-то трогаешь. Только не во сне, и от этого гораздо хуже. Пальцы зажимают чужую кожу до побелевших костяшек, дразнят, притягивают. Не понимают. Не понимают, как сильно хочется касаться не там и как сильно хочется врываться внутрь, спрятанную глубину истязая. Эрен потянул капрала на себя, быстро отыскал его губы и ворвался внутрь. Так горячо. Так неистово. Отчаянно. Желая запомнить, оставить себе. Он, как ребёнок, вцепился в этого человека, продолжая глотать подступающие слезы, отравляя поцелуй другой солью, давясь ею, задыхаясь. Осознание того, что пора бы снова открыть глаза. Открывает. Только сон никуда не исчезает, не проваливается в память, не шипит своим ядовитым голосом, не дразнит хищным оскалом, не умирает. Эрен отстраняется, смотрит. И находит в глазах капрала невысказанную тревогу, похожую на его собственную. — Мне от тебя холодно, — вдруг произносит он, прижимаясь к Аккерману всем телом. — Чувствуешь? Холодно. Он помнит, как медленно подходил, как хотел выговорить в ответ любую молитву-успокоение. Мой драгоценный мальчик, упрямый и глупый ребёнок, прекрати себя истязать. Но он этого не сделал. Лишь спокойно обнял сзади, сплетая свои пальцы с дрожащими и длинными, принадлежащими уже Эрену. Ловя желанные губы своими, едва не соединяющиеся с его ртом звериным укусом, Ривай понимал, что вряд ли теперь отпустит. Пусть тот ненавидит его, пусть бьёт своей разрушительной силой, но Леви будет с ним. Со своим любимым маленьким мальчиком, вовсе не страдающим от монстра, внутри него живущего. Капрал должен, просто обязан помочь ему. Он хочет, ему нужно всё это чувствовать. — Прости, я не умею дарить людям тепло. Я слишком неправильный, наверное. Перестань плакать, слышишь? Я рядом. Если ты позволишь мне, то останусь рядом навсегда. А если не позволишь... То всё равно буду, — голос Ривая дрожал. Вырванные чувства опять засунули внутрь и пробили ими грудную плотину, освобождая. Самих себя испытывая. Они были похожи на наркотики, опьяняющие, вызывающие привыкание — высокую эмоциональность. Прямо сейчас Эрен давал им силу, подпитывал. И этот огонёк, этот сгусток энергии Леви смог взять в свои руки, боясь опять ранить холодом. Он целовал Эрена в щёки, нос, лоб, затылок без похоти, без отвратительной похоти, присущей людям. Ему нужно было зажечь изуродованный светоч снова, но не сгореть самому от огненной геенны обнимающего его Титана.