Холодная Межмультиковая Война

      Деревня Семечкино постепенно преображалась в военный лагерь. Кто-то расставлял палатки, но большинство искало неразрушенные дома для ночлега. Было прохладно, как недавней ночью. Валдеры воровали у мёртвых и пленных смешариков куртки, однако из-за различия в строении тел они им попросту не шли. Некоторых это не смущало, и в лагере можно было встретить муравьёв с округлыми пальто поверх их собственной формы, мешковато обвисающими с них и выглядящих скорее как несуразно большие жилеты. Раненых только-только начинали осматривать, в то время как многие уже не дожили до медпомощи. За неимением поддержки в виде авиации в сторону соседней деревни выслали разведчиков, большинство которых составили пчёлы; кто-то из командования предлагал отправить новобранцев или даже кадетов. Солдаты всё ещё не скучали: у некоторых под рукой были карты, некоторые раздобыли себе алкоголь, а у некоторых, чьи командиры сами не начали кутить, проводилась вечерняя зарядка. Небо обагрялось, солнце уже на треть опустилось за горизонт. Облака рассеивались перьями по оранжевому фону. Уже можно было увидеть луну, а где-то даже просвечивались звёзды. Из воздуха постепенно пропадали всякие запахи.       Отряд Лунтика, ранее отряд Джона, находился недалеко от того разрушенного дома, где повесили Хайли, среди широкого проспекта Семечкино, заваленного трупами обеих сторон, которые постепенно утаскивали в братские могилы или закапывали на месте. Иван время от времени отходил от новобранцев и давал кадетам команды наподобие пятидесяти отжиманий, а потом снова уходил. Скреб пропал, но о нём не думали ни товарищи, ни, тем более, капитан. В его глазах этот отряд посреди его роты из последних болванов выглядел ещё одним хвостом, поэтому он мечтал о том, чтобы сержант Джон поскорее выздоровел и сам занялся этой обузой. Особенно капитан в этом убедился после того, как кадеты стали исполнять приказы. Мила даже не захотела начинать отжимания, а просто села на кресло на крыльце бара рядом с Тёмой, пока тот с печалью глядел то на остальных, то на свою сломанную руку. Лапочка и Милена же попытались отжаться. Руки последней, привыкшие к тяжёлому труду на ферме, позволили ей сделать десять отжиманий. Лапочке же не удалось и опуститься в первый раз, она рухнула на землю. Дружок налегке сделал семь отжиманий и посмотрел на рядом лежащего. — Кузя, а так слабо́? — Дружок убрал левую руку за спину и отжался одной правой.       Кузя вызов принял, как попытался принять его и Лунтик. Поначалу отжимания давались лунной пчеле легко благодаря груде мышц. Когда он опёрся о сухую землю одной правой рукой, он ощутил весь вес своего тела и свалился. Кузя усмехнулся. «Правильно тогда сказал Джон: груда мышц. Груда, а не мускулы. Как груда железа. Весит столько же, сколько и золото» — думал про себя Лунтик. Кузя с Дружком сменили руку и отжались ещё пару раз, пока не выдохлись. — Пчелёнок, хорош булки мять, присоединяйся! Отжиматься можно и одной рукой, — выпалил, лыбясь, Кузя. — Да иди ты в жопу, — ответил Пчелёнок и потупил взгляд.       Дружок встал и, взмахивая усталыми, вспотевшими лапами, подошёл к Лапочке. Она всё ещё мучилась над первым отжиманием. Не сумев подняться с земли, Лапа, взбешённая своим бессилием, села на землю и сказала: — Я вообще не понимаю, как это делается! — Сейчас покажу, — Дружок принял упор лёжа и стал разъяснять: — Лапф сильно вперёд не выставляй, широко или близко друг к другу тоже не ставь — тяжелее будет. Лучший варик — на ширине плеч. Живот напрячь надо. Ты ногами как опираешься? О пальцы не надо, лучше о подушечки. И самое главное — тело держать прямо. Вот так. А теперь опа! — и отжался. — Ты спортсмен. Тебе-то легко говорить.       Лапочка снова попробовала отжаться, но при попытке подняться возникли трудности, и она опять рухнула. Она ударила землю лапой. — Если о пол сложно, попробуй о перекладину какую-нибудь. Или вон о скамейку. Попробуй, я помогу.       Милена присоединилась к ним и тоже стала давать советы. Они подошли к скамейке возле бара. На этот раз отжиматься было проще в разы. В движениях кошки всё ещё было слишком много неуверенности, Милена с Дружком пытались указывать ей на все её просчёты. — Главное — регулярность, — продолжал рассказывать Дружок. — Завтра напомню, чтобы повторила. Вообще, надо было сначала размяться. А нам времени не дали. Не устала?       Лунтик в это время отошёл от основной группы. Семечкино было построено на холму, поэтому деревня имела так называемые «этажи», и разные улицы отделялись между собой лестницами. Спустившись вниз по ступенькам, Лунтик заметил Скреба. Он бил импровизированную грушу: подвешенный за балку избы мешок, узкий сверху и округляющийся у дна, отчего он будто приобретал форму вазы. Снизу из мешка протекало что-то тёмное. Лунтик подошёл поближе. Вместе со Скребом было два муравья-новобранца, ждавших своей очереди. Лунную пчелу они сразу узнали. — Хочешь попробовать? — спросил один из них. — Там труп внутри? — Какая разница? Бить будешь? — отвлёкшись, сказал Скреб.       Лунтику пришла в голову страшная мысль о том, что в мешке может быть Хайли. Он развернулся и пошёл обратно, поднялся по лестнице и направился к противоположному концу улицы. Справа и слева внуку императора попадали в глаза валдеры, чистящие оружие, игравшие в карты, распевавшие военные песни в пьяном угаре, обкрадывающие трупы. Один из дубовых домов в центре улицы загорелся, никто не торопился его тушить. На месте, где раньше был труп Хайли, не было ничего. Сначала у Лунтика забилось сердце. Затем он пришёл в себя: «Не стали бы они тащить этот труп так далеко. Да и мешок был слишком круглый для скарабея — наверное, это всё-таки был смешарик. И бить его было бы больнее, экзоскелет явно твёрже мяса».       В это время к основной группе присоединился Гена. Разум, пропавший после потери пальцев и ожога спины, постепенно возвращался к нему. Он нашёл капитана Ивана и спросил, когда он попадёт домой. Скучавший капитан, сидя на кресле и следя за новобранцами, ответил: — Уехать будет невозможно. — Почему невозможно?!       Кадеты отвлеклись от вечерней зарядки и собрались вокруг двоицы. — Ты сам хоть представляешь, как это всё устроить? Мы находимся в более чем пятидесяти километрах от берега, не знаем даже, есть ли в тылу враги, даже наши крейсеры сейчас уплыли обратно в море, и хуй знает, когда они вернутся. Мы бы эвакуировали раненых, да кто их провожать будет? Да даже когда крейсеры вернутся, на ваше сопровождение выделят максимум солдат пятьдесят. На вас наброситься и перебить каким-нибудь ополченцам — как два пальца обоссать. И не будет тогда ни здоровых пятидесяти солдатиков, ни кучки полуживых-полудохлых салаг. — Но у нас же остались солдаты у берегов, разве они нас не могут сопроводить? — Не-а. Они рыщут по деревням вдоль берегов, убежали уже далеко. Возвращаться обратно их не заставишь, полковник там упёртый: пока не разграбит все смешарские пляжи и не дойдёт до наших границ, обратно не вернётся. В любом случае добираться до берега нам придётся своими силами. Крейсеры сейчас сопровождают авианосец. Вот когда он прибудет, тогда-то и начинайте ныть и умолять наших командиров спровадить раненых. Короче говоря, это вопросы не ко мне, а к командованию. Где их искать, я тоже не знаю. Вероятно, сидят где-то вон в тех домах и трахают здешних шлюх. В одном ваш Джон был прав: командование у нас сплошь из придурков. А теперь хватит языком чесать, идите займитесь чем-нибудь полезным, — капитан зажёг сигарету, откинулся в кресле и закинул ногу на ногу.       