Танго
10 июня 2026 г., 00:20
Порт Порту встретил их привычным хаосом: гудками пароходов, криками грузчиков, запахом соли, рыбы, угля и машинного масла. Даже море здесь казалось не романтичным, а рабочим — серо-синим, тяжёлым, исполосованным тенями судов и дрожью пара над водой.
Доминика уже часа два как скучала.
Сперва она честно сопровождала мужчин в их бесконечной беготне по складам, конторам и мастерским, но быстро поняла: дело, ради которого Мирсоу отправил сюда Рэя и Тайлера, интересовало их куда больше окружающего великолепия.
А великолепие было.
Порту шумел, пел, ругался, торговался, смеялся, жил на полную силу. Узкие улицы карабкались вверх от гавани, дома лепились друг к другу цветными фасадами, над переулками висели верёвки с бельём, из окон лилась музыка, а женщины — боже, какие здесь были женщины! — носили яркие юбки, шали с длинной бахромой и смотрели так смело, будто весь мир принадлежал им.
И всё это мужчины упорно не замечали.
— Я до сих пор не понимаю, зачем вашему Мирсоу понадобился именно этот учёный, — вздохнула Доминика, стоя возле штабелей ящиков, помеченных углём и мелом.
— Потому что он гений, — сухо ответил Рэй, просматривая накладные.
— Потому что он сумасшедший, — одновременно с ним буркнул Тайлер.
— Одно другому не мешает.
Профессора Аларко они всё-таки нашли, ещё до того, как Доминика закончила свои гастроли. После долгих уговоров, споров и обещаний финансирования тот согласился отправиться в Камру вместе со своим оборудованием и половиной мастерской. Теперь на борт грузового парохода осторожно поднимали длинные ящики с катушками, медными деталями, стеклянными колбами и какими-то странными механизмами, назначение которых понимал, кажется, только сам учёный.
— Осторожнее! — надрывался профессор на смеси портуанского и камрийского. — Если разобьёте эту катушку, я лично сброшу вас в море!
— Я начинаю уважать этого человека, — пробормотал Тайлер, наблюдая, как грузчики шарахаются от маленького седого учёного сильнее, чем от портовой полиции.
Рэй только устало выдохнул, убирая бумаги в кожаную папку.
— Если корабль дойдёт до Камры без пожара и взрыва, я поставлю свечу всем святым разом.
— Итак, — немедленно вмешалась Доминика, словно только и ждала момента, когда мужчины закончат дела. — Теперь вы свободны.
— Это угроза? — насторожился Тайлер.
— Это приглашение.
— Звучит ещё хуже.
Доминика уже второй день пыталась затащить их в какое-то «удивительное место», найденное во время её прогулок по Порту. Причём если Рэй ещё привычно отмахивался, то на Тайлера она наседала особенно старательно.
— Тебе должно понравиться! — убеждала она. — Ты вырос среди артистов, ты обязан понять!
— Меня пугает слово «обязан», когда его произносите вы, — мрачно ответил Тайлер.
Но спорить дальше было бесполезно. Доминика уже сияла тем самым выражением лица, которое неизменно означало: она что-то задумала и теперь не успокоится.
Путь оказался неблизким. Они спустились ниже, к старым портовым кварталам, где улицы становились уже, дома — теснее, а публика — шумнее. Из распахнутых дверей кабаков лилась музыка, пахло вином, жареной рыбой, специями и морем.
— Если нас здесь ограбят, виновата будешь ты, — предупредил Рэй.
— Вас не ограбят, — беспечно отмахнулась Доминика. — Меня тут знают.
— Вот это сейчас было особенно тревожно.
Наконец, она остановилась возле неприметного полуподвального кабака с выцветшей вывеской и узкими окнами, из которых пробивался золотистый свет. Музыка слышалась даже снаружи. Низкая скрипка. Глухой ритм. Щелчки каблуков. И женский голос. Не красивый в привычном смысле. Хрипловатый. Живой.
Доминика победно обернулась:
— Вот.
Рэй смерил заведение взглядом.
— Это место выглядит так, будто здесь регулярно кого-то режут.
— Только по большим праздникам, — невозмутимо ответила Доминика и первой шагнула внутрь.
Внутри было тесно, жарко и шумно. За столами сидели моряки, торговцы, портовые рабочие, какие-то женщины в ярких шалях. Воздух дрожал от табачного дыма и музыки.
Но Доминика уверенно провела их через зал к маленькому столику возле стены, словно бывала тут уже не раз.
— Так, — довольно объявила она, устраиваясь на стуле. — Сейчас вы увидите настоящее искусство.
— Надеюсь, искусство здесь хотя бы наливают, — проворчал Тайлер.
Рэй молча ослабил ворот рубашки. После целого дня в порту жара и шум уже начинали его раздражать. Доминика же, наоборот, словно оживала в этой тесноте и гаме голосов.
— Вы не понимаете, — заговорила она почти шёпотом, наклоняясь к ним через стол. — Она совершенно удивительная. Я таких людей ещё не встречала.
— Кто «она»? — устало уточнил Тайлер.
— Певица. И танцовщица. И вообще… — Доминика замялась, подбирая слова. — Настоящая.
— Звучит подозрительно, — заметил Рэй.
— Вы просто ничего не понимаете.
На маленьком помосте у дальней стены как раз менялись музыканты. Кто-то подкручивал струны скрипки, кто-то стучал пальцами по столу в ожидании.
А потом появилась женщина.
Тайлер сперва даже не понял, что это и есть та самая «удивительная артистка». Худая. Слишком худая. В дешёвом красном платье, выцветшем на сгибах. Тёмные волосы собраны кое-как. Лицо уставшее. Никаких драгоценностей. Никакого блеска.
Обычная портовая певичка.
Тайлер невольно покосился на сияющую Доминику с немым вопросом: «Серьёзно?». Но та уже смотрела на сцену с таким восторгом, будто перед ней выступала прима императорского театра.
— Смотрите внимательно, — тихо сказала она.
Музыка началась резко. И вместе с первой строчкой всё изменилось.
Женщина пела не так, как учили в салонах или театрах Камры. Без выверенной красоты. Без попытки понравиться. Она словно проживала песню прямо сейчас. И танцевала так же. Резко. Тягуче. Слишком близко к музыке. Слишком честно.
