Полуночная серенада

Память. Деструктивное, несправедливое свойство мозга вспоминать хорошее, когда все плохо. И вытаскивать из подсознания все самое плохое, когда все хорошо. Что же ей от нас нужно, этой памяти? Что она хочет от нас, когда посреди ночи вдруг до слез сжимает руками нам горло, и во вспышках перед глазами отчетливо проявляются моменты, близкие сердцу? Когда мы, потеряв человека, вдруг вспоминаем о нем? И когда не можем долго его отпустить? Почему, садясь к мольберту, руки непроизвольно пишут родные глаза? Она нам эти моменты ставит на повтор — как пластинка, по которой скрежещет игла, бесконечно очерчивая спираль из воспоминаний. Чертова адская воронка. Деструктивное свойство… Кисточка дрогнула в бледных, измазанных краской пальцах. И почему она же, эта память, в моменты полного разочарования и во тьме страданий, пробивает этот темный купол и пропускает к нам луч тепла? Когда мы вспоминаем о днях беспечности и счастья? Почему от воспоминаний о смехе дорогого человека, все становится вдруг проще? Вдруг начинаешь понимать, зачем приходишь в этот мир — чтобы этот смех слышать. Когда Пэйтон вздохнул, музыка вдруг оборвалась. Через плечо он посмотрел на застывший патефон у окна — винтажное приобретение, даже старомодное, но отдающее духом времени и эстетикой. Музыка, проигрываемая на нем, звучит всегда ярче и эмоциональнее, чем через плеер или телефон. Вернув взгляд к незаконченной картине, Мурмаер поджал губы. Оставшись наедине с тишиной, он понял, что написанное ему совсем не нравится, поэтому, почти не колеблясь, встал и отлепил скотч от холста бумаги. Лист с темными холодными красками упал к ногам. И только тогда, почему-то, наступила истерика: еще одно полотно, потраченное зря. Еще один неудачный натюрморт. Как будто бы на Пэйтона снизошла болезнь — все никак не удается написать что-то дельное; что-то, во что он бы вложился эмоционально. Даже с любимыми мертвыми композиторами, чьи мелодии потрескивают под иглой патефона, картины рисуются бездушно. Отсутствие вдохновения — бич творцов, на который нельзя повлиять. Творчество идет рука об руку с ним, вдохновением, и разделять их нельзя — негласный закон. Все, что делается с душой и сердцем, определенно делается хорошо. Взгляд сам упал к альбому, который он старался открывать как можно реже. Толстая кожаная обложка глубокого коричневого цвета, с плотными, небольшими листами — в них вся история, все успешные наброски, которым так и не суждено стать полноценными картинами. Пэйтон уже было протянул к нему руку, но вдруг осекся и сжал ее в кулак — нет, если он сейчас откроет альбом, ему точно станет хуже. Он увидит то, что глушит так усиленно и долго. Ни к чему это ему сейчас. Если память, эта коварная штука, не дает ему залечить раны по ночам, он постарается хотя бы днем не отвлекаться на то, что пытается забыть. А потом, дождавшись ночи, можно будет и открыть альбом. Когда-нибудь.