После разговора кадеты вспомнили о сержанте и бросились его искать. К ним по пути присоединился Лунтик. Они спустились с холма, дошли до самых сгоревших ворот деревни. Здесь, на поле, медики устроили госпиталь под открытым небом. На тонких белых простынях лежали десятки муравьёв без рук и ног, пчёл и бабочек с разорванными или простреленными крыльями. Здесь слышались то крики, то ругательства, то молитвы, когда доставали пули. Здесь воняли трупы. Здесь было междумирье, стоявшее на границе живых и мёртвых.       Среди всех муравьёв, с виду кажущихся одинаковыми, выделялся один высокий. Шрам под подбородком сказал о том, что кадеты нашли того, кого искали. Глаза всё ещё закрыты. Возле сержанта Джона Августа сидел муравей-медик. — Всё ещё в коматозном состоянии. Мы вытащили пули, но раны там серьёзные. Инфекция развивается, постараемся сделать всё возможное, чтобы ткани не стали гнить заживо. Не факт, что он оправится.       У Милы потекли слёзы. Лунтик присел возле сержанта и не отходил весь оставшийся вечер. Лапочка скрипела зубами от ненависти к Хайли. Она думала, что не сможет пережить ещё одну потерю после смерти матери. Пчелёнок вскоре ушёл, за ним последовали и остальные. Слабее всех горевала Милена.       Она вошла в один из уцелевших и незанятых домов, нашла в нём ванную на втором этаже, взяла расчёску из рюкзака и принялась ухаживать за своими чёрными волосами и усиками-антеннами. По своему виду антенны напоминали деревья со стволом и ответвляющимися от него ветвями, каждая «ветвь» на конце сворачивается и образует кольцо. Она глядела себе в глаза, причёсывала волосы, загибала усики обратно в узелки и мыслила: «Я — представительница одного из последних родов фенгодидов в Лесной империи. Я обязана сохранить свою красоту и продолжить наш род. Я оказалась в эпицентре войны по ошибке. Я скоро вернусь, папа». Она вспоминала и о товарищах: уже начинала жалеть, что во время боя трусливо пряталась за спиной Лунтика, как за живым щитом. Ей хотелось сохранить контакт с Лапой и Милой после возвращения домой, особенно её заинтересовала именно кошка, а не божья коровка. Кузя теперь ей показался далеко не столь интересным, как при их первой встрече; вместе с тем она вспомнила угрожающий, всеобъемлющий, неоспоримый закон Лесной империи: «НИКАКОЙ КСЕНОФИЛИИ». Милена даже уже не рассматривала Кузю в качестве однонедельного романа. Что её теперь заинтересовало больше, так это причина, по которой ксенофилия столь недопустима: были ли случаи, когда рождался ребёнок от муравья и пчелы? Или от кошки и собаки (она тут же подумала о Лапочке с Дружком)? Или вообще смесь смешарика с ми-ми-мишкой? Как тогда выглядели эти полукровки? Сколько они жили? Рождались ли они вообще живыми? Цепь последующих мыслей привела к тому, что она вспомнила Хайли, а затем и Джона. «Сегодня они оба получили по заслугам. Я уважала тебя, Джон, пока думала, что ты просто не догадывался, что произошло. Оказывается, простил ты его, видите ли! Ублюдок. Надеюсь, ты не оправишься».       Ей пришла мысль забить сержанта камнем насмерть, пока никто не видит и пока он всё ещё в коме. Её большие чёрные зрачки округлились, она отдёрнула от себя руку. Милена открыла воду в кране, умыла лицо и глотнула воды, а потом снова вгляделась себе в глаза. Кто-то говорил, что, несмотря на милость и красоту, в её глазах всегда есть какая-то злоба. Она вглядывалась, пытаясь углядеть это злобу. Внизу послышались шаги. Жучиха взяла пистолет из кобуры, вышла из ванной и стала медленно спускаться с лестницы. Старый деревянный пол сильно скрипел. В прихожей разговаривали несколько пчёл; под рукой одного из них лежал ящик с алкоголем. По мундирам легко было понять, что это гуляющие унтер-офицеры, то есть прапорщики да сержанты. Она чуть успокоилась и опустила, но не убрала оружие, и поспешила проскользнуть в дверной проём. Вслед ей слышались вопросы: «Что ты здесь делаешь?»       Стало совсем темно. Как подобает фенгодидам, брюшко Милены начало светиться ярко-зелёным. Свечение было видно даже сквозь одежду. Её это стало волновать ещё сильнее — ей не хотелось лишнего внимания. С улиц исчезали солдаты, но оставались лежать мертвецы. Милена добралась до конца улицы, где ранее сидел капитан Иван. Теперь пропали и он, и его новобранцы, среди огородов здешних участков можно было заметить только уже серьёзно отдохнувших пьяниц. Милена от увиденного вспотела и спешно стала искать своих. С каждой минутой становилось всё страшнее. Она внимательно осматривала подворотни и переулки, стараясь обходить стороной всех живых и мёртвых. Отряд оказался на середине улицы, ожидая её и Скреба. Вскоре Лунтик пошёл и привёл последнего, хотя тот не сильно желал видеться с ними. Капитана Ивана никто найти не мог, да и не пытался.       Кадеты зашли в ранее жилой двухэтажный дом и закрыли входную дверь. Милена поделилась зубной пастой с Милой и Лапочкой. Скреб расположил спальный мешок отдельно от всех на кухне, на керамической плитке. Гена из-за ран на спине отказался от спальника и решил прилечь на него, как на одеяло, однако всю ночь всё равно просидел без сна, мучаясь от боли. Пчелёнок решил не рисковать сломанной рукой и тоже предпочёл полежать, нежели влезать в мешок. Мила предложила Тёме взять её мешок и прикрыться им, как одеялом, а сама она расположиться в кровати бывших хозяев дома, но он отказался и решил сохранить руку в минимальном контакте с окружением. В итоге на кровать бывших хозяев в маленькой спальне на втором этаже легла Лапочка. Под подушкой она оставила пистолет, направив его в стену и поставив на предохранитель. Первостепенным предметом её страха стал Скреб, который может внезапно захотеть отомстить за брата, и не факт, что он ограничится просто побоями или даже убийством. В этом её предсонные мысли были схожи с мыслями Милены. Та легла на полу возле неё, а рядом с ней легла Мила. Девочки напрочь закрыли дверь, Лапочка ещё и приставила к ней стул. Милу всё заботила и заботила рука Пчелёнка; она также не могла выкинуть из головы ужасающую рану Гены, эти голые куски мяса и свисающая шерсть. Не могла выкинуть этот образ из головы и Милена. Она вспоминала свою родную ферму, своего папу, старых друзей и жалела, что оказалась здесь.       