My little TV star

      Пригород Тэгу заставляет Тэхена раз за разом окунаться в прошлое, в котором не было места страху или недомолвкам. Не было места и секретам, ссорам, ненависти или разногласиям. Каждый жил своей и одновременно общей жизнью.       Тэгу — особое место для Тэхена, что идет рядом с директором Мин. Для Юнги, что тянет довольную улыбку, подставляя лицо солнцу. Для Хосока, что вновь мучает младшего брата, тиская и ероша волосы. Для Чона-младшего, кстати, это тоже особое место.       Для Намджуна, прикрывающего рукой лицо от солнца и щурящегося и, думает что незаметно, хихикающего. Для них, когда-то давным-давно хороших друзей — Тэгу это волшебное место. Со своими собственными секретами. — Не бойся, — чуть толкает Тэхена плечом Юнги, — он не сделает тебе ничего плохого. — Хуже все равно не сможет, — невесело хмыкает Ким. — Ты недооцениваешь Хосока, — хмыкает Намджун, за что Юнги смотрит на него полным недовольства взглядом. — Что? Еще скажи, что Хосок весь такой белый и пушистый… — Нет, — кивает Юнги. — И никогда не был, однако он и не отбитая сволочь. — В нем отсутствует такое чувство, как эмпатия, Юнги, — начинает сердиться Намджун. — И то, как он поступил, это доказывает. — Нихуя это не доказывает, — резко отвечает Мин. — Нихуя вы не знаете. Он сделал это, потому что до чертей огненных любит брата. Ну, да, отбитый чуток на голову, ну что поделаешь… Но это не значит, — Юнги ловит на себе взгляд двух пар полного шока глаз, запинается и продолжает уже тише, — что он… без… эмпатии. — Вы трахаетесь? — резко спрашивает Намджун, из-за чего Тэхен крякает, а затем пугается своего же голоса: — Ты?! С ни-и-им?! — почти пищит Тэхен. — Мы не вместе, — спокойно отвечает Юнги, поправляя солнечные очки. — Но вы спите? — не отступает Намджун. — Завидуешь? — играет пошло бровями Мин. — Поражаюсь… — хмыкает Намджун, но вопросов больше не задает.       Они подходят к небольшому домику на опушке, и Чонгук, подняв взгляд к самой крыше, выдыхает: — Вау, — улыбка сама тянется к губам. — Нравится? — смеется Хосок, повисая на шее младшего. — Круто! — радостно восклицает младший. — Я так рад, Гукки, — наигранно (или нет?) веселится Хосок, то и дело поглядывая на Тэхена.       Киму от этого взгляда сбежать хочется, да подальше. Чтобы без оглядки и как можно скорее.       У Чон Хосока взгляд особенный: он наполнен добротой и одновременно колется своими невероятно острыми иглами. Он глубокий и проницательный, читающий по слогам, по буквам, он считывает всего тебя. Ты можешь молчать, даже пытаться скрыть, но тот все равно до своего докопается. Магия ли, талант или просто наука и психология — никто не знает.       И Чон-старший что-то задумал, определенно. Но Тэхену не понятно, что именно, оттого ожидание мучает и испытывает на прочность изо дня в день.       Он водит их на озеро, что недалеко от дома, они гуляют по садам и небольшим паркам. Они ездят до побережья, разводят там костер и запускают фейерверки. Они делают все… Что когда-то раньше делали все вместе. И Тэхен не понимает для чего это все? — Знаешь, — тихо начинает Чонгук, удерживая от себя на безопасном расстоянии бенгальский огонек, — такое ощущение, что все это я переживал уже не раз. Глупо, да?       «Нет» — И вот даже, — Чон поднимает взгляд на Тэхена, а у того желудок сворачивается в тугой узел, — смотрю на тебя и кажется, будто знаю тебя уже очень-очень давно… Это тоже очень глупо, да?       «Нет»       Младший невесело хмыкает, возвращая свое внимание мягким искрам, что красивым созвездием падает на золотой песок, оставляя после себя лишь холодный порох.

