Незабытые и сгоревшие

Мужчина тяжело дышал. То ли из-за того, что Эрен ускорял темп, то ли из-за того, что его что-то сжигало изнутри. Обида? Гнев? Растущая сила? На лице застыло осуждающее выражение. Оргазм, полученный таким способом, не доставил ему никакого удовольствия. Леви осторожно застегнул брюки и прикусил губу. Последние слова, сказанные юношей резали самое сердце, заставляя душу сильнее покрываться защитной оболочкой. — Ну, что, щенок? Ты наигрался? — с издёвкой улыбнулся капрал, небрежно толкая шатена ногой. Ривай принимает правила. Слишком долго чувства заставляли его терпеть эти глупые выходки. — Я могу приказать запереть тебя здесь, сделав отдельную камеру. Меня не интересует ответ на мой вопрос. Всё это лишь глупые формальности, Йегер, — с его лица не сходила улыбка, — Сказал же, что ты мой, значит, так тому и быть. Я могу приказать убить тебя или сделать это своими руками. Перестань думать, что тебе позволено всё. Это не так. Мы же всего лишь играли. Мне надоело поддаваться тебе. Слишком скучно стало, не находишь? Губы дрожали, Ривай стал медленно обнажать зубы. Как давно он уже не улыбался? Правильно говорят, что безумие очень заразительно. А потом Эрен ощутил удар. Затем ещё один и ещё. Били намеренно, сильно. Так, что все нервы разом скручивались и превращались в бессвязную кашу. Били по голове, черепу, скулам. Закруглённый носок изящного сапога проходился россыпью мелких игл по позвонкам, отзывался непоколебимо-дрожащим эхом в сердце, сыпал из глаз искрами, выливался кровью. Удары были бездушно-слепыми, но удивительно точными. Ривай знал, куда нужно целиться в первую очередь. Йегер отчаянно хватался за жизнь и ускользающий воздух, давился раскуроченными лёгкими, чувствовал, как внутренние органы растекаются по телу неподъёмной жижей. И если тогда ему всего лишь сломали нос, выбили пару зубов и подкрасили лицо синим, то теперь из последних сил выбивали жизнь. Цель ясна и понятна, как день — новая не вырастет, не сойдёт с лица засушенным кровоподтёком, не позовёт за собой и не попросит защиты. Юноша уже не помнил, сколько прошло времени, казалось, боль отошла на второй план, а все движения капрала были подобны замедленной киносъёмке. В голове снова возник терзающий образ отца, что-то говорящего, что-то обещающего, далёкого. А потом это всё сменилось кровавым водопадом и кучками обглоданных тел. Он бродил по этому, усеянному следами последних человеческих сопротивлений, полю, пока не нашёл трон. Металлический, дёргающийся трон из белых костей, обтянутых хрупкой изувеченной кожей. Кости позвякивали, ухмылялись, говорили только на одним им понятном мёртвом языке, заставляя посмотреть на небо. И что же он увидел? Неба не было. Вместо него огромная клетка, пенящаяся кислотой, а в центре он, Леви, сидящий на звенящем костяном троне, испепеляющий взглядом, обгладывающий остатки души. Душа давно уподобилась мясу и была готова слезть с костей, трескающихся с каким-то оглушающим звоном. Этот звон будил, заставляя опять окунуться в реальность, допивал последнюю кровь, запихивал в земляную нору, лишая возможности видеть свет. Люди, любящие причинять боль другим, должны быть готовы к тому, что однажды с ними поступят ещё хуже. Правда, всегда есть одно «но». И боль тоже бывает разная. У Эрена боль, слипшаяся и прогорклая, запёкшаяся кровью, потрескивающаяся костями и бьющаяся сердцем. Если ты захочешь вернуть себя, организм восстановится. И плевать, готовили тебя к этому или нет, был ли ты подопытной крысой и сколько ампул с ядом тебе пришлось выжрать, значения не имеет. Имело значение нежелание мальчишки бороться. Он хватался за жизнь, стискивая зубы, барахтался в жиже из собственной крови, но потом вдруг резко смолк. С последним вскриком и очередным противоестественным прогибом тела он выплюнул окровавленную душу, и его глаза закатились. Что-то ещё барахталось внутри, булькало, сжималось. Должно быть, сердце. Хотя на краткий миг Эрену показалось, что своим последним ударом Аккерман его попросту раздавил. «Борись. Ну же, давай. Борись», — рычало всколыхнувшееся сознание, зазывая в драку, в несуществующую междоусобицу. Да во что угодно, только бы эти глаза раскрылись, только бы посмотрели. Без толку. Внутри давно всё успокоилось. И если для подлинного освобождения было нужно именно это, Эрен не против. В голове снова дом. В голове Микаса. Микаса, сжимающая неподвижную руку и давящаяся невыпущенными слезами. Реальность обратилась сном. Сон реальностью. Всё до невозможности правильно. Мужчина не мог остановиться ни на одну секунду. Им руководило внутреннее сумасшествие. Холодное и убийственное. Он ведом неосязаемым чудовищем, которое было заперто глубоко в душе под тысячью замками. «Бьёт — значит любит» — так обычно говорят люди, пытаясь оправдать свою слабость перед кем-то слишком дорогим для них? Капрал с особенным удовольствием коверкал смысл этих слов. Он сейчас