Милена шла по дороге на пути к одинокому дому вдалеке. Слева и справа её окружали поля из цветущих жёлтых камелий. Хождение она начала утром. Когда она попыталась побежать вперёд, что-то невидимое сдержало её на месте. Солнце достигло зенита. Дорога сужалась. Дом никак не приближался. Камелии закончились, теперь на их месте была обыкновенная высокая трава. Она не смотрела под ноги, в один момент земля ушла из-под ног. Она провалилась, руки опёрлись о твёрдую поверхность за спиной. Потом она поняла, что не может пошевелить ногами. Милена огляделась — трясина. Это был круглый овраг, непонятно откуда взявшийся. Посреди вязкой жидкости плавали кувшинки, росли камыши, поверхность воды была покрыта зелёным слоем растений и микрофлоры. Она оказалась в болоте по пояс; всё тело мёрзло. Повернуться было почти невозможно, ноги и бёдра завязли намертво. День переходил в вечер. Когда она опиралась о стену за собой и пыталась вылезти, она будто бы погружалась сильнее. Казалось, будто овраг сузился. «Я помогу тебе!» — послышался голос сзади. Она увидела перед собой ветку, схватилась за неё и перевернулась, теперь смотря на стену за своей спиной. Палку держал сержант Джон. «Хватай. Я помогу тебе», — повторил он. Она ползла по ней. Трясина отпускала девочку. Палка опиралась о тонкий край земли, за который попыталась схватиться Милена. Джон пнул её в лицо, отчего та упала обратно, ближе к центру болота. Теперь завязли не только конечности, но ещё и спина, волосы и антеннки. Почему-то Милена не тонула. Джон расхохотался, сломал палку надвое, выкинул в овраг и ушёл. На дворе уже была ночь. В рот ей попало немного болотной воды, и она отплевалась. Она не могла шевелиться, зато могла смотреть на звёздное небо, умирая. Крик прошёлся эхом по её телу, но не вышел наружу — что-то мешало ему. Она могла видеть и то, что происходило вблизи трясины, перед ней, возле обрыва. Трава, окружавшая трясину, выросла, и теперь достигала высоты трёх метров. Свет пропал полностью, теперь Милену окружали только тени этой травы и зелёный свет её собственного брюшка. Посреди травы стоял высокий силуэт. Эта фигура ростом была почти с траву, окружавшую её. Огромные мускулы были не из плоти — это вообще не было живое существо. Оно было похоже на голема, на ожившую каменную статую. Милена зашевелилась, и она чуть освободила тело от трясины — она больше не могла сдерживать девочку. Фигура приблизилась, стоя теперь у самого края трясины. И девочка, и сущность замерли. Казалось, что холодная трясина нагрелась от работы её сердца. Круглая луна возникла в небе и стала освещать окружение в небольшой круглой области, как прожектор. Свет от этого «прожектора» освещал траву вокруг трясины, постепенно двигаясь от одного места к другому. На секунду он попал на трясину и осветил Милену, а затем стал двигаться в сторону безликого голема. «Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО ВИДЕТЬ! Я НЕ ХОЧУ!» — её крики были слышны только ей. Фигура шевельнулась, и свет бы показал её истинный облик, если бы Милена не услышала выстрелы.       Она открыла глаза. Лапочка, нависая над ней, полубезумными стеклянными глазами пялилась на неё. Выстрелы не заканчивались. «Вставай!» — она трясла её обеими руками. Затем отпустила её, перешла к Миле и легко ударила ей по щекам, всё повторяя: «Вставай! Вставай, быстрее!» Милена вылезла из спального мешка, расстегнула спальник Милы и помогла подруге вытащить её. Выстрелы стали греметь ещё ближе. — Что? Что хочешь?.. — хрипло спросила Мила, только-только открыв глаза.       Лапочка развернулась, взяла с кровати пистолет и открыла дверь, после чего побежала вниз по лестнице. Фенгодид быстро накинула на себя рюкзак и помогла встать божьей коровке, они вышли к лестничному пролёту и спустились на первый этаж. Парни все уже проснулись. Скреб пропал из дома вместе с рюкзаком, оставив только свой спальный мешок. Послышался первый взрыв, затряслась земля, Лапочка чуть не упала с лестницы — это стреляла артиллерия. — Надо бежать! — предлагал Кузя. — А Гена? Тёма? Тут отсидимся! — ответил Лунтик и заметил отсутствие Скреба: — А где жук? — Надо найти Ивана! — настаивал Дружок. — Где здесь подвал? — спросила Лапочка.       Она стала шарить по дому в поисках люка. Под лестницей его не оказалось. Остальные подключились к поиску. Двинувшись в небольшую гостиную слева от прихожей, Лапочка включила свет и стала осматривать пол. Милена зашла туда же. В окне она увидела тень двух муравьёв на возвышенности. Когда девочки двинулись дальше, муравьи открыли огонь по окнам дома; обе упали на пол. Дом наполнился визгами. Дальше передвигаться пришлось ползком. «Здесь!» — послышался крик Лунтика из кухни. Он крикнул ещё несколько раз, думая, что из-за выстрелов его не услышали. — По нам стреляли?! — Кузя замешкался.       Кадеты прибежали на кухню. Лунтик стоял возле люка в углу. На люке висел замок. Лунная пчела безуспешно дёргала его туда-сюда. Милена быстро принялась рыскать по кухонным шкафчикам. Остальные тут же присоединились к ней, пока в дом опять не стали палить. Несколько пуль прилетели в окна кухни, одна из них попала в ногу Дружку, другая — во вторую руку Пчелёнку. Дружок упал, Лунтик тут же подхватил его, пока все остальные уже бежали в коридор. По дому не переставали палить. Лапочка распахнула дверь, приказав: — НА УЛИЦУ, ЖИВО!       Милена выбежала первой. Следом Мила рядом с раненым Тёмой, далее Гена, за ним выскакал из дома Кузя, последними из дома вышли Лапа и Лунтик, держащий в охапке хромающего Дружка. По улице бежали муравьи, но из-за темноты их было почти невозможно заметить. Их тёмная военная форма сливалась с окружающим их мраком. Звуки от пуль были будто повсюду, невозможно было определить, с какой стороны шло наступление. Во тьме Лапа нашла дорогу к лестнице на более низкий уровень деревни. Она побежала впереди, за ней последовали и остальные. Всё сильнее слышался нарастающий гул из небес. Милена взглянула вверх — в лунном свете на огромной высоте летело нечто огромное. Бомбардировщик. Многие из муравьёв в округе уже были мертвы. Единственное, что поняли кадеты, — бежать нужно вниз по холму. Воздух разрезал резкий свист. Свист становился всё сильнее, и было уже поздно, когда отряд проходил мимо одного из домов. В него прилетел один из множества сброшенных с неба бомб, округа осветились, будто днём.       Кадеты оглохли. Кусок крыши отлетел и на большой скорости понёсся в сторону дороги, где и был отряд. Мила не успел повернуться, но инстинктивно попыталась принять удар левой рукой; это её не спасло, от столкновения её отбросило к соседней стене, о которую она ударилась головой и вырубилась. Пчелёнок оцепенел от ужаса, но Кузя толкнул его, заставив бежать дальше. Никого больше потеря товарища не побеспокоила, даже Лунтика, сильно занятого помощью Дружку. Снаряды артиллерии всё прилетали и прилетали, временами в деревне от вспышек было светлее, чем днём. Они не знали, куда бежать. Битва шла по всему периметру деревни, но союзников рядом не было. Кадеты просто спускались вниз, даже не понимая, куда и для чего они бегут. — Надо спрятаться! — говорила Лапочка.       Когда они собрались вновь спуститься по ступенькам, внизу, возле дороги, выходя из-за здания, в огне горящих домов промелькнули круглые фигуры. Смешарики открыли огонь по кому-то справа. Оранжевый отблеск рядом пламя от горящего рядом здания осветил лицо одного из них; это был здоровенный, круглый медведь, который заметил и кадетов в ответ. На секунду в его глазах проблеснул испуг, затем он навёл на силуэты пистолет-пулемёт и открыл огонь. То же сделали и его товарищи. Кадеты бросались врассыпную.       