***

— Хен, — Чонгук догоняет Тэхена, удерживая старшего за край куртки. — Ты… правда собираешься уехать в Сеул? — Да, — грустно отвечает Тэхен. — Когда подрастешь, и ты уедешь.       Он невесело улыбается, ероша копну черных волос. — Почему ты не можешь просто продолжить учиться здесь? — дует губы Чонгук, следуя за старшим. — Потому что я уже большой мальчик, — гордо вскидывая подбородок, отвечает Тэхен. — Я тоже… — бубнит Чонгук и пинает со всей обиды камушек, что волею судеб оказывается на пути. — Вот когда исполнится тебе восемнадцать, поговорим о твоей взрослости, — подначивает младшего Тэхен. — Пятнадцать — почти что восемнадцать…       Чонгук ехидно улыбается и едва косится в сторону Тэхена, но отвлекается на свое имя. — Запомни, хен, — осторожно ступая спиной в направлении брата и продолжая улыбаться, кричит Тэхену Чонгук, — я уже взрослый!       Чонгук просыпается в поту, тяжело и загнанно дыша. Перед глазами белый потолок, усеянный небольшими пятнышками, что пропадают медленно, стоит Чонгуку начать моргать.       За окном все еще глубокая ночь: тишина, лунный свет, струящийся осторожно через окно, пение цикад и доносящийся откуда-то издалека шум моря. — Приснился кошмар? — сонливо спрашивает Хосок с соседней кровати.       Чонгук едва дергается: — А ты чего не спишь?! — шипит младший. — Ты стонал во сне, — потягиваясь и принимая положение сидя, отвечает Хосок. — Да ерунда какая-то снилась… — бурчит Чонгук.       С соседней кровати слышится поскрипывание: — Ты куда? — спрашивает младший. — Пойду воды попью…       Чонгук только мычит, закидывая руки под голову и упираясь взглядом в потолок. На самом деле, это уже не первый такой сон, но первый по-настоящему яркий, живой.       Он буквально ощущал все эти взгляды, чувствовал, как сильно билось его сердце в тот момент, когда он говорил с Тэхеном. Когда вообще все эти сны начали посещать его? Кажется, после того похода в ресторан с братом, Юнги и Тэхеном.       Парень медленно приподнимается на локтях, заглядывает в полуприкрытое шторами окно, потягивается и встает с кровати.       Это место, почему-то, кажется волшебным и, словно, безопасным: утес с прекрасным видом на море, где расстилается бесконечная черная водная гладь, где звезды теряют ту самую границу между небом и землей, где ветер беспорядочно гуляет от воды к горам, заставляя кожу покрываться мелкими мурашками.       Чонгук присаживается на небольшой пригорок и, прижав колени к груди и уложив на них подбородок, тихо вздыхает.       Вся эта неделя кажется такой странной и знакомой, как будто он уже проживал эту жизнь до сегодняшнего дня, но совсем другую — более веселую, интересную, яркую. За эти дни он узнал лучше и Юнги-хена, и Тэхен-хена и даже директора Кима. Все эти люди к нему так добры и отзывчивы, что даже не верится, что они познакомились всего-то около месяца назад.       Тогда почему же? — Не замерзнешь? — Чонгук дергается от голоса сзади. Он оборачивается и затем неловко улыбается, завидев брата, что топает к нему сонно, чуть шаркая резиновыми тапочками по мокрой траве. — Не знаю… — жмет плечами Чон-младший. — Может, оно и к лучшему? Хотя бы приведу голову и мысли в порядок. — А что с твоими мыслями не так? — брат присаживается на пригорок рядом и протягивает кружку с теплым чаем. — Не знаю, брат, — Чонгук принимает кружку и делает глоток ароматного, похоже, с бергамотом чая. — Такое ощущение, что в голове бардак полный, я не могу понять, что не так и не могу даже разобраться, что именно…       Хосок насупился, мерно помешивая сахар в свой кружке, чуть постукивая ложкой о фарфоровые стенки. — Знаешь, порой мы проживаем свою жизнь не один раз и не два… И потому создаются эффекты дежавю, — начинает старший, но Чонгук его тут же перебивает.  — Это не дежавю, Хосок-хен, — хмурится младший. — Я не путаюсь наяву, я проживаю это все во сне. Абсолютно другую жизнь: в ней ты и Тэхен-хен знакомы и даже дружите, а я дружу с Юнги-хеном… Понимаешь? Этого физически быть не может, но почему-то я вижу эти сны. — Давно? — Хосок поджимает губы и пристально смотрит на брата. — Недели две уже, — опускает взгляд Чонгук, разглядывая в кружке маленькие чаинки. — И знаешь…       Чонгук вдруг тепло улыбается самому себе и едва тихо шепчет: — Это очень приятные и красивые сны… Я хотел бы иметь таких друзей в детстве…       Чон-старший тяжело выдыхает, заставляя младшего брата посмотреть на себя, а затем, абсолютно серьезно, глядя не в глаза, а куда-то глубоко в душу, проговаривает фразу, ответ на которую Чонгук хотел бы получить: — Тогда вспоминай.       Чонгук очень хочет задать вопрос: «Какого черта?», — но не успевает. От глухого звона ложечки по краю кружки в голове становится пусто и легко. Веки тяжелеют в ту же секунду, заставляя Чона-младшего провалиться в глубокий сон.       Его тело падает в руки брата, а разлитый чай тут же впитывается в холодную землю, скрывая запах бергамота и кардамона.