***

Дождливым утром вторника Отто Беннет с почти естественным выражением читал новую главу «Ромео и Джульетты». Он расхаживал вдоль того же длинного стола библиотеки, за которым сидели не до конца проснувшиеся студенты. Сэнди не отрывала взгляда от профессора, создавая иллюзию увлеченности, но мысли ее были точно не о трагичной судьбе выдуманной литературной пары. Изредка Вандербилт косилась на Хезер — та, подперев щеку ладонью, бездумно чертила что-то в тетради карандашом почти все занятие. Беннет, к счастью, не замечал таких, как Уайтли — должно быть, за годы преподавания он привык к незаинтересованным студентам и научился не заострять на них внимания. Что следовало отметить — на этот раз занятие проводилось только среди первокурсников-художников, потому что расписание теперь разнилось, и курсы практически не должны были пересекаться на неделе. Что, признать, немного расстроило Сэнди, ведь она надеялась в это понурое утро встретить вечно улыбающегося Киандре. Вандербилт снова всех медленно оглядела: из своей группы она была знакома только с Хезер и Эйш, и то, последней до сих пор не наблюдалось в колледже. Также, к своему ужасу, она различила еще одно знакомое лицо, в котором узнала одну из тех трех девиц из библиотеки. Рыжая девушка с грубоватым носом выглядела такой же скучающей, как и остальные здесь, но без своих бестолковых подружек казалась даже адекватной. Ничего в ее виде не выдавало ту пошлость и беспардонность, которыми она блеснула при их первой встрече. Когда прозвенел звонок, Отто вновь напомнил о домашнем задании и попрощался со студентами. Сэнди поднялась со своего места и направилась прямиком к Хезер. — Я тут подумала, — сказала она, оказавшись рядом, — в библиотеке есть запретный отсек, где хранятся разные документы и макулатура. Возможно, там мы что-нибудь найдем. Хезер, до сих пор сонная и оттого в плохом настроении, смерила ее угрюмым взглядом. Промолчала. — Когда я попала туда в прошлый раз, я увидела газету со странным заголовком. Там говорилось что-то о страшной трагедии, которая произошла здесь летом. Направляясь к следующему кабинету, девушки вплелись в поток остальных студентов. В коридорах эхом стоял гул. Хезер до сих пор не отвечала — не из-за своего дурного характера, а из-за отсутствия сил открывать рот. Этой ночью она так плохо спала из-за приснившегося ей кошмара, что сейчас ей хотелось присесть где-нибудь в уголочке и отрубиться хотя бы на полчаса. Когда Сэнди вновь настояла на своей идее, Хезер, вытянув из себя все остатки вежливости, вымученно вздохнула и обратилась к соседке: — Послушай, давай поговорим об этом хотя бы после завтрака? Я примерно в двух шагах от обморока и в трех — от самоубийства, так что пожалуйста, оставь меня ненадолго, ладно? Не сказать, что Сэнди стало неприятно, но она не имела привычки обижаться на малознакомых людей, а на вечно-ворчащую Хезер и подавно. На таких людей держать злобы нет смысла — в них самих этой злобы хватает. На Рисунке стало уже поспокойнее. Идея о библиотеке настоялась и даже показалась немного абсурдной, но других пока не было. Работая у мольберта, Сэнди продолжала поглядывать на своих согруппников, поглощенных процессом рисования. Хезер до сих пор выглядела как зомби, но ее сосредоточенный взгляд почти что это скрывал. Мисс Финн ходила по аудитории и заглядывала каждому через плечо — как правило, у нее всегда было, что сказать каждому студенту: тут добавить штрихов, там углубить тень, здесь выделить рефлекс. Когда она чуть склонилась за спиной Сэнди, заглядывая в ее работу (совсем как Пэйтон в тот раз), она, почему-то, промолчала. И Вандербилт это озадачило. — Что-то не так, мисс Финн? — спросила она, успев испугаться, что где-то напортачила. Но преподавательница лишь тряхнула головой, и две темные пряди выбились из невысокого хвостика. — Нет. Все хорошо. Продолжай работать, — равнодушно сказала она и перешла к следующему студенту. Сэнди на несколько мгновений замерла, глупо уставившись в свой натюрморт. Она все смотрела и смотрела, и не могла понять: ее