Несмотря на то, что Милена и Лапочка шли впереди, последняя вовремя шмыгнула за стену горящего дома. Фенгодид же промедлила. Она развернулась и попыталась побежать влево, но в один момент упала. Боль насытила всё её тело, а её очаги лежали совсем в разных местах: в ногах, в груди, в животе, в крыльях. Она оцепенела, даже ползти больше не могла. Казалось, будто воздух покидает её тело. Она попыталась крикнуть о помощи. Крик застрял в горле, как во сне. В груди был инородный объект. Дышать стало трудно. Никого из друзей рядом не было. Попробовала крикнуть снова, и из её рта вышло только это, хриплое и дохлое: — Помоги… — после чего она харкнула кровью на асфальт.       Лапочка бежала вдоль стены, в итоге придя в тупик — она оказалась будто в коридоре: слева дорогу преграждала искусственная стена дома на возвышенности, более высокого уровня деревни, слева — горящий дом, спереди — груда обломков из сгоревшего дерева и упавшего камня, идти можно было только назад. В этом тупике лежала пара трупов муравьёв. Минуя отвращение, Лапочка заткнула пистолет за пояс и взяла винтовку у одного из мертвецов и села возле стены. «Когда зверя загоняют в угол…» — думала она, тяжело дыша и целясь винтовкой в проход к тупику. На тропинке лежало тело, излучающее тусклый зелёный свет. «Надо проверить, есть ли патроны». С трудом сняв с винтовки магазин, она увидела блеск внутри и чуть успокоилась. Пахло горелым дубом — он был сладок, слегка напоминал запах земли, «запах смерти». Лапочка откашливалась. Ещё один артиллерийский снаряд прилетел — теперь уже дальше, в сторону, куда смотрела Лапочка. В отблесках взрыва она увидела лежащую на земле Милену. Обе были готовы умереть.       Четырёхлетняя Милена, сидя в небольшом сарае, смотрела на постеленные на голой земле матрацы, на которых лежали, прикрытые травой, четыре белых, гладких, глянцевых яйца, каждое папе по колено. Сквозь их полупрозрачные стенки проглядывали фигурки желтоватых, милых существ с большими чёрными глазами. У Милены в то время только начинали прорастать крылышки. Этими отростками она даже ещё не могла шевелить. Её внимание привлекло пятое яйцо — его полупрозрачная скорлупа уже была разломана, а само оно по размерам было чуть больше других. Она притронулась к скорлупе и отпрянула — изнутри она была покрыта вязкой, прозрачной жидкостью. В сарай зашёл папа — высокий жук с длинными крыльями и всегда добрым лицом. Он присел возле дочери и погладил её по голове. — Знаешь, что ты родилась отсюда? А это — твои будущие братики и сестрёнки. Скоро они вылупятся, осталось всего пара дней.       Матери не было дома уже как две недели. С тех пор как папа привёз домой эти четыре яйца, он говорил, что мама уехала отдыхать. В те четыре года Милене этого хватило. Она плохо помнила свою мать: у неё остались в памяти картины, как она баюкала её, как учила произносить буквы. В один момент она начала пропадать из дома, а потом, когда вернулась, имела огромный животик и подолгу не выходила из своей комнаты, много спала. — Мама смогла родить сразу четырёх за ночь, представляешь! Я сам был в шоке, — радость отца смешалось с некой горечью в лице и голосе. — Сегодня работы много. Я возьму тебя сегодня со мной на поле. Хочешь? — Хочу.       В тот день Милена впервые взяла в руку лопату, впервые выкопала первую ямку для семечка; самое раннее и, наверное, самое счастливое её воспоминание, только о нём она не жалела припомнить перед смертью.       С тех пор прошло четыре года. За это время браться с сёстрами подросли. Каждый день отцу приходилось изнуряться на огороде. Не все детки ещё знали, как говорить — обязанность научить их полностью лежала на Милене. Пока что еды хватало на всех за счёт хозяйства. Благо, семейству помогали как могли соседи. Район был полон не очень почитаемых жителей для Лесной империи: комаров, мух, жуков — среди них фенгодидами была только семья Светлобрюхов. Одним из соседей был ребёнок-муха Гера, первый друг Милены. Она сразу же помянула вечер, когда она вместе с ним собирала кочан капусты, отрезая небольшие кусочки от него. Кочан был огромен, как и вся растительность в Лесном рейхе: шар диаметром два метра с длиннющими, яркими, сочными листьями. Сам Гера был высокий, пухлый, с чёрными шероховатыми руками и ногами, с красными зрачками и большими прозрачными крыльями, неуклюжий, с тонким голосом. Аккуратно орудуя ножом, он подрезал кочан сверху, пока Милена резала снизу. Маленькие куски капусты она собирала в корзину. — Хорошо, Милен, что в школе у тебя всё в порядке. Я вот недавно в школу пошёл, и меня сразу все не полюбили почему-то. Там в школе полно мух, комаров, жуков. Но пчёл и муравьёв тоже много, у меня в классе, например. Они нас почему-то не любят. У меня один друг-комар есть, Толя его зовут, ты его не знаешь. Он один раз, помню, у кого-то с завтрака пиццу украл, так его все сразу бандюком стали звать, шпаной, сосуном. Потом его ещё и дома начали бить, ругать, говорят, позорит всех комаров. А меня вот сразу стали называть… прости, говноедом. Ещё и на стенах школы стали писать: «Гера урод». — Вот твари! Ты не расстраивайся, не такой уж ты и уродливый. — Да я не расстраиваюсь. Привык, что я такой… страшный для всех. Учусь хорошо зато. Эх, жаль, что я не пчела. Девочки-пчёлы в нашем классе так круто выглядят. Тебе кто-нибудь из класса нравится? — А, мне? Нет. Говорят, это я всем нравлюсь. — Угу. Антеннки у тебя реально прикольные.       После слов благодарности от Милены Гера замолчал. Он вздохнул, присел на землю и посмотрел вдаль. На западе небо окрашивалось янтарём, а на востоке поступал фронт серых облаков. Недалеко от посевов стояли загоны с маленькими, чёрными, неразумными червячками, которых семья Светлобрюхов нередко пускает на забой. Деревянный забор был невысоким и шатким, однако червячкам и так не хватало сил перебраться через него, ибо нижняя его часть была сплошной, а доступ к земле в загоне заменяли плоские деревянные доски. Червячки копошились, кусали друг друга и ели лакомства, заброшенные к ним в вольер Миленой пару минут назад: куски опавших листьев, старая бумага, опилки, скорлупа, кофейная гуща. Потом Гера внезапно спросил: — Тебе нравится, где мы живём? — Не очень. Всё тут как-то скучно. В город хотелось бы. — А мне тут хорошо. Всё тихо, спокойно, куча свежих овощей, фруктов; мама говорит, что в городе таких не найдёшь. — Это заслуга нашей земли-матушки, — заявился Михаил Светлобрюх, папа Милены. — Такие огромные растения прихотливы очень, зато нигде больше таких не откопаешь. Знаете, что Шер строго-настрого запретил вывозить их из страны? Даже когда мы со смешариками дружили, он с ними не делился. Миллионы, миллиарды ему предлагали, а он всё нет да нет. Как-то до императора дошли новости, что у одного смешарика на ферме растёт чересчур большая картошка — на следующий день смешарик мёртв, а ферма сгорела.       Дети выслушали. Милена слезла с капусты и положила нарезанный урожай в корзину. — Хорошо поработали. Теперь вопрос: поработаете ещё? Не поймите меня неправильно, я сам устаю на этих полях, как конь. Знаешь, Гера, сколько у нас голодных ртов в семье? — Не знаю. А сколько? — Считай, дружище: я, Милена, Марта, Максим, Майя и Мартин. Не спорю, это не мушиные домища или комариные гнёзда с десять-двадцатью детьми, но мы, знаешь ли, довольно прихотливы к еде. Не хотел тебя обидеть, Гера. Я против всех этих оскорблений в сторону мух, жуков, я говорю как есть. Так вот: поработайте ещё, и если кто-то наберёт ещё две полные корзины, я возьму с собой на рыбалку. — А меня, наверное, мама не отпустит. — Ты-то свободен, если что. А ты, Милена, будь хорошей девочкой, помоги папе, ладно?       