***

      Чонгук делает шаг в невесомую пустоту и оказывается перед белой дверью — такой, какая была в его комнате материнского дома. По сердцу резко расплывается тепло и нежность, как от разлитого по телу шелка, нагретого на солнце. За дверью слышится голос: — Как вы можете пить эту гадость?! — плюется мальчишка лет девяти. — Потому что мы взрослые! — смеется в голос рыжеволосый мальчишка со смешными торчащими ушами. — А ты мелкий!       Рядом с ним заливисто смеется… его брат. — Хен… — шепчет Чонгук, протягивая руку, но видение, словно гладь воды, рябит и исчезает, унося за собой образ воссозданной картины.       Чонгук оборачивается на новый шорох, что доносится откуда-то справа и видит школьную площадку, где вновь этот мальчишка лет девяти сидит на трибуне и смотрит куда-то вдаль. Пристально наблюдает за кем-то и улыбается; через мгновение он уже радостно кому-то машет, привлекая внимание.       К нему подбегает рыжеволосый мальчишка и выхватывает у того бутылку с водой. Он пьет залпом воду, а младший, что все так же неподвижно сидел, смотрел на капельки, что непослушно стекали по подбородку по шее. Смотрел, а затем смущенно улыбался, отбивая «пять» и провожая взглядом парнишку обратно на стадион. — Кто ты? — дергается Чонгук к трибуне, но стоит сделать шаг на деревянную ступень, как он исчезает из-под ног, растворяясь в тумане. — Что здесь происходит?!       Вопрос летит в белую пустоту, что поглощает все вопросы один за другим. Чонгук осматривается по сторонам, прислушивается к звукам и к себе. Его дыхание сбито, сердце колотится так, словно вот-вот и выпрыгнет из груди. — Что ты тут делаешь? — слышится знакомый голос рядом, и Чон тут же оборачивается на звук.       Но видит лишь парня, что был тут ранее, но уже старше — ему около четырнадцати лет и он… это ОН. Этот мальчишка — это Чонгук в детстве.       Он стоит в просторной комнате рядом с человеком с мятными волосами. Его голос кажется знакомым: глубокий, чуть с ленцой и тягучий, будто бы ему все в тягость, даже смотреть на Чонгука — лень. — Я же говорил тебе, не приходить сюда, — шепеляво произносит парень и поворачивается. — Я просто не знаю, что мне делать, хен… — говорит Чонгук-подросток. — Я ощущаю себя как-то не так рядом с ним. — У тебя просто пубертатный период, Чонгук, — хмыкает парень с волосами выцветшей мяты, — не надумывай и не накручивай. — Я не надумываю! — психует подросток, плюхаясь на диван. — И встань с этого дивана… Одному Богу известно, что на нем вытворял Намджун.       Чонгук морщится, но все же поудобнее усаживается, елозя задницей по стертой поверхности старых диванных подушек. — Вот же засранец, — цыкает парень, выуживая из холодильника газировку. — Я не могу говорить об этом с братом, — грустно произносит мальчик. — Он наверняка запрет меня дома и вообще запретит общаться с Тэхеном.       «Тэхеном», — эхом повторяет Чонгук, боясь пошевелиться. — Вероятно, он будет даже прав, — хмыкает старший, присаживаясь на диван рядом и опираясь на колени. — С чего бы? Юнги-хен, с каких пор это ты против однополых отношений? — Я не против них, Чонгук, — хмыкает старший. — Я против того, чтобы ты из-за своих гормонов испортил отношения с другом, а также испортил человеку жизнь. — Я ничего не испорчу! — психует подросток. — Ох, да неужели? — почти кричит Юнги, всем корпусом поворачиваясь к Чонгуку. — Скажи-ка, а как называются отношения между взрослым человеком и ребенком? Кажется, это противозаконно, противоестественно, а еще и отвратительно. — Он тоже ребенок! — вскакивает с места Чон. — Мне скоро пятнадцать, а ему всего-то восемнадцать… —… Девятнадцать, — поправляет его Юнги. — Неважно! — кричит Чонгук.       