Шум кабака постепенно стихал.
Даже Рэй перестал смотреть по сторонам. А Тайлер вдруг поймал себя на том, что давно не притрагивался к стакану. Потому что не мог отвести взгляд.
Доминика заметила это первой и довольно улыбнулась.
— Ну? — шепнула она Рэю. — Я же говорила.
Тот покосился на друга, потом на сцену и тихо хмыкнул:
— О нет.
— Что? — невинно переспросила Доминика.
— Кажется, ты опять нашла проблему.
— Как неожиданно…
— Если она начнёт жить с нами, — мрачно произнёс Рэй, — я перееду в гостиницу.
Доминика просияла ещё сильнее.
К полуночи кабак почти опустел.
Шум не исчез совсем — в портовых кварталах Порту тишина вообще казалась чем-то невозможным, — но стал другим. Более ленивым, вязким. Посетители допивали вино, кто-то спорил у стойки, кто-то уже спал, уронив голову на руки.
Музыканты тоже не расходились. Скрипач сидел прямо на краю маленького помоста и лениво подкручивал колки. Гитарист курил у стены. Хозяин кабака считал деньги за стойкой, время от времени бросая взгляды на компанию Доминики — видимо, уже привык к её визитам и чудачествам. Сама же Доминика была совершенно счастлива.
— Нет, вы только посмотрите на это место! — в который раз восхищённо шептала она, пока они выходили через боковую дверь во внутренний дворик. — Здесь всё живое! Настоящее! Музыка, люди, воздух…
— И запах рыбы, — заметил Рэй.
— И канализации, — устало добавил Тайлер.
Но даже он сказал это без раздражения — скорее машинально. После целого дня в порту он выглядел вымотанным, однако глаза всё равно цеплялись за музыкантов, за движения людей, за сцену.
Дворик оказался маленьким: белёные стены, каменная плитка, деревянные балконы сверху, бельё на верёвках, старый фонарь под навесом.
Из полуоткрытой двери кабака тянуло музыкой, вином и табаком.
Певица Розарио вышла следом последней, на ходу закалывая выбившиеся волосы. Вблизи она выглядела ещё более худой и уставшей: слишком тонкие запястья, тени под глазами, но стоило ей поднять взгляд — и всё остальное переставало иметь значение.
— Ну? — спросила она с усмешкой. — И зачем богатая госпожа привела сюда своих северян?
— Потому что хотела показать им танго… Но они ничего не понимают в искусстве, — немедленно заявила Доминика.
— Зато понимают в контрабанде учёных, — проворчал Рэй.
— Это тоже искусство, — серьёзно ответила Доминика и тут же подалась к Розарио: — Научите меня.
Розарио моргнула:
— Чему?
— Танго.
Та окинула взглядом светлое дорогое платье, изящные серьги, тонкие перчатки, уложенные волосы — и негромко рассмеялась:
— Нет.
— Почему?!
— Потому что ты слишком аккуратная.
Рэй коротко хмыкнул. Тайлер опустил взгляд в стакан, пряча улыбку.
— Неправда! — возмутилась Доминика.
— Правда, — спокойно возразила Розарио. — Танго не любят люди, которые боятся испачкаться.
— Я ничего не боюсь!
— Вот это уже больше похоже.
Музыканты заинтересованно переглянулись. Скрипач лениво поднял инструмент. Гитарист пересел ближе к двери.
— Ладно, — вздохнула Розарио. — Попробуем.
Музыка началась тихо. Почти нехотя. Розарио сперва просто показывала шаги: как переносить вес, как держать спину, как слушать ритм.
Доминика старалась изо всех сил.
И неожиданно быстро схватывала.
Она двигалась не идеально — слишком живо, слишком свободно, иногда торопясь, — но в ней было главное: удовольствие.
— Нет-нет, — Розарио остановила её движением руки. — Не убегай от музыки.
— Я не убегаю!
— Убегаешь.
— Я просто двигаюсь быстро.
— Как испуганная коза.
Тайлер всё-таки прыснул со смеху, и Доминика немедленно обернулась:
— Очень смешно.
— Простите, мистрис Клири, — честно сказал он, всё ещё улыбаясь. — Но немного да.
Розарио поправила положение её рук и неожиданно заметила:
— У тебя тело музыканта.
— Это хорошо?
— Это опасно.
— Да почему у вас тут всё опасно?!
— Потому что это Порту.
Доминика только довольно просияла, а потом Росарио развела руками:
— Но без партнёра у тебя ничего не выйдет.
Все сразу посмотрели на Рэя, а тот мгновенно нахмурился:
— Нет.
— Почему же? — невинно спросила Доминика.
— Потому что ты наступишь мне на ноги.
— Я великолепно танцую.
— Ты великолепно создаёшь проблемы.
Музыканты захихикали, Розарио прищурилась:
— Боишься?
Рэй медленно перевёл на неё взгляд:
— Провокация дешёвая.
— Но работает же.
Тайлер тихо улыбнулся в стакан. Доминика выглядела совершенно довольной собой: Рэй тяжело выдохнул, поставил бокал и всё же подошёл.
— Если мне сломают ногу, виноваты будете вы оба.
— Какая жертва, — трагически прошептала Доминика.
Он положил руку ей на талию — и сразу стало как-то слишком тихо.
Музыка медлилась. Сперва Доминика ещё посмеивалась, специально путалась, пыталась поддразнивать:
— Не хмурься так, люди подумают, что ты меня ненавидишь.
— Я думаю, как выжить.
— Трус.
— Беда.
Но потом музыка изменилась. И вместе с ней изменился танец. Рэй двигался неожиданно уверенно. Спокойно. Очень точно. Не как артист.
Как человек, привыкший всё контролировать. Доминика это почувствовала почти сразу. Веселье медленно исчезло из её взгляда. Потому что теперь приходилось доверять. Следовать. Подчиняться движению. И ей это нравилось куда сильнее, чем следовало бы. Даже музыканты заиграли внимательнее. И только тогда Тайлер вдруг негромко произнёс:
— Нет, не так.
Все обернулись.
Он явно смутился от внимания, но всё же кивнул Доминике:
— Вы уводите плечо раньше шага.
Розарио резко посмотрела на него, впервые — по-настоящему внимательно:
— А ты откуда знаешь?