Милена кивнула. — Молодец. Гера, если работать не будешь, будь другом, принеси Милене две корзинки. Они там лежат, где Марта и Мартин играют. А эту, — он указал на корзину Геры, полную кусков капусты, — отнеси себе. Когда отдашь папе, скажешь, что мы с ним в расчёте.       Вспомнить те времена тоже было не жаль, но одна деталь смутила Милену: Гера и папа упомянули о притеснении мух и жуков. В голове Милены это воспоминание запустило цепочку мыслей, приведшее к тому страшному воспоминанию в первый раз.       Через три года знатно выросшая Милена сидела рядом с папой на краю рыболовного мостика. Это была речушка недалеко от горного водопада, не очень узкая, но и не очень широкая, в пяти километрах отсюда она впадала в озеро, граничащее с болотом. Оба держали по удочке в руках: Михаил — длинную, Милена — мелкую, самодельную. Они только начали, наловили только два-три малька. — Пап, а пап, а этих рыб можно ловить вообще? — Да, да, доча, можно конечно. Это тебе не городские воды, где каплю хлебнёшь — наглотаешься такой промышленной дряни, что, дай бог, выйдешь из больницы только через месяц. — Не, я не про это. Им же… ну, им же больно. — Ой, да ну, Милена! Червячков кушать тебе не жалко, а рыбок жалко. Это ведь просто животные. Неразумные. Вот рыбы с городских прудов и возле морей Империи — такие же разумные, как и мы с тобой, поэтому их никто и не трогает. А эти чуть помучаются без воздуха и умрут, даже не поняв, что умирают. Это работает так же, как и с червяками: не все такие тупые, как наши, домашние. Вот тебе Корней Корнеевич, например, учёный-герой Империи. Знаешь, как выглядят отсталые самки фенгов? Так же, как их личинки — толстые, неповоротливые, уродливые, без лапок и усиков, зато светятся хорошо. У них только самцы красивые, на нас похожи. А знаешь, что меня удивляет? Если какой-то вид имеет разумный и неразумные подвиды, разумный вид всегда больше. Ну вот ты сравни наших червячков с кирпич размером и Корнея. — А как это так вышло? — Я не знаю. Никто не знает. Учёные всё бьются, пытаются вывести какие-то там законы, придумывают эволюцию-шмиволюцию, а всё не получается. Вы это будете подробнее проходить в следующем году, когда у вас появится биология. — А где живут маленькие фенгодиды? — В других странах. Представь, если бы мы так и остались недоразвитыми, не было б у тебя ни рук с ногами, ни твоих усиков, ни волос. А так ты вон какая красавица — давно я не видел таких длинных антенн! Даже у твоей мамы они были короче, — он погрустнел и замолк. — Так тебе рыбок жалко? Давай я их буду убивать ножом быстро, как только поймаю, чтобы не мучились. — Не, не надо.       Они просидели ещё полтора часа, отловили с десяток рыб разных размеров и направились домой. Было всегда приятно вспомнить те времена, когда отец ещё не сидел на нервах каждый день, овощи и фрукты давали стабильные плоды, а младшие братики и сестрёнки ели мало. Милена и Михаил ехали на рыбалку почти каждую пятницу. Это воспоминание было особо ценно — папа в тот день впервые за долгое время по своей воле упомянул маму.       Как-то через два года они возвращались с одной из таких рыбалок. Милена выросла ещё сильнее, вместе с этим удлинились и её усики вместе с её крыльями. Отец нес в руках значительный улов и шёл домой довольный. — Посмотри-ка на меня, — Милена обернулась, отец оглядел её: — Да уж, знатно ты вымахала. Все жуки-фенгодиды красивы, с этим никто не спорит. А чтобы казаться красивым посреди других фенгов — это надо ой как постараться. Всё жду не дождусь, когда к нам проведут интернет. Уж очень хочется связаться с другими семьями нашего рода, — а потом добавил игриво: — женишка тебе подыскать.       Милена улыбнулась и от стыда отвела взгляд. Отец более серьёзным голосом продолжил: — Шутки шутками, а часики-то тикают. Ещё лет пять, и тебе придётся отдать эту красоту пареньку твоего вида в постели. — Да пап, ты… — Не притворяйся, что ты не понимаешь, о чем я. Зачем молчать, если так и будет? — Почему так?! — в Милене закипела непонятная злоба. Её возмущала наглость отца. — А как иначе? Тебя мухи и многоножки привлекают больше, чем фенги? Слава Богу, Шер, как только пришёл к власти, запретил межвидовые браки и сношения. Мне даже страшно говорить об этом, не то что представлять. Или я тебя неправильно понял? Может, ты хочешь остаться девственницей до конца жизни? Чтобы своим детям хороший пример подать, — он посмеялся. — А если вдруг? А если я хочу нормальную жизнь пожить? Без детей, без брака. — Уж извини, но тебе повезло родиться фенгой! У нас все женщины на вес золота, раз на всю страну… в районе пятнадцати семеек, что ли? И мы ж не плодимся, как мухи! Конечно, заставить тебя рожать никто не сможет, но что-то ты да должна оставить после себя. — А если со мной будет то же, что с мамой? — Я такое вообще впервые в жизни вижу, чтобы фенга отложила четыре яйца за ночь! Поэтому и погибла… Так уж и должно быть, наверное, раз Бог сниспослал нам и дар, и проклятие… — …если Он вообще существует, — перебила Милена.       У неё в голове возникло множество вариантов продолжения разговора, если бы он не свернул в другое русло. «Так говорит, будто после себя можно оставить только детей! — думала она с бунтом. — Я, может, произведения искусства после себя оставлю, или общество поменяю как-нибудь. А кто вообще сказал, что после смерти нужно что-то оставить? Мои дети умрут, наверное, так же незаметно для мира, как умру я. Так зачем же их вообще рожать тогда? Всё равно после смерти будет только чёрный экран, даже думать ни о детях, ни о чём не буду». В этот момент в ней возникла необъяснимая, но мощная ненависть ко всему вокруг. Ей стало неприятно находиться в этом мире, ей захотелось бежать в иную вселенную, где всё вокруг будет иметь хоть немного смысла. Милена неосознанно стала подёргивать крыльями. — Не буду с тобой спорить. Я не философ; единственное, что объединяет меня с философом — умение много болтать. Меня с детства убедили, что Бог есть, с тех пор я над этим не задумывался. С Богом просто проще, понимаешь?       Теперь уже и он заметил, что Милена пытается взлететь. Пока что дочь двигала крыльями асинхронно, неумело. Они оба ускорили шаг. — Давай-давай-давай! Пошла! Ровнее крылышки дёргай, старайся двумя сразу и в одну сторону!       