Старший тяжело выдыхает и хлопает по подушкам, призывая парнишку сесть обратно. — Слушай… — вдруг по-отечески нежно начинает Юнги. — Я понимаю, что сейчас для тебя четыре года — это фигня, а не разница. Но если ты хочешь подойти к Тэхену и напрыгнуть на него, просто потому что вокруг тебя других людей-то и не было, то ты испортишь ему жизнь. Если в тебе играет исключительно физическое влечение, то лучше тихонечко подрочи в ванной, не губи пацана.       Чонгук ничего не отвечает, лишь опускает голову и внимательно слушает старшего. — Закрой глаза, Чонгук-а, — голос Юнги-хена звучит размеренно, спокойно, заставляя даже самого Чонгука, что стоит в стороне неподвижно и наблюдает, расслабиться, довериться. — Ответь себе на простой вопрос: кто для тебя Тэхен? — Кто? Друг, наверное… — Представь его, подумай о нем, словно он сейчас в этой комнате, что ты испытаешь в первую очередь?       В сердце Чонгука внезапно закололо, словно тысячи иголок разом проткнули мягкую плоть. — Радость. Я счастлив видеть его. — А говорить? — И говорить тоже. Я люблю шутить и смеяться вместе с ним. Люблю смотреть на то, как он закрывает лицо руками, когда не может сдержать смех.       По телу, словно угольки, рассыпались десятки ощущений и чувств, что для Чонгука были незнакомы. Они обжигали, кололись и горчили на языке. От непонятного предчувствия сводило где-то внизу живота и заставляло неприятно морщится. — Когда я спрошу тебя, что бы ты сделал в первую очередь, окажись рядом с Тэхеном, что ты ответишь? — Обниму… — шепчет подросток. — Я обниму его крепко-крепко, хен. — Почему же? Ты так хочешь сблизиться с ним, — в вопросе Юнги нет ни капли сарказма, только забота и нежность. — Потому что я… — запинается младший. — … Люблю, — разомкнув ссохшиеся губы, шепчет Чонгук, заставляя дымку наваждения вновь рассеяться.       На ватных ногах Чон делает шаг в белую пустоту и, спотыкаясь, оседает на траву. Перед ним — звездное небо и ночное море, границы которого стерты. Как стерты и границы Чонгука, что лежит на коленях Тэхена.       Он смотрит то на звезды, то в глаза старшего, что в миллионы раз красивее того небосвода, в котором галактики и вселенные разрывают настоящее и открывают будущее.       Он смотрит в эти омуты и задыхается в полном кислорода пространстве. Он видит его улыбку: добрую, нежную и мягкую. Он слышит голос этот с хрипотцой и закрывает глаза, чтобы только слух. Он заставляет свой мозг запоминать каждое мгновение, каждое слово, сказанное человеком, чья душа нараспашку перед ним, открытая, оголенная и такая беззащитная. — Гукки, а кого бы ты взял на главную роль в свой сериал? — Думаю… Пак Богома, — отвечает Чонгук и тут же хихикает. — Что? А как же я?! — возмущенно охает старший, но тут же заливисто смеется. — То есть я, по-твоему, недостаточно хорош для картины великого режиссера Чон Чонгука?! — Нет, почему же, — Чонгук вытягивает руку к небу, хватаясь за воздух, словно пытается поймать падающую звезду. — Но я бы отдал тебе другую роль. — И какую же? — Тэхен опирается на свои руки и откидывается назад, вглядываясь в ночное небо. — Жертвы.       Тэхен даже не дергается, а лишь хмыкает и тихо спрашивает: «Почему?». — Потому что только через смерть персонажа я бы смог передать всю глубину и важность героя. Только через страдания, что он переживет, я смогу рассказать по-настоящему красивую историю. — То есть, я в твоем сериале буду как бы главным героем, но мертвым? — грустно спрашивает Ким. — Именно, — тихо отвечает Чонгук, закрывая глаза.       Под ребром больно колет, заставляя Чонгука приложить руки к животу и сильнее прижать ладонями. — Ты всегда будешь главным… — шепчет мальчишка сонно, — героем.       Чонгук пытается закричать, но из груди вырывается глухой сиплый стон, что разрушает пелену из воспоминаний и заставляет ее раствориться в воздухе млечной пеленой.       Со спины доносится грохот; разбитый стул посреди комнаты, испуганный Юнги и стоящий на коленях Чонгук. В сердце по-новой забиваются сотни иголок, выковыривая свежие раны. — Я не могу молчать, хен! — почти плачет Чонгук. — Он… Он скоро уедет, а я все так же молчу, понимаешь? Я не могу так больше… Не могу притворяться просто макнэ, что восхищается своим хеном. Не могу!       