Тайлер пожал плечами:
— Мама танцевала в опере. Я вырос за кулисами.
— Он и сам танцует, — тут же вставила Доминика. — Помню, на праздновании Сауиня в той деревне.
Тайлер удивлённо посмотрел на неё:
— Вы помните?
— Конечно.
И это простое «конечно» почему-то смутило его сильнее, чем внимание всех музыкантов.
Розарио медленно и как-то злорадно улыбнулась:
— Тогда покажи.
— О нет, — тихо выдохнул Тайлер.
— Тайлер, ну же, — подбодрила Доминика. — Мне интересно посмотреть.
Он вопросительно покосился на Рэя, тот спокойно отпил вина и кивнул:
— Иди. А то что, мне одному позориться?
В голосе не было насмешки. Только спокойная уверенность. И Тайлер вдруг понял: Рэй действительно считает его своим. Не мальчишкой на побегушках. Не бывшим воришкой. Не младшим помощником. Равным.
Наверное, именно поэтому он всё-таки поставил стакан и вышел в круг света под фонарём.
Розарио смотрела с явным недоверием. Ровно до того момента, как началась музыка. Потому что двигаться Тайлер действительно умел.
Он будто стал выше. Спокойнее. Собраннее. Не было ни показной красоты, ни желания впечатлить. Только точность человека, который когда-то жил среди сцены, репетиций и оркестровой ямы.
Старый скрипач едва заметно присвистнул:
— Оперный…
Гитарист усмехнулся и изменил ритм — резче, быстрее, живее.
Розарио сразу это почувствовала.
Сперва Тайлер танцевал слишком правильно. Слишком осторожно.
И тогда уже она начала провоцировать: ускорялась, ломала рисунок, подходила ближе, заставляла импровизировать.
Будто пыталась вытащить его из выученной годами дисциплины — в настоящую жизнь.
И постепенно у неё получилось. Тайлер перестал думать о шагах. Начал слушать музыку. Его движения стали живее, резче, свободнее.
И вот тогда танец стал настоящим.
Кто-то из музыкантов хлопнул ладонью по столу:
— Вот так!
— Ещё! — засмеялся второй.
Розарио впервые за вечер улыбалась совершенно открыто.
Музыка резко оборвалась.
Во дворике стало тихо.
Розарио и Тайлер всё ещё стояли слишком близко друг к другу. Оба тяжело дышали после танца. А старый скрипач, довольно щурясь, подвёл итог:
— Вот теперь — настоящее танго.
Дворик понемногу пустел. Музыканты уже играли больше для себя, чем для публики: скрипач лениво выводил знакомую мелодию, гитарист сбивался с ритма и смеялся, кто-то из посетителей дремал за столом, уронив голову на сложенные руки.
После танца всё казалось каким-то удивительно лёгким. Даже Рэй перестал ворчать. Сидел, вытянув ноги, крутил в пальцах стакан с вином и молча слушал, как Доминика восторженно пересказывает Розарио собственные впечатления от танго.
— Нет, ты не понимаешь! — горячо убеждала она. — Это же совершенно иной подход к музыке! У нас всё либо слишком академично, либо слишком… прилично. А тут музыка будто живая!
— Она и есть живая, — усмехнулась Розарио.
— И движения! И напряжение! И то, как вы работаете корпусом…
— Мистрис Клири, — не выдержал Рэй, — вы сейчас начнёте разбирать танец как инженер паровую машину.
— Потому что это искусство!
— Ты так про всё говоришь.
— Потому что мир прекрасен.
— Мир грязный, шумный и пахнет рыбой.
— Но красивый же.
Рэй только тихо фыркнул. Тайлер слушал вполуха. Он всё ещё немного не пришёл в себя после танца. Непривычно было находиться в центре внимания. Особенно такого. Розарио же будто вовсе забыла о недавнем танце. Сидела боком на стуле, поджав ногу, и лениво крутила в пальцах зубочистку.
Только глаза у неё были внимательные. Очень.
— Розарио!
Голос донёсся от двери кабака резко и недовольно. Она мгновенно выпрямилась. Из зала вышел хозяин — плотный седой мужчина в жилете, с полотенцем на плече. Он выглядел уставшим и раздражённым.
— Ты что тут устроила? — начал он по-портуански, быстро и зло. — Я тебя зачем держу? Чтобы ты с гостями до утра вино пила?
Розарио что-то коротко ответила. Недовольно. Но без вызова.
Доминика вопросительно посмотрела на мужчин, не до конца разбирая услышанное:
— Что он говорит?
— Ругается, — коротко перевёл Рэй.
— За что?
— За то, что она сидит с нами, а не работает.
Хозяин продолжал раздражённо выговаривать Розарио. Судя по тону — давно и привычно.
И именно привычность вдруг неприятно резанула. Розарио не спорила. Не оправдывалась. Только смотрела чуть в сторону. Будто уже сотни раз это слышала.
— Скажи ему, что мы задержали её сами, — нахмурилась Доминика.
— Это ничего не изменит, — тихо сказал Рэй.
Но Доминика уже поднялась:
— Нет, простите, это просто возмутительно! Она выступала весь вечер!
Рэй устало прикрыл глаза:
— О нет…
Доминика уже обратилась к хозяину на своём ломаном портуанском, возмущённо жестикулируя. Тот сперва опешил от напора иностранки, потом начал отвечать громче.
Очень громко.
— Что происходит? — спросила Доминика, оборачиваясь.
— Теперь он ругается ещё и на тебя, — пояснил Рэй.
— Да как он смеет?!
— Мистрис Клири, — осторожно начал Тайлер, — возможно…
— Нет, это уже переходит всякие границы! Человек искусства не должен…
— Он вычтет это из моей доли, — спокойно перебила Розарио.
Доминика осеклась:
— Что?
Розарио пожала плечами, словно речь шла о чём-то совершенно обычном:
— Если я долго сижу с гостями или мало пою — он вычитает деньги. Ничего нового.
— Но это же несправедливо!
— Зато очень удобно.
Хозяин тем временем продолжал что-то раздражённо говорить, тыча пальцем в сторону столов.
И тут Тайлер вдруг тихо спросил:
— Он считает кассу сам?
Розарио моргнула:
— Что?
— Деньги после вечера. Он считает их сам?