сейчас похвалили или тактично промолчали, чтобы не обижать? Но наверное, все-таки, первое, потому что если мисс Финн хотела кого-то раскритиковать, она делала это вволю, совсем не заботясь о чувствах новоиспеченных художников. Похвала… это теперь похвалой называется? Сухое «все хорошо», брошенное как бы невзначай? Сэнди слегка напряглась: неудивительно, что Пэйтон был недоволен тем прекрасным рисунком, что она увидела в его комнате. Наверное, его низкая самооценка — дело рук хладнокровной мисс Финн, которая редко растрачивалась на поощрение. Занятие закончилось, и наступило время завтрака. Хезер сидела рядом с Сэнди и наливала себе уже вторую чашку кофе из небольшого чайника. С каждым глотком ее глаза будто все больше открывались. Сэнди же обошлась сытными тостами с ветчиной и сыром и чаем с лимоном. Когда она подняла глаза, ее взгляд сам собой нашел среди прочих Пэйтона. Он завтракал тем же самым, его пустые глаза будто смотрели в невидимую точку перед собой — о чем-то думал. И, кажется, мысли у него были не совсем радужные. Впрочем, другого от него ожидать нельзя. Словно почувствовав чей-то взгляд на себе, Пэйтон поднял свой. Их с Сэнди глаза встретились, и в этом небольшом столкновении вспыхнуло что-то привычное, но непонятное. Из-за того, что днем ранее Пэйтон помог ей с рисунком, она до сих пор чувствовала благодарность. Он, разорвав зрительный контакт, аккуратно промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола, намереваясь уйти. Сэнди, зачем-то, проследила за этим, провожая взглядом. И только когда он оказался у больших дверей столовой, у нее, как ожогом, в мозгу отпечаталась одна идея. Вандербилт поднялась из-за стола и проследовала к нему прежде, чем успела обдумать идею. И только когда она нагнала Пэйтона, что недоуменно на нее посмотрел, она вдруг поняла: «Черт возьми. Я же совсем не знаю, как с ним разговаривать». — Привет, — начала она, поняв, что неловкая пауза затянулась. Мурмаер дернул бровями к переносице. Выглядел он так же хмуро, как погода за окном. Это у него вместо приветствия, подумала Сэнди. — Я, в общем…мм… — она все никак не могла подобрать слов, хотя ей казалось, что при появлении этой идеи все изложится само собой. Но она не забыла важную деталь: взаимодействие с Мурмаерами — морской бой. И, кажется, она метила мимо. Но Пэйтон терпеливо ждал, пока она вернет себе способность говорить. Он скучающе исследовал ее лицо практически безжизненным взглядом из-под пышных ресниц. Правый уголок его рта слегка вздрогнул, когда терпение начало иссякать при виде краснеющей и запинающейся Вандербилт. — Что хочешь? — спросил он наконец. Тихо, но нетерпеливо. — Помощи, — созналась Сэнди. Теперь брови Мурмаера дернулись ко лбу. — Какой? — ему было даже интересно, чем он этой девчонке может помочь. Сэнди куснула нижнюю губу, и Пэйтон задержал на них взгляд. На секунду, не более — лишь рефлекторно. Снова вернул их к большим синим глазам девушки, которые стыдливо, но не без доли решимости на него смотрели. — Я хотела спросить, как получить… как ты сказал? — она задумалась, вспоминая: — ах, особые привилегии. Чтобы брать книги из библиотеки, например. Вандербилт едва контролировала жар, вспыхнувший на щеках. Когда она произнесла вопрос вслух, он показался ей апогеем идиотизма. И ждала, когда Пэйтон взорвется тирадами о том, какая она глупая, тратит его время и… — Сама как думаешь? — спросил он снова негромко. Девушка выгнула бровь. — Неужели все дело лишь в том, что ты сын директора? — на этот раз она звучала более уверенно; так, как и чаще всего. А потом усмехнулась, почти надменно: — Как примитивно. Недолгая уравновешенность Пэйтона начала иссякать. На кончиках пальцах и в затылке он почувствовал знакомый укол агрессии. Постарался сдержать — сделал два тихих вздоха. Сжал пальцы в кулак и сунул в карманы брюк. — У тебя и этого нет, — напомнил он, оглядев девчонку быстрым презрительным взглядом с ног до головы. — Я бы и не стала пользоваться такими привилегиями. Это нечестно по отношению к другим. Ну вот, снова. Снова эти двое