Юнги делает шаг навстречу и присаживается рядом с младшим. Он тепло прижимает его голову к своей груди и медленно поглаживает по голове. — Тогда признайся, Гукки…       Сердце на миг замирает, пропуская удары. — Что? — не веря своим ушам, переспрашивает Чонгук. — Но я же… Мы же с ним… — Рано или поздно вы с ним оба станете совершеннолетними. Рано или поздно вы оба сможете решить для себя, что делать дальше. Рано или поздно Хосок отстанет от тебя со своей братской заботой, и ты сам сможешь жить той жизнью, которую выберешь для себя. — А что если он не примет меня? — взволнованно спрашивает младший. — Он никогда так не поступит, Чонгук. Он любит тебя всем своим сердцем. Он всенепременно примет твои чувства. Только не дави на него, — Юнги подмигивает и широко улыбается, — тебе все еще пятнадцать, а у Тэхена давно не было никого.       Чонгук тут же краснеет на глазах и крепко обнимает Юнги. Он рад, он улыбается, но внутри уже взрослого Чонгука зарождается неприятное чувство волнения, беспокойства… Словно огромная волна, паника накатывает на него, перенося в залитую лунным светом комнату. — Я люблю тебя… — шепчет младший, а сердце Чонгука разбивается на миллионы осколков. — Что?.. — испуганно спрашивает Тэхен, отступая назад. — О чем ты? — Я люблю тебя, Тэхен-хен, — делает шаг вперед Чонгук. — По-настоящему, по-взрослому… Я люблю тебя так, что сводит скулы. Люблю тебя до безумия сильно… —… замолчи, — перебивает его Тэхен, пряча глаза под длинной челкой. — Что? — в сердце осколки, а душе — желчь, разъедающая остатки сознания. — Замолчи! — кричит Тэхен, одергивая свою руку, увидев, что младший тянется к нему. — Не подходи ко мне! — Почему ты так говоришь, хен? — на глазах мальчишки проступают слезы, а в душе Чонгука гниют давно зажившие раны, принося с собой нестерпимую боль. — Потому что… фу! Чонгук, как… Я не понимаю, мы же были друзьями, какого…? — Я люб… — … Уходи!

***

      Хосок вытирает ладонями градом стекающие слезы с лица брата. Он держит его подрагивающие от рыдания щеки, целует в лоб и молит о прощении за эту боль, что разом свалилась огромным мешком с неподъемным весом.       Чонгук плачет навзрыд, прижимая к лицу кулаки, словно стараясь выдавить глаза. Он кричит так громко, что разбивает своим голосом шум воды, что разбивается о камни где-то внизу. Так разбивается сердце Хосока.       Он вновь стучит металлической ложкой по краю белой кружки и ловит взглядом распахнутые, полные слез, глаза младшего брата. — Т-ты… — его голос дрожит. — Ты заставил меня забыть. — Я должен был это сделать, Гукки, — оправдывается Хосок, но Чонгук вскакивает на ноги, вытирая рукавами толстовки лицо. — А теперь заставил вспомнить? — кривится в болезненной гримасе лицо младшего. — Для чего?! Зачем, Хосок?!       Имя разлетается в ночи, распугивая птиц с соседних деревьев. Звук тонет в ночной тишине и шуме прибоя. — Ты должен был знать… — тихо начинает Хосок. — Знать? Эту боль? — Чонгук прижимает руки к груди, словно он смог бы успокоить тот бешеный ритм, что отбивает его сердце, стараясь пробить грудную клетку. — О Тэхене, о Юнги и обо мне, — встает Чон-старший и делает шаг навстречу, но Чонгук отступает, дергая нервно плечом. — Не хочу, — мотает он головой, — ни Тэхена, ни Юнги, ни Намджуна, — он сглатывает горечь, раздирая глотку и болезненно морщась. — Ни тебя, Хосок, я знать не хочу.       Он убегает, оставляя Хосока в одиночестве под ночным небом, что до смешного красиво, умиротворенно и притягательно. Оно светит миллионами звезд, напоминая Хосоку о простой истине, что нельзя обманывать вселенную, что нельзя убегать от судьбы. И вот он, пытавшийся изменить судьбу младшего, буквально бросил того в объятия оскалившейся и голодной до правды жизни. Чужой судьбы, которую он решил сотворить.