— Ну… да.
Тайлер медленно кивнул. Потом поднялся и подошёл к стойке. Без злости. Без шума. Просто опёрся локтем о дерево и что-то спросил у хозяина.
Тот нахмурился. Ответил резко.
Тайлер снова спросил. Уже спокойнее.
Рэй неожиданно усмехнулся себе под нос.
— Что? — не поняла Доминика.
— Сейчас будет интересно.
— Почему?
— Потому что Тайлер вырос на улицах Камры. А люди вроде этого хозяина везде одинаковые.
Тем временем разговор у стойки становился всё неприятнее. Хозяин уже не кричал. Теперь он оправдывался. Тайлер говорил негромко. Очень вежливо. Но после каждого его вопроса лицо хозяина делалось всё кислее.
— Что он делает? — шёпотом спросила Доминика.
Рэй лениво отпил вина:
— Проверяет, не жульничает ли тот с её долей.
— И?
— Судя по лицу — жульничает.
Розарио теперь смотрела на Тайлера не отрываясь. Без улыбки. Внимательно. Будто пыталась понять: откуда у этого спокойного северянина такие глаза. Глаза человека, который слишком хорошо знает подобные места.
Наконец, Тайлер вернулся к столу. Совершенно невозмутимый.
— Он обсчитался, — спокойно сообщил он Розарио. — В твою пользу. На две недели примерно.
— Что? — выдохнула она.
Хозяин что-то зло крикнул из-за стойки. Тайлер даже не обернулся, только слегка пожал плечами:
— Я сказал ему, что камрийцы очень не любят, когда обсчитывают их знакомых. Особенно в заведении, которое они могут порекомендовать в посольстве.
Рэй тихо рассмеялся, откинувшись на спинку стула, а Доминика просто сияла. Тайлер же с абсолютно невозмутимым видом вытащил из кармана жилета несколько купюр — то, что ресторатор неохотно вернул под давлением его холодного, почти следовательского тона, — и выложил их на деревянный стол. Розарио посмотрела на деньги, и её расслабленная, ленивая поза мгновенно исчезла. Она медленно убрала ногу со стула, выпрямилась. В её тёмных глазах, секунду назад казавшихся сонными, зажглась такая ярость, что Тайлер невольно подобрался.
— Забери это, — тихо сказала она, голос едва заметно дрожал.
— Это твои деньги, — нахмурился Тайлер. — Он воровал их у тебя.
— Я сказала: забери. Их. Обратно.
Она подалась вперёд, опёршись ладонями о край стола. Между их лицами осталось дюймов пять. Они были сейчас неуловимо похожи — два упрямых, потрепанных жизнью молодых человека, которые выросли на грязных улицах и научились кусаться раньше, чем говорить.
— Ты думаешь, ты самый умный, рыжий? — прошипела она ему в лицо по-портуански, не заботясь о том, поймут ли её остальные. — Пришёл сюда в своей чистой рубашечке, покрутил стакан, потешил своё эго? «Я спас бедную певичку, посмотрите на меня!» Да мне плевать на его обсчёты! Я знаю, что он крыса. Но я умела с ним договариваться. А теперь вы уплывёте на своём красивом пароходе, а мне здесь жить. Как думаешь, что он сделает со мной завтра, когда ваши спины скроются за горизонтом?
Тайлер тоже подался вперёд. Челюсть упрямо сжалась, а в глазах промелькнуло то самое уличное, опасное детство.
— Я не строю из себя спасителя, — так же тихо ответил он. — И на рубашку мою не смотри, я из таких же трущоб, как и этот твой тухлый кабак. Я просто терпеть не могу, когда портовые жирные твари жрут чужие деньги. Если ты настолько глупая, что готова и дальше давать себя обворовывать ради «хороших отношений» с этим уродом — забирай свои гроши и молчи. Но не смей орать на меня за то, что я вернул тебе твое.
Розарио резко сгребла купюры в кулак, едва не перевернув стакан.
— Не думай, что я тебе что-то должна, — выплюнула она.
— Хорошо. Ты мне ничего не должна.
Доминика, которая всё это время внимательно переводила взгляд с одного на другую, вдруг тихо качнула головой и хитро улыбнулась. Она поняла главное: эти двое говорят на одном языке. На языке выживания.
— Значит, не работай на него, Розарио, — мягко, но веско предложила Доминика, отодвигая Тайлера плечом. — У меня есть предложение. Мне нужен учитель танго для моей новой программы… Я нанимаю тебя как личного учителя. Хороший оклад, жильё. Никаких пьяных портовых матросов и вычетов из кассы.
Розарио замерла. Она перевела взгляд с Доминики на Рэя, потом снова на Тайлера, словно пытаясь отыскать в их лицах подвох. Слишком сказочно это звучало. Богатые иностранцы не приходят в портовые кабаки, чтобы спасать нищих певиц. Так бывало только в дешёвых театральных пьесах, а Розарио слишком хорошо знала, что реальная жизнь пахнет грязью и рыбой.
— Вы сумасшедшие, — наконец, тихо сказала она, качая головой. — Вы меня не знаете. Я не умею учить благородных девиц. Я порчу вещи, ругаюсь и не знаю этих ваших манер.
— Мне не нужны манеры, — отрезала Доминика. — Мне нужно твоё танго. Подумай. У тебя есть три дня, пока мы решаем, как нам быть дальше, потом, возможно, уедем.
Розарио медленно поднялась со стула:
— У вас странная компания.
— Нам уже говорили.
— И часто?
— Постоянно, — вздохнул Рэй.
Розарио впервые рассмеялась.
— Я подумаю, — коротко бросила она и стремительно скрылась за дверью кабака.
В прибрежный дом, арендованный их компанией, Розарио сначала приходила строго по часам — как наёмный работник. Она отрабатывала свои деньги, заставляя Доминику до седьмого пота ломать корпус в непривычном ритме танго, забирала плату и гордо уходила обратно в город. Никаких «посидеть за чаем», никакого лишнего общения.
Но в один из вечеров разразилась страшная буря — типичный прибрежный зимний шторм, когда волны бьют прямо в скалы, а ветер сдувает с ног. Розарио пришла на занятие уже промокшая, злая, с замерзшими пальцами. После урока Доминика категорически заперла входную дверь.