из обычного разговора делают спор. Игра в морской бой снова обречена на провал обеих сторон. Пэйтон чуть сощурился, напрягая челюсть. Зуд в затылке уже стал ощутимее, ярче. — С чего ты взяла, что меня заботит твое мнение? — он подошел чуть ближе, чтобы нарушить ее личное пространство и заставить ее почувствовать себя беззащитнее. Но Сэнди, даже нервничая, стойко держалась и не менялась в лице. Неловкий румянец уже сошел, а в голубых глазах сверкала то ли неприязнь, то ли вызов. Но ответить все-таки не решилась. — Чего молчишь? — уже с издевкой спросил Пэйтон, чувствуя приближающуюся победу в этом бессмысленном споре. — Дар речи пропал, Кассандра? И снова он назвал ее полным именем. Он не знал, что она его не выносила, но по ее реакции уже догадался. В каком-то смысле, ему это даже доставило удовольствие — надломить самоуверенность ей, насмехнуться. Вандербилт вдруг помотала головой и добавила: — Да что с тобой такое? — она спросила таким тоном, будто правда хотела понять: — Ведешь себя каждый день по-разному. У тебя что, какое-нибудь раздвоение личности? Пэйтон вспыхнул: — Не много ли на себя берешь диагнозы людям вешать? Прозвучало как пощечина. — Мы с тобой не друзья. Я помог тебе лишь потому, что ты в этой помощи нуждалась. Приходить ко мне и снова требовать помощь — уже наглость. Еще и в таком тоне, — он снова окинул ее брезгливым взглядом с головы до ног. — Тебе надо подумать, прежде чем говорить, Кассандра. И кому. Иначе найдутся те, кто заставит тебя замолчать. Он ушел, оставляя за собой легкий шлейф — совокупность мужского парфюма и неожиданной злости. Даже когда Пэйтон исчез в коридорах колледжа, в воздухе все равно стояла эта тяжесть, как от грозовых туч. Еще один неудачный разговор. Еще один проигранный бой. Хезер появилась рядом очень вовремя, держа в руках почти доеденный шоколадный кекс. Она выглядела уже значительно бодрее, хоть и синяки под глазами никуда не ушли. Должно быть, кофеин сделал свое дело и теперь Хезер Уайтли могла функционировать почти как полноценный человек. — Что ты там говорила про библиотеку? — спросила она, откусывая кекс. Сэнди вкратце изложила свою идею, опустив момент встречи с Пэйтоном. Она рассказала про тот случай в библиотеке, про заголовок и про нервозность миссис Альтман, как будто та что-то скрывала. Хезер внимательно слушала, полностью уничтожив свой десерт и комкая фантик в руках. — Как мы попадем туда, если Альтман наверняка караулит этот отсек, как сторожевая собака? — задала весьма логичный вопрос Хезер. — Именно это я и хотела с тобой обсудить, — пожала плечом Сэнди. — Нам нужно либо как-то ее отвлечь, либо… Она задумалась, подбирая идеи. А потом, одновременно с Хезер, сказала: — Пойти туда ночью. Соседки уставились друг на друга, удовлетворенные появившейся у них обеих идеей. Взгляд Хезер был полон решимости, но Сэнди снова озадачилась: — Но библиотека наверняка будет закрыта ночью, — озвучила она свои сомнения. — И мы можем попасться охране или кому-то еще. — Значит, нам нужен прикрытый тыл. Поняв, что до следующей пары осталось несколько минут, Хезер и Сэнди двинулись по направлению к кабинету Истории искусств вместе со своими согруппниками. Чтобы не вызывать подозрений и не растрепать лишнее при чужих ушах, они шли в конце, переговариваясь уже тише: — Чтобы нас кто-то прикрывал, мы должны им доверять, — сказала Вандербилт, сканируя взглядом толпу, как бы проверяя, не подслушивает ли кто. — И еще объяснять, почему нам нужно в библиотеку именно ночью. Они зашли в аудиторию. Директор Мурмаер сидел за своим столом и что-то писал в своей большой тетради, как всегда с таким видом, как будто решал проблемы мирового масштаба. Но даже его грозный вид не надломил отвагу девушек, что решались пойти на риск уже этой ночью. На этот раз Хезер села рядом с Сэнди. От нее, как всегда, пахло чем-то кокосовым, а после завтрака еще и кофе с шоколадными кексами. Прежде, чем началось занятие, она сказала, но не соседке, а будто себе самой, мирясь с этой мыслью: — Значит, нам нужно действовать только вдвоем.