Движения Милены выравнивались. Что-то ей всё ещё не нравилось; ей хотелось научиться самой, без папиных комментариев. Она подпрыгнула, пытаясь оторваться от земли, но взлететь сперва удалось только на метр, потом падение. Ещё один прыжок — оторвалась от травы, поднялась уже метра на два, но снова не справилась с управлением крыльями и приземлилась на четыре руки. Руки запачкались во влажной после дождя земле, желание на секунду пропало. Слов поддержки от отца почему-то она не слышала. С трудом оперлась о болевшую руку, встала и задёргала крыльями снова. «Я сильно концентрировалась. Если многоножка будет контролировать каждую ногу, она не сдвинется с места…» — после этих мыслей она снова упала на колени. Теперь уже фокусировалась на выравнивании и одновременности взмахов. Потренировавшись за земле, она снова прыгнула. Поднявшись выше прежнего и удерживаясь в воздухе, она почувствовала резкий страх. Как опуститься? Теперь-то ей понадобился совет отца, которого не было слышно. «Надо, наверное уменьшить взмахи… Главное не перестараться…» Она сконцентрировалась на постепенном уменьшении угла взмаха, и в один момент синхронность пропала. Приземление вышло более неловким, чем она планировала: она приземлилась на колени и испачкала платье, чуть не порвав его. Довольный, отец подлетел, поднял её с земли и стал отряхивать грязь с одежды. — Поздно лучше, чем никогда! Моя вина, надо было раньше тебя научить. Тянуть не надо, ребятишек тоже научим. Нехило изматывает, да? Пойдём домой, поешь, силы восстановишь. Я тоже задолбался, если честно.       Вспомнить расцвет своих бунтарских настроений тоже было приятно; с тех пор Милена участила тренировки. Но память омрачил разговор с отцом. Её до сих пор возмущала его наглость, его спокойствие в затрагивании интимной темы. Она во второй раз вспомнила это, произошедшее в лагере.       А воспоминания всё продолжали напирать: это было последнее плодородное лето на её памяти. В предыдущем году после многочисленных просьб четверняшек Михаил начал отделять комнату для каждого из них — изначально в доме было только три спальни, и всем младшим приходилось спать в одной. Михаил с Миленой начали ремонт прошлой осенью и закончили этой: комнату поделили надвое, подселили туда Мартина и Марту, также перегородкой отделили комнату для Максима на чересчур большой кухне. Вместо того чтобы делить спальню Милены и подселять туда Майю, папа поделил свою спальню, поселив дочь туда, довольно думая про себя: «Я потерплю, а Миленку в эти времена лучше не тревожить». Зима не выделилась ничем особенным: заготовленные запасы хватили сполна и на Милену, и на отца, и на младших, даже на молодых домашних червячков. Рутина Милены не отличалась от всех скучных холодных месяцев в прошлых годах: она делала уроки, чистила снег вместе с остальными, кормила червяков, мечтала о телефоне или компьютере и думала, как же выбраться из этого порочного круга тоски. Даже на прогулки с подругами она уже выходила не так часто. Трудно было найти какое-либо значительное воспоминание; Милена уже жалела, что не вела дневник, а то было бы что перечитать, вспомнить. «Все эти дни, эти сотни часов пережёваны зубами Прошлого. Так много мимолётных моментов, эмоций и чувств, радостей и печалей пропадает из реальности каждую, КАЖДУЮ секунду. У меня лежит столько бумаги на столе, столько неиспользованных тетрадей, так почему бы не превратить хоть одну из них дневник? Я могла спасти хоть чуть-чуть из Настоящего, самые маленькие, ничтожные моменты, становящиеся такими ценными со временем. Как поздно я поняла…»       Уже в марте синоптики предвещали невзгоды, однако семье Светлобрюхов удалось узнать о содержании прогнозов только тогда, когда они коснулись их лично, начиная с мая: то был сезон неизвестных доселе зноя и засухи. За всё время с начала мая по июль дождь шёл всего один день. Поначалу жара сыграла семье фенгов на руку, и водяных запасов хватило для того, чтобы вырастить крупную картошку и ещё один сносных размеров початок капусты. Но шёл месяц, второй, а засуха не проходила; многие посевы даже не всходили. Малые сбережения, оставшиеся после ремонта в осени, помогали держаться семейству в сытости ещё некоторое время, пока и они не стали иссякать. От двенадцати домашних червячков осталось всего лишь шесть совсем молодых, всех достаточно выросших пустили на мясо, а троих больных, не способных выносить ужас зноя дальше, Михаил зарезал только из жалости. По вечерам он ходил по улице и проклинал всех богов за эту их шутку над его семьёй. Иногда Милена заставала его в слезах.       К концу июня у него сдали нервы. Он занял денег у отца Геры и отправил заявление на поступление ребёнка в кадетский лагерь «Юнга». Первого июля пришло согласие, и в тот же день он зашёл в комнату к Милене. Она была голодна, лежала, укутавшись в своё красное бархатное одеяло и размышляла. От уставшего взгляда в его тоскующих глазах она почувствовала опасность. Отец подсел к ней, положил руку ей на плечо и начал: — Тяжёлые времена, Милена. Тут такое дело… У тебя много друзей в классе? — Довольно-таки. А ты к чему?       Михаил выдержал паузу, вдохнул побольше воздуха и ответил: — Завтра ты уезжаешь. — Что?! Куда? — спросила Милена в возмущении, встав с кровати. — Кадетский корпус «Юнга». Я не придумал ничего лучше. Всё не так уж и плохо, поверь. Кормят там хорошо, учат много чему. У моего друга сын там учился… — Ты просто решил избавиться от меня?! — с каждым годом Милена всё меньше выбирала слова. — Прости, солнышко. Так уж вышло, что ты у нас кушаешь больше всех. А запасы у нас уже почти закончились. — Но… Но мне уже четырнадцать! Я могла бы работать! — быстро выпалила Милена, начав ходить туда-сюда по комнате, чтобы чуть успокоиться. — Работать где? Кем? У нас здесь работы днём с огнём не сыщешь, сейчас всем плохо живётся. Или ты в городе кем-нибудь устроиться хочешь? Не думаю, что каждый день получится заказывать тебе таксиста, тем более в этой глухомани. — А крылья мне на что даны? — Ты хоть себе представляешь, что значит лететь отсюда до города, даже по прямой и без ветра? Во-первых, добираться быстро не будешь, а во-вторых, задолбаешься так, что работать уже не захочется. Лагерь — беспроигрышный вариант; до августа там пробудешь, а там, глядишь, и засуха закончится. Решение окончательное, тебя уже приняли.       Он посмотрел в тёмные глаза дочери; гнев закончился, теперь в них была только безнадёжность. Потекли первые слёзы. Михаил почувствовал, будто сердце что-то колит. Он встал и подошёл к дочери. — Пойми же: речь не идёт, хочешь ли ты, хочу ли я. Речь идёт о том, что мы уже месяц голодаем, и кто-то может не выдержать. Скоро у нас и воды почти не останется, понимаешь! — он пригнулся, взял дочь за руки и взглянул ей в лицо: — Я сам этого не хочу! Это всего лишь месяц, дорогая. Потерпи ради меня, ради Марты, Майи… ради мамы. Сможешь?       Милена отпрянула, подошла к столу, вытерла глаза рукой и, постояв у стола, кивнула.       