— Никуда ты не пойдёшь в такую погоду, Росарита, — спокойно сказала Доминика, накидывая ей на плечи тёплую сухую шаль. — Переночуешь в гостевой комнате на втором этаже. И это не благотворительность, а забота о моём преподавателе. Если ты сляжешь с лихорадкой, кто будет ставить мне шаги?
Розарио хотела по привычке огрызнуться и уйти, но за окном так грохнуло, что она лишь упрямо поджала губы и осталась.
За ужином на кухне воцарилось то самое «милое общение», которого Рэй и Доминика ждали с нетерпением. Тайлер сидел за столом, составляя письмо для Энгуса, Розарио, скрестив ноги на стуле и кутаясь в шаль, пила горячий чай.
— Камрийцы пьют не чай, а тёплую болотную воду, — заметила она, разглядывая свою чашку. — Мы добавляем лимон, ром и специи. А это… это для покойников.
— Если тебе не нравится наш чай, Розарио, на веранде есть дождевая вода. Можешь пойти и попить оттуда, — не поднимая глаз от бумаги, ровным тоном отозвался Тайлер. — Она как раз портуанская. Свежая. Вместе с грязью с крыши.
— Сухарь северный, даром, что рыжий, — Розарио со стуком поставила чашку. — Тебе бы только всё портить. Из тебя выйдет отличный старик. Будешь сидеть на завалинке и ворчать на птиц.
— Зато из тебя выйдет отличная торговка рыбой на рынке. Орать ты уже умеешь, осталось только чешую на юбку нацепить.
Тайлер спокойно отложил карандаш, поднял глаза и встретил её яростный, испепеляющий взгляд. Между ними буквально воздух затрещал. В углу кухни Рэй медленно отпил из своего бокала и тихо толкнул Доминику локтем в бок.
— Слышишь? — шёпотом спросил он. — Птицы. Чешуя. Какой изысканный слог. Настоящая столичная поэзия.
Доминика прикрыла рот ладонью, сдерживая смех, и так же тихо ответила:
— Ставлю пять фунтов, что до конца недели она швырнет в него что-нибудь типа чашки.
— Не приму ставку, — хмыкнул Рэй. — Когда двадцатилетние так смотрят друг на друга, они либо дерутся до крови, либо… В общем, прячь фарфор. Она швырнет раньше.
Через пару недель такие ночёвки стали регулярными. То шторм, то «занятие затянулось допоздна», то Доминика сознательно придумывала повод, чтобы Розарио не возвращалась в свой опасный портовый квартал. Постепенно в гостевой комнате появилась вторая юбка Розарио, её любимые шпильки для волос и флакон дешёвых, но приторно-сладких портуанских духов, от которых Тайлер демонстративно морщился каждый раз, когда проходил мимо.
Дом на побережье стал свидетелем затяжной, изматывающей войны двух гордецов. Старшие товарищи завели себе новое развлечение — наблюдать за этим шоу. Даже с самого утра.
Тайлер привычно сидел на веранде с документами, присланными Мирсоу, и разбирался в них по приказу Рэя. К его удивлению Розарио вышла из дома раньше обычного, лениво потягиваясь, в своём неизменном красном платье.
— Опять твои бумажки, — фыркнула она, проходя мимо. — Ты когда-нибудь спишь, оперный? Или камрийцев на заводе собирают из шестерёнок?
— Меня собирали там, где ленивых девиц учат не совать нос в чужие дела, — спокойно ответил Тайлер, даже не поворачивая головы. — Твой класс начинается через два часа. Иди повтори шаги, а то вчера мистрис Клири чуть не сломала ногу на твоём «повороте страсти».
— Это потому что у неё муж — бревно, которое не умеет её держать! — тут же вскинулась Розарио.
Из окна гостиной тут же высунулась заспанная голова Рэя с кружкой кофе.
— Эй! — оскорблённо окликнул Рэй. — Я вообще-то всё слышу! И я не бревно, у меня просто координация академическая!
Доминика, со смехом появляясь за спиной мужа, обняла его за плечи:
— Оставь их. Им просто нужно выплеснуть гормоны. Тайлер, милый, если ты сейчас не поцелуешь её или не уйдёшь, она прожжёт в твоих бумагах дыру взглядом.
— Мистрис Клири! — Тайлер мгновенно смутился и принялся яростно сворачивать документы.
— Сениора Доминика! — одновременно с ним крикнула Розарио, резко отворачиваясь и пряча лицо в волосах.
Рэй с Доминикой сразу скрылись в окне, но разговор их было слышно отлично:
— Двадцать лет. Какое расточительство энергии. Столько крика из-за того, что один хочет взять другую за руку, но боится получить по роже.
— Это же так мило, Рэй, вспомни нас в их возрасте.
— В их возрасте я развелся с тобой, помогал тебе же развестись с новым мужем и начал заниматься контрабандой оружия, а не краснел из-за девичьих юбок.
— Именно поэтому ты и ворчишь как старый дед… Собирайся, после урока надо в город, надеюсь сегодня дождя не будет…
Надежда Доминики не оправдалась, стоило им с Рэем уехать после обеда, как зарядил такой ливень, что казалось небо что-то оплакивает.
Дождь за окном не прекращался, превращая побережье в сплошное серое месиво. Предрекая, что Рэй и Доминика застрянут в городе до утра — дороги размыло моментально.
В большом доме остались только Тайлер и Розарио, вдвоем. И тишина, которая после их вечных криков казалась удушливой.
Скучающая Розарио нашла в кладовой бутылку тяжелого, темного портуанского вина — контрабандного, сладкого, пахнущего перегретым солнцем виноградом и специями. Она притащила его на кухню, открыла ножом и уселась прямо на кухонный стол, свесив ноги.
Тайлер просто зашел выпить воды, усталый, с темными кругами под глазами от вечной работы.
— На, глотни, северный сухарь, — Розарио протянула ему бутылку. — А то на тебя смотреть тошно. Ты же сейчас упадешь прямо здесь.
Тайлер посмотрел на бутылку, потом на неё — дерзкую, с растрепанными волосами, в своем неизменном красном платье. Он и так был раздражен… Из-за погоды, из-за усталости, из-за того, как вызывающе она на него смотрела.
— Я не пью местную бормотуху, — буркнул он.