не думает, полностью отдаваясь своим эмоциям, которые не очень-то походили на те, что испытывают обычные люди, когда выбивают из кого-то остатки жизни. «Ничего. Восстановится...» — мерзко хихикая, шептал один из множества голосов в голове, он выбивался из хора других, кричащих и умоляющих остановиться. В глазах начинало мутнеть, Аккерман совсем перестал понимать, где игра его извращённого жизнью воображения, а где реальность. Ривая уже не тревожила кровь, забрызгавшая всё, что находилось в комнате: стены, пол, книги, обивку дивана, стол и другую мебель. Даже с оконных стёкол стали стекать алые капли. Некогда просторное помещение теперь давило со всех сторон, заставляло с шумом заглатывать воздух. И эти вздохи разносились непривычно громким эхом. — Ничего... Восстановится... — уголки губ нервно дёргались, Леви всматривался своими стеклянными глазами в обескровленное бледное лицо Эрена. Он тяжело выдохнул и сел на пол рядом с неподвижным телом Йегера. За дверью снова послышались шаги, а затем и стук. Кто? Зоэ? Чёрт с ней. Прочь. Все. Прочь. Из коридора. Из головы. Это происходит вне этой реальности. Так зачем обращать своё внимание на иллюзию? — Ты никогда не замечал, мой милый мальчик, когда хочется поступить, как лучше, то получается, как всегда, только хуже? Замечал. Я знаю, ты замечал это, — брюнет всматривался в потолок, по которому бегали тени, создающиеся свечой. Ривай положил голову Йегера себе на колени и стал поглаживать влажные от крови и пота пряди волос. Искажённый разум медленно заставлял всплывать в глазах отрывки из детства, юношества, недавние дни, проведённые в полной изоляции от социума. — Хватит, перестань терзать меня, — капрал наклонился к самым губам мальчика и аккуратно облизнул их. — Ты видишь, раны затягиваются сами собой. Я мог бы и продолжить, но только вот в этом нет смысла. Дыра в твоей грёбаной душонке всё равно не наполнится теплотой и благодарностью, которую мне так хотелось получить. Разве я многого просил, Эрен? Разве это было так сложно, мелкий ублюдок? — голос срывался на крик, Аккерман стал трясти юношу за плечи. Он смотрел сквозь Йегера и что-то говорил, укоряя во всём лишь себя. — Я же и правда сдохну! Либо из-за тебя, либо без тебя! — он почти сорвал голос на этих словах и упал в обморок, не выдерживая натиска сломавшейся психики и отвратительного запаха гемолимфы. Сквозь полусомкнутые веки мужчина видел каких-то людей, точнее, лишь их смутные очертания. Тревожные голоса отдавались жуткой болью в тяжёлой голове. Да, это Эрвин и Ханджи. Они стояли над Риваем, напоминая покровителей смерти, пришедших к нему. Но что это за белая комната? Лазарет? — Йегер... — одними губами произнёс Аккерман перед тем, как снова потерять сознание. *** — Что я должна делать? — Вместо криков вечно ледяное спокойствие. Вместо ругани деланное понимание. Микаса с трудом удерживала себя, чтобы не вцепиться кому-нибудь в глотку. Ответ на заданный вопрос она знала и так. Более того, мысль о подобном давно выжигала её стойкий разум, грызла отвратительным внутренним червем, крошила и выплёвывала. Ханджи посмотрела на девушку коротким изучающим взглядом, после чего вымолвила: — Быть рядом. Создать условия, при которых его психика больше не пошатнётся. — Вечно жизнерадостная и оттого казавшаяся немного сумасбродной Зоэ теперь была серьёзной до неузнавания и поправляла съезжающие на нос очки. — Конечно, при такой обстановке это будет крайне трудно сделать, но всё же мы не за пределы стен его отправляем. Я уверена, ты справишься. Ух, как же хотелось вывернуть череп этой всезнайке, но только вот судьба распорядилась так, что кроме неё больше никто не мог поставить Эрена на ноги. Эрен. Эрен, который так неправильно дышит. Эрен, который не смотрит на солнце. Эрен, который отказывается жить. Микаса душила себя этим и не могла различить, где кончалась её боль и начиналась чужая, недосказанная. Не чужая. Тогда. Сейчас. Его боль важнее собственной. Его боль сильнее собственной. Его боль копошится в заледеневшем сердце. Ждёт. Ханджи постаралась сделать так, чтобы произошедшее не было зафиксировано ни в одном протоколе. Ещё не хватало, чтобы всё это дошло до сведения вышестоящих инстанций. Конечно, у Ривая вряд ли возникнут какие-либо проблемы, ведь за ним стоит Смит, но так или иначе, лишняя осторожность не помешает. Зоэ проводила Микасу всё тем же изучающим взглядом, а потом откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ей виделись то припадки Леви, то почерневшее от злобы лицо юной Аккерман, то бездыханное тело её любимого подопытного. Этих троих что-то связывало. Какая-то невидимая глазу нить, но всё равно существующая, прочная. — Интересно, что вы скрываете... — Тяжело пробормотала Зоэ, чувствуя, как пересохло горло, и затрещали напрягшиеся мышцы спины. Она вернула тело в исходное положение, подумала немного, после чего начала выводить что-то на листе бумаги.