Весь тогдашний вечер она потратила в прощании, так как ехать завтра предстояло ранним утром. Прощались братья с сёстрами так, будто видятся последний раз в жизни. Папа, забыв про голод, собрал почти всю имевшуюся муку, которой хватило, чтобы приготовить десять лепёшек с малиной. Съели только половину из них, остальное оставили про запас. Молчание редко прерывалось, а в воздухе висела непонятная горечь, которую никто объяснить не мог, но все отчётливо чувствовали. Марта мечтала о том, чтобы после голодовки папа снова смог бы купить ей материал для вязания, а то до этого она только тренировалась. «Даже пледик сшить не могу!» Майя хотела поскорее вновь поехать в город, заехать в торговый центр, поглядеть на все блага городской жизни или даже взять что-нибудь для себя. Максим грезил о футбольном мячике, Мартин — о велосипеде. Впрочем, их желания сходились: оба мечтали ощутить тот кураж, когда скатываешься с холма и за доли секунд обходишь все выпуклости спуска или когда филигранно контролируешь мяч и, не думая, обходишь одного соперника за другим. Мартин хотел и машину, думая в первую очередь об огромном пикапе. Оба от бессилия перестали в последнее время активничать, ребята со двора удивлялись, почему те не выходили поиграть с мячом. Разговоры у семейного застолья, первого за очень долгое время, касались не их мечт, но так или иначе они проскакивали между гореваниями о нескончаемой засухе и похвалой папиным и Милениным пекарским навыкам. «А о чём мечтала я в их возрасте?» — подумали Милена, сидевшая за столом, и Милена, лежавшая на асфальте и истекавшая кровью. Она припомнила, что хотела сбежать из своей родной деревни в город и — оказаться богатой! «Что это за мечта! Неудивительно, что к моим годам от неё ничего не осталось», — подумала счастливая Милена из прошлого, поедая горькую и в то же время сладкую лепёшку. «Но ведь новые мечты-то не появились. Я не хочу найти себе жениха из фенгодидов и жить с ним счастливую жизнь. Я всё ещё хочу больше денег, но это теперь бытовые хотелки, а не мечта. Но сейчас я захотела узнать о ней, о маме. Что я о ней знаю?» — думала другая Милена, нынешняя, еле дыша и готовясь распрощаться с всем, что у неё было до этого.       Перед сном Милена попрощалась с папой и каждым братом и сестрой объятиями. Перед сном отец ей разъяснил ей, как действовать по приходу в лагерь, что сказать администраторам и кто будет её командиром. Также он снарядил её, положив в сумку нужные документы, две лесные марки и маленькую бутылку воду. Погрузившись в тяжёлые размышления, она легла спать, но уснуть никак не получалось. Ранним утром, в шесть часов, её забрало такси. Шоссе по обе стороны окружали леса из травы и небольшие горные цепи, на верхушках которых высились огромные деревья. Водитель, муравей, выглядел не очень сговорчивым. Милена глядела в окно и наслаждалась видом. Красоты местности проносились мимо неё: лесополосы сменялись деревушками, затем огромными зелёными полями, над которыми гигантами возвышались опоры линий электропередач — предвестники прогресса, всё ещё не дошедшие до её края. Она почувствовала свою ничтожность, свою малость — её крохотные размеры на фоне увиденных великанов живой, неживой и искусственной природ чётко подчёркивали, как она мало значит для истории этой планеты. Никогда раньше эта мысль её не посещала. Теперь, даже смотря в чистое небо, она казалась обычной букашкой — не человекоподобным, развитым существом, не представительницей одного из самых редких жуков в Лесной империи — обычной вошью под ногами богов, под ногами Времени.       Когда Милена проснулась, она уже была у ворот лагеря. Сквозь тонну скучных воспоминаний о том, как она пробиралась через стеснения и бюрократический аппарат во время поступления и разговора с администраторами, она сразу добралась до встречи с сержантом Джоном и её тремя новыми «товарищами» скарабеями возле спален. Сержант из-за нетипичной жары отказался от своего торжественного мешковатого бардового мундира и одел зелёную футболку. Он внимательно осматривал своих подопечных. — Не быть моему личному отряду. Начальство сказало, что произошла перетасовка, так как не набралось кадетов нужной… категории. А во всех других отрядах места уже заняты, так что придётся подождать. Вами будет командовать мой хороший друг, можете звать его сержант Дмитрий. Я буду как «помощник попечителя», — он усмехнулся. — Сам в шоке, что такая должность существует. Итак, что имеем? Милена Светлобрюх, — он осмотрел её подробнее. — Не идеально, но тяжёлый ручной труд виден. Худенькая. И не немного. Мы это исправим. Это ж «Юнга», в конце концов, лучше не кормят ни в одном другом лагере. Откуда ты? — Деревня Сумеречная. К югу отсюда. — Ой, слышал, район не сказочный. Ещё и в такую жарищу. А вы трое, вы откуда? — Из Айхбурга, — ответил средний по росту скарабей. То был город не очень далеко от деревни Милены, куда часто ехал её отец. — Все трое громилы, но ноги подкачать всё равно бы не помешало. Не братья, случаем? — Не, братья только мы с ним, — он указал на самого высокого из троих. А затем на самого низкого: — Он просто друг. Его Сандр зовут. Я Скреб, это Хайли.       «БОЖЕ, СНОВА ОН! КАК ЗАБЫТЬ ЭТО?!» — Милена чувствовала нарастающую ненависть по мере приближения того самого воспоминания. Это было последнее, что ей хотелось вспоминать, когда жизнь постепенно уходит из неё.       Позже они увиделись со своим отрядом, сплошь состоящим из молодых пчёл и трутней. Милена произвела на них впечатление одним своим появлением — многие из них в жизни не только не видели, но и не слышали о фенгодидах. Некоторые восхищались её красотой, некоторые просили потрогать антеннки. Скарабеи держались от новой компании в сторонке, точно такую же реакцию они получили и в ответ. Сержанты Джон и Дмитрий рассказали им о правилах на территории лагеря. Прошла тренировка на свежем воздухе, затем кадетов повели в одно из зданий и в обстановке, похожей на школьный класс, стали рассказывать о величии Лесной империи, о истории её завоеваний, о национальных героях и бывших правителях. Программа, которую зачитывал младший сержант Дмитрий, была подготовлена правительством. Большинство упомянутых во время урока личностей были пчёлами и муравьями.       Следующее воспоминание было на день позже предыдущего. Во время завтрака кадеты расположились на скамьях за длинными столами. Подавали омлет, приготовленный из яиц домашних червяков. Милена сидела слева, от стола, а несколько пчёл — справа. Скарабеи опоздали, при этом желали усесться рядом друг с другом. Сандру и Скребу хватило места. Хайли стал закидывать ноги в небольшом промежутке между братом и рядом сидящим трутнем, при этом толкая последнего в сторону. — Двигайся! — Совсем тупой?! Не видишь? Места нет! — трутень не сдвинулся. — Так встань, придурок, что сложного? — продолжал Хайли. — А что, твоя жирная жопа никуда больше поместиться не может? — выпалил трутень. Когда Хайли уже почти открыл рот, собираясь сказать, что он пожалеет, пчелёнок добавил: — Давай-давай, пошёл отсюда. — Какие вы все смелые, когда народу много! — взбесился Хайли, смотря по сторонам. Пчёлы вокруг стола наблюдали за ссорой, их числе и Милена. — Давай, поплачь. Можешь качать права дальше, мы будем тебе очень рады здесь. — Оглядывайся почаще! — долбя по полу ногами, Хайли отошёл к другому столику.       Следом пришло воспоминание прямиком из того же дня. Во время тренировок Милена, с самого утра чувствовавшая слабость и хандру, ощутила резкую боль в животе после первого же приседания. Сначала она стояла и глупо смотрела по сторонам, на других кадетов, продолжающих делать упражнения. Она была не в своей тарелке. Чуть согнулась, прижала руку к животу, подошла к Джону и сказала, что ей надо отойти, и она не может продолжать. Тот обговорил что-то с сержантом Дмитрием и сразу же отпустил её. Милена направилась к туалетным модулям, стоявшим недалеко от места тренировки. Боль не уходила. Она зашла в кабину и постаралась успокоиться. Вышло немного крови. «Ну началось! Как знала, что это будет именно в такую удачную минуту!» Пытаясь отвлечься, она вслушалась в тишину, которую редко можно было здесь поймать. Милена услышала громкие звуки из-за стенки. Они были похожи на чьи-то крики. Выйдя на воздух, она поняла, что звуки исходят из мужского туалета, после чего она стала прислушиваться. Стоны боли, иногда матерные выкрики. Ей хотелось приоткрыть дверь и вслушаться повнимательнее, однако она ощутила неимоверный страх, притронувшись к дверной ручке. Она потянула ручку и легонько протянула дверь — совсем чуть-чуть, чтобы создать зазор для воздуха и звука. Послышалось: «Сандр, подержи-ка его пару секунд» — этот голос она узнала сразу. «Я извиняюсь! Не надо, прошу!» — послышался испуганный, почти плачущий голос того трутня. «То есть ты признаёшь вину?» — «Да! Признаю!» — «Значит, нужно принять наказание!» Последовали звуки борьбы. Сердце вот-вот выпрыгнет из тела. Милена уже игнорировала боль. Послышался тихий звук, похожий на треск, после чего раздался протяжный крик, который потом был насильно прерван. «Скотчем залатаешь. Если кто узнает, вырву тебе и крылья, и башку с корнями» — «На хер ты это сделал?!» — «Скреб, заткнись лучше и дверь иди проверь». Милены и след простыл. Она побежала обратно в женский туалет, закрыла кабинку и стала ждать. Голова шла кругом, дыхание тяжелело, каждая секунда тянулась, как резина. Подождав и обдумав всё, она вышла спустя несколько томительных минут, вырвалась на улицу. Никого поблизости не было. Не услышал снаружи ни звука, она проверила мужскую уборную — пусто.       Вернувшись к остальным, она обнаружила, что тренировки продолжались под присмотром младшего сержанта Дмитрия, в то время как Джон стоял подле одной из пчел. Подойдя ближе, Милена обнаружила, что это тот самый трутень. У него было порвано левое крыло, да так что часть дальше порванного места свисала и будто собиралась вот-вот отвалиться. Лицо было влажное, он продолжал всхлипывать. — Я… прижал его дверью… — Сам прижал или тебе кто-то «помог»?       Милена попросила командира отойти на минутку, тот возмутился и сказал, что занят. Она настояла на том, что это очень важно, и многозначительно кивнула, когда он посмотрел на неё. Сержант догадался и повёл её от остальной группы. — Ты в порядке? — Да, — Милена замялась и сразу выпалила: — Это сделал Хайли! Самый высокий скарабей. Ему помогали два других. Я была вон там вот, возле туалетов. Я прислушалась… — Чёрт! Там же камер нет! А отпечатков не останется. Мы не сможем доказать! — Но я же свидетель! — Одного свидетеля недостаточно. — Свидетель не один. Сегодня во время завтрака Хайли и этот парень поссорились, это много кто видел. — Это нужно ещё как-то связать с произошедшим. И нужны доказательства, что это был именно он. А их хрен найдёшь… Слушай, я обсужу это с командиром Дмитрием. Не суй нос ни в чьи дела и никому не рассказывай, это для твоей же безопасности. А пока возвращайся к тренировкам, — а когда Милена собиралась уходить, он добавил: — Будь осторожна с Хайли. Он из бедной семьи, его отец несколько раз лишался работы. Ему нечего терять.       Когда она возвращалась к остальным кадетам, она заметила Хайли и двух его дружков, а когда их внимательные взгляды пересеклись, она тут же отвела глаза и ускорила шаг. Это пересечение взглядов она запомнила надолго. Оно как будто было предзнаменованием к тому страшному воспоминанию. Дело вскоре замялось, трутню помогли медики и сказали, что заживёт примерно через три недели. Все кадеты понимали, кто это совершил, однако вслух обсуждали только за спинами. Джон и Дмитрий так и не смогли найти способ хотя бы отправить Хайли в карцер, не говоря уже об исключении или уголовной ответственности.       «Это воспоминание уже близко», — чувствовала нынешняя, раненая Милена. Тогдашняя же, «старая» Милена лежала одна в комнате и именно в тот вечер приметила, что у дверей в спальни не было замков. Она ещё не скучала по родной ферме, но уже хотела вернуться обратно. Она легла спать измотанной и напуганной. В её планы было поговорить завтра с пострадавшим парнем, поинтересоваться у Джона об их расследовании и как-нибудь помочь ему с ним. Она ворочалась на своём жёстком зелёном матрасе, рассматривала три пустые двухэтажные кровати, смотрела в окно, освещаемое только луной и открывающее вид только на высокий железный забор лагеря. В корпусе постепенно затихали все звуки. Мысли смешивались, и в прошлом, и в настоящем. «Вот и оно. Господи. Господи, как я хочу забыть это…»        Милена не успела поймать момент, когда заснула, а в следующее мгновение на шее внезапно почувствовался холод. Глаза открылись. Лунный свет попадал ей в глаза и отскакивал от стоящей фигуры. В отблесках было видно половину круглого лица с безумными, лишёнными чувств глаз. Фигура была высокая и широкая. Одна рука стоящего была опущена вниз и была прикрыта от её глаз лестницей кровати. Вторая рука лежала на её шее. Это рука жука. Тёмная, шероховатая, неприятная, холодная, не оставляющая следов. Она закричала, неистово и прерывисто. Когда чувства совсем пришли к ней, она оттолкнула руку жука от себя. Тот резко отдёрнулся от кровати, словно от чего-то горячего, замялся, поправил штаны, открыл дверь и бежал из комнаты. Милена поправила бретельки майки, ранее спавшие или, вернее, снятые с плеч, уселась на подушке, прикрылась руками и ногами и стала ждать. Крики перешли в тихие стоны и всхлипы. Лицо покрылось влагой, ком в горле душил бедную кадетку. «Я должна встать и включить свет… Кто это был? А если он вернётся? Кто это был, кто из троих? Хайли… Хайли… ОН!!! ЭТО ОН!!! Никого нет? Почему я одна?! ПОЧЕМУ, ПАПА?!»       В комнату вошёл сержант Джон. — Что случилось? Чего кричишь?       «Всё закончилось… Нужно ему сказать… Нет, не надо… Не докажу… Он не поверит… Почему не поверит? Не надо молчать… Нет, надо… Что произошло? Почему… Что сказать? Кто из троих? Я слабая… Лишь бы догадался…» Джон на секунду выглянул в коридор, прикрикнул на проснувшихся пчёл-кадетов и приказал им идти спать. Он вернулся к Милене и включил свет. Он стоял в своём фирменном красном мундире, поверх которого был накинут его любимый длинный чёрный плащ с багряной изнанкой, на голове у него был чёрный картуз с коротким козырьком. Он присел к ней на кровать и переспросил, что случилось. Нельзя было не заметить его тревогу. Вдохнув воздух, она ответила: — Ничего… Плохой сон, наверное… — она почти поверила, что это был сон. — Никто к тебе в комнату не входил?       Она помотала головой и, снова разлёгшись, прикрылась одеялом. Сержант был в смятении. Руки тряслись у обоих. До тех пор Джона ни одного кадета не видел столь взволнованным. Он посидел и, обдумав произошедшее, сказал несколько ободрительных слов поддержки о том, что не всем кадетская жизнь даётся легко, попрощался, выключил свет и ушёл. Вспоминавшая всё это Милена ненавидела всех, кто был причастен к произошедшему. «Я конечная дура… Почему я соврала?! Он не мог не поверить. Он всё знал. Мы бы не смогли доказать. Но ведь… Но ведь сержант догадался. Почему он ничего не сделал? Можно было что-то придумать. Почему он даже не сказал, что знает? Почему, Джон?..»