— Боишься? — она хмыкнула и сделала большой глоток прямо из горлышка. Капля вина блеснула на её нижней губе. — Боишься, что твои шестеренки заржавеют, оперный? Что ты сделаешь что-то не по правилам?
Тайлер молча зыркнул на неё, резко подошел, вырвал бутылку у неё из рук и сделал три тяжелых, глубоких глотка. Вино обожгло горло непривычным, густым теплом. Он вытер рот тыльной стороной ладони.
— Довольна?
— Неплохо для камрийца, — ехидно оценила Розарио и отобрала бутылку обратно.
Через час бутылка была почти пуста. Алкоголь подействовал — расслабил натянутые струны, разлил по венам опасную, ленивую смелость. Колкости перестали быть злыми, они стали тягучими.
Тайлер стоял совсем рядом, опершись руками о стол по обе стороны от её бедер. Он сам не заметил, как подошел так близко. От Розарио пахло этим сладким вином и её приторными духами, и этот запах больше не раздражал — он дурманил.
— Ты всё время на меня орешь, — тихо, со сбитым дыханием сказал Тайлер, глядя ей прямо в губы. Его столичный лоск окончательно смыло алкоголем. Наружу пролез парень из камриских улиц. — Зачем ты это делаешь, Розарио?
— Потому что ты невыносимый, — так же тихо ответила она. Но её привычная спесь пропала. Она смотрела на него широко раскрытыми, потемневшими глазами. — Ты ходишь тут такой… правильный. Хочешь всё починить. Хочешь меня спасти. А меня не надо спасать.
— Я не хочу тебя спасать, — его голос упал до шепота. Тайлер подался ещё ближе, так что их дыхание смешалось. — Я хочу, чтобы ты просто замолчала. Хотя бы ненадолго.
Розарио горько, пьяно усмехнулась, приподнимая подбородок:
— Ну так заставь меня. Или боишься, рыжий?
— Господи, какая же ты невозможная женщина.
— А ты невозможный зануда.
— Замолчи хоть на минуту.
— Заставь меня
Это была точка невозврата. Эгоизм, гордость и вспыхнувшее как порох желание ударили в голову.
Тайлер перехватил её запястья, впечатывая их в деревянную поверхность стола, — и поцеловал её. Это не было нежным светским ухаживанием. Это был яростный, голодный портовый поцелуй, от которого внутри всё перевернулось. Розарио дернулась, попыталась укусить его за губу, рванулась, но уже через секунду ответила с такой же дикой, кусающей страстью. Она вывернулась из его хватки и намертво вцепилась пальцами в волосы, притягивая к себе, выгибаясь навстречу.
Они тяжело дышали, ломая пальцы, смазывая поцелуи, путаясь в её длинной юбке. Бутылка вина с глухим стуком покатилась по столу, заливая темной лужей скатерть и оставленную с вечера карту, но им было плевать.
Когда Тайлер оторвался от её губ, чтобы глотнуть воздуха, его глаза горели сумасшедшим, темным огнем. Он смотрел на неё сверху вниз — растрепанную, с размазанной помадой, с бешено бьющейся жилкой на шее.
— Ты сумасшедшая, — выдохнул он ей в самую шею, обжигая кожу горячим дыханием.
— Сам такой, — прошептала она, закрывая глаза и утыкаясь лбом в его плечо. Её всю мелкой дрожью била лихорадка, и это была не злость. Это был чистый, первобытный страх перед тем, как сильно её к нему тянет. Но вино в крови отлично отгоняло все страхи. И стопоры.
Утро встретило прибрежный дом безжалостным, ослепительно ярким солнцем, которое заглядывало в окна кухни прямо через мутные стекла.
Тайлер сидел за столом, подперев голову обеими руками. Вид у него был такой, словно по его голове ночью проехался тот самый грузовой пароход профессора Аларко. Перед ним лежала вчерашняя карта портовых доков, намертво склеившаяся от высохшего портуанского вина в районе причалов.
Дверь гостевой комнаты на втором этаже со скрипом отворилась. По лестнице, едва переставляя ноги, спускалась Розарио. Её знаменитые кудри напоминали воронье гнездо, глаза были заспанными и злыми, а красное платье — сильно помятым.
Она молча, как тень, прокралась к плите, взяла чайник, заглянула внутрь и с грохотом поставила его на место.
— Вода в кувшине, — не поднимая головы и не открывая глаз, хрипло проговорил Тайлер.
— Замолчи, рыжий, — прошипела Розарио, наливая воду в стакан дрожащей рукой. — От твоего голоса у меня в черепе матросы бьют в барабаны.
Они сидели на расстоянии двух метров друг от друга, демонстративно развернувшись в разные стороны. Между ними висело тяжелое, грозовое молчание. Они оба помнили всё. Помнили разбитую бутылку, разбитые губы и то, как отчаянно цеплялись друг за друга на этом самом кухонном столе. И если стол ещё можно было списать на порыв и помутнение, то лестницу, коридор и гостевую комнату уже нет. И от этого знания им обоим хотелось сквозь землю провалиться.
В этот момент входная дверь с шумом распахнулась. В прихожую ворвался свежий морской ветер, а вместе с ним — громкий, невыносимо бодрый смех Доминики.
— …я говорю тебе, Рэй, чиновники в порту абсолютно очаровательны, когда им намекаешь на столичные проверки! — Доминика прошла на кухню, на ходу скидывая плащ. — О, доброе утро!
Следом за ней вошел Рэй, неся в руках плетеную корзину со свежими булочками. Он весело зашагал к столу:
— Всем привет! Городские дороги — это просто кошмар, но мы привезли отличный черничный…
Рэй замолчал. Взгляд его упал на стол. На багровое, живописное пятно винного цвета, которое идеально залило всю южную часть королевства на картах. Затем он перевел взгляд на Тайлера, у которого на нижней губе красовалась отчетливая, свежая царапина от девичьих зубов. Потом — на Розарио, которая пыталась спрятать лицо в огромной кружке с водой, но её портуанские духи всё ещё отчетливо смешивались с тяжелым запахом перебродившего винограда. За секунду в кухонной тишине пронеслось столько очевидных мыслей, что Тайлер, кажется, покраснел даже затылком.
Рэй медленно поставил корзину на стол. Посмотрел на пятно. Посмотрел на Тайлера.
— Тайлер… — вкрадчиво начал Рэй, и в его глазах загорелся самый ехидный огонек, на какой был способен взрослый мужчина. — Я, конечно, знаю, что ты очень предан нашему делу, но зачем ты вылил бутылку контрабандного портуанского на чертежи береговой линии? Это какая-то новая тактика маскировки от таможни?
— Бутылка… упала, — выдавил из себя Тайлер, упрямо глядя в окно. — От толчка. То есть ветра, был сильный сквозняк.
— О да, сквозняк, — подхватила Доминика, едва сдерживая победный крик. Она так лучезарно улыбалась, что Розарио захотелось швырнуть в неё стаканом. — Такой сильный сквозняк, что он, кажется, порвал платье Росариты и растрепал твои волосы, Тайлер. И, судя по твоей губе, ветер в Порту в эту пору кусается как дикая кошка.
Розарио резко поднялась со стула, со стуком поставив стакан:
— Я пойду умоюсь. Ваш дом — проклятое место, и шутки у вас дурацкие.
Она стремительно зашагала к лестнице.
— Росарита, дорогая! — крикнула ей вслед Доминика с самым невинным видом. — Не забудь, у нас через два часа репетиция! Нам очень нужна твоя… страсть! И силы, надеюсь, ты хорошо выспалась этой ночью?!
С лестницы донеслось портуанское ругательство, и дверь гостевой комнаты захлопнулась с такой силой, что с потолка кухни посыпалась штукатурка.
Рэй проводил её взглядом, после чего повернулся к Тайлеру, скрестив руки на груди.
— Ну что, доковый боец, — хмыкнул он, пододвигая к парню тарелку с булочками. — Поешь. Тебе сегодня понадобятся силы. Пережить репетицию с похмельной портуанской женщиной, которую ты ночью прижал к столу — это сложнее, чем выдержать допрос в застенках.
— Рэй, прекрати, — Тайлер спрятал лицо в ладонях, окончательно сдаваясь. — Пожалуйста.
— И не подумаю, — Рэй весело похлопал его по плечу. — Я ждал этого три недели. Нет, серьёзно. Ты хоть представляешь, как сложно работать, когда два человека флиртуют через взаимные оскорбления? И, Мика, с меня пять фунтов!
— Нет, сениора Доминика, опять не то, — Розарио раздражённо выключила граммофон, и шипение иглы оборвалось. — Вы спину держите так, будто у вас там камрийский флагшток застрял. В танго нужно отдать вес партнёру. Упасть на него, но не падать. Понимаете?
Доминика устало обмахивалась веером, сидя на деревянном стуле посреди пахнущего свежей мастикой зала.
— Как я могу на него упасть, Росарита, если мой партнер уехал в портовую контору? Рэй у нас — скала, на него падать безопасно. А без него я топчусь как цапля.
— Ну так пусть оперный встанет с вами! — Розарио резко повернулась и ткнула пальцем в угол зала.
Тайлер, который до этого мирно сидел на диване в гостиной и делал вид, что ему совершенно не интересно происходящее в соседнем зале за открытыми дверьми, замер, словно его поймали на месте преступления.
— Исключено, — Доминика сочувственно, но с явным лукавством посмотрела на парня. — Я замужняя камрийская дама. Если кто-то увидит, как я трусь плечами и бёдрами об делового партнера моего мужа под музыку из кабака… Рэй, конечно, человек широких взглядов, но приличия есть приличия. Так что, дорогая моя, показывай сама. На Тайлере. Тайлер, иди сюда. Без возражений.
Тайлер медленно поднялся. Вид у него был такой, словно его ведут на эшафот. После той безумной ночи и похмельного утра они с Розарио демонстративно игнорировали друг друга, а тут — приказ Доминики.
— Мистрис Клири, может не надо… — глухо начал он.
— Надо, Тайлер, надо, — Доминика закинула ногу на ногу и заулыбалась своей самой невинной, а оттого самой опасной улыбкой. — В конце концов, под крышей моего прибрежного дома вы, кажется, вполне успешно отрепетировали… сквозняк. Думаю, и сейчас не опозоритесь.
Розарио вспыхнула, её смуглые щеки потемнели. Она крутанула ручку граммофона, запуская пластинку. Зал заполнил тягучий, хриплый звук портуанской скрипки и тяжёлый ритм.
— Ладно, оперный, — Розарио подошла к Тайлеру вплотную, чеканя шаги. — Работай чучелом. Стой прямо и не падай.
Она резко, по-хозяйски положила руку ему на плечо и шагнула в его пространство. Тайлер рефлекторно перехватил её ладонь и положил вторую руку ей на талию. Их тела соприкоснулись, и оба одновременно сделали короткий, рваный вдох. Память тела оказалась штукой жестокой: пальцы Тайлера мгновенно вспомнили изгиб её бедер на кухонном столе, а Розарио едва заметно вздрогнула от тепла его ладони.
Они пошли по кругу. Розарио вела, громко комментируя каждое движение для Доминики:
— Смотрите, сениора. Шаг назад — плотно. Корпус разворачивается. Здесь я иду прямо на него…
Она сделала резкий выпад вперёд, её бедро жёстко впечаталось между бёдер Тайлера, а грудь прижалась к его груди. Это было слишком близко. Слишком чувственно.
Тайлер замер, его челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном.
— Что ты трёшься об меня? — сквозь зубы, едва шевеля губами, прошипел он ей в самое ухо. — Веди нормально.
Розарио сперва даже не поняла, насколько сильно его допекает. Она удивлённо мазнула взглядом по его лицу и вдруг увидела, как потемнели его глаза. В них горел тот самый злой, голодный огонь из прошлой ночи. До уличной девчонки мгновенно дошло: он на грани. Он держится из последних сил, чтобы не сорваться прямо при Доминике.
И в Розарио проснулась чистая, бесовская кабацкая гордость. Ах так, рыжий зануда? Боишься? Ну держись.
— Поворот, — громко и лениво протянула она, специально замедляя шаг и плавно, весомо проскальзывая всем телом по его рубашке. Её пальцы на его плече задвигались медленно, почти лаская шею. — Видите, сениора Доминика? Партнёр должен терпеть. Он должен держать удар, даже если ему тяжело.
Тайлер прерывисто выдохнул. Его рука на её талии сжалась так сильно, что Розарио едва не ойкнула — пальцы парня впились в её рёбра сквозь тонкую ткань красного платья. Он резко перехватил инициативу. Ломая её ленивый рисунок, Тайлер шагнул вперёд, заставляя её прогнуться в спине.
— О, — Доминика в углу зала подалась вперёд, с интересом наблюдая за переменой ролей. — Какая экспрессия.
Они уже не учили Доминику. Они выясняли отношения. Это была драка, переложенная на шаги и повороты. Розарио дразнила его, бросая вызов каждым движением бёдер, а Тайлер отвечал жёстко, пресекая её вольности, разворачивая её спиной к себе и прижимая к своей груди так, что она чувствовала, как бешено колотится его сердце.
— Ты думаешь, ты самая умная, кошка портовая? — тихо выдохнул он ей в затылок, когда они замерли в острой фигуре танца. — Играешь?
Розарио резко развернулась в его руках, оказавшись лицом к лицу. Пять дюймов. Снова эти проклятые пять дюймов. Её дыхание было рваным, губы приоткрылись. Она поняла, что заигралась: Тайлер больше не был «чучелом», он был хищником, которого она сама растравила.
Доминика тем временем тихонько поднялась со своего стула. На её лице блуждала абсолютно сытая, довольная улыбка женщины, которая только что провела идеальную многоходовочку.
— Ну, координируйтесь дальше, дети мои, — шелковым голосом произнесла она, направляясь к выходу. — Я вижу, процесс обучения пошёл куда быстрее. Пойду проверю, как там чайник. Да и муж должен скоро вернуться…
Она мягко переступила порог и закрыла за собой тяжёлую дубовую дверь.
Музыка на граммофоне продолжала крутиться, хрипеть и звать за собой, но они оба больше не двигались. Тайлер продолжал держать её за талию, а Розарио смотрела на его разбитую её же зубами нижнюю губу и понимала, что бежать ей абсолютно некуда. Но Розарио попыталась отшатнуться: провокация закончилась, зритель ушел, а до неё, наконец, дошло, в какую ловушку она сама себя загнала.
Только Тайлер не двинулся с места. Его пальцы, до этого просто лежавшие на её талии, сжались сильнее, намертво удерживая её бёдра у своего корпуса.
— Ну и куда ты собралась? — тихо, почти ласково спросил он, но в его глазах портовый хмель прошлых недель сменился абсолютно трезвой, опасной решимостью. — Игра закончилась, Розарио. Ты ведь так хотела показать Доминике, как партнёр должен держать удар? Давай, покажи мне.
— Пусти, рыжий, — Розарио упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь вернуть привычную дерзость, но голос предательски дрогнул. — Урок окончен. Хватит.
— Нет, не хватит, — Тайлер сделал тяжёлый шаг вперёд, увлекая её за собой. Розарио пятилась, пока не упёрлась бёдрами в лакированный бок рояля. Идти дальше было некуда. — Ты три недели ходишь по этому дому и позволяешь себя слишком много. Думаешь, если я молчу и перебираю бумажки, то я забыл, как твои губы пахнут вином? Ты думала, я буду терпеть, пока ты трёшься об меня на глазах у мистрис Клири?
— Ты просто зануда… — выдохнула она, но Тайлер не дал ей договорить.
Он резко, рваным движением подхватил её под бёдра и усадил прямо на закрытую крышку рояля. Инструмент внутри глухо, испуганно отозвался гулом сотен струн. Розарио инстинктивно вскинула руки, чтобы ударить его по лицу, но Тайлер перехватил оба её запястья одной рукой, завёл их ей за голову и впечатал в лакированное дерево.
Между их лицами снова остались те самые пять дюймов, но теперь это был капкан.
— Ты сама напросилась, — выдохнул он ей в губы. — Хватит бегать.
Тайлер впился в её рот яростным, наказывающим поцелуем. Это было жёстко, без малейшего намёка на нежность. Он кусал её губы, заставляя подчиниться, а Розарио, несмотря на зажатые руки, выгибалась всем телом, пытаясь укусить его в ответ, борясь за каждый дюйм контроля. Свободной рукой Тайлер рванул подол её красного платья вверх, и шёлк жалобно затрещал по швам. Его ладонь грубо скользнула по её бедру.
Они тяжело, хрипло дышали, смазывая поцелуи. Рояль под ними дрожал и вибрировал, резонируя от каждого движения, превращая их драку в безумный, рваный аккомпанемент.
И в самый пик этой яростной, голодной близости, когда Тайлер на секунду оторвался от её губ, чтобы перехватить её поудобнее, Розарио вдруг замерла.
Вся её агрессия, весь её уличный отпор испарились за долю секунды. Она резко зажмурилась, её тело под ним окоченело, превратившись в натянутую струну, а из груди вырвался короткий, задушенный всхлип. На её лице — обычно дерзком и насмешливом — проступила какая-то дикая, старая, животная боль. Это не был плач обиженной девочки. Это был чистый, мгновенный ужас, словно посреди этой слепой страсти её сознание со всей силы швырнуло в какое-то чёрное прошлое, о котором она никому не рассказывала.
Тайлер, выросший в театральном закулисье и на грязных улицах, умел отличать притворство от настоящего надрыва. Он медленно ослабил хватку на её запястьях. Его глаза, только что горевшие сумасшедшим огнём, стали пронзительно внимательными. Он понятия не имел, что с ней произошло когда-то — изнасиловали её в этих портовых переулках, избили или предали так, что внутри всё выгорело. Но он слишком хорошо знал этот взгляд загнанного в угол зверя. Тайлер всматривался в её искажённое лицо, ошарашенный тем, какую именно невидимую рану он сейчас случайно расковырял своими грубыми пальцами.
Розарио открыла глаза. Увидев этот его понимающий, выискивающий взгляд, она испугалась ещё сильнее. Для портовой девчонки выказать слабость перед мужчиной, позволить ему заметить свою уязвимость — означало проиграть. Позволить камрийскому зануде копаться в её секретах было страшнее, чем умереть.
— Не смотри на меня так! — в ярости прошипела она, и в её тёмных глаза блеснули злые, постыдные слёзы. — Не смей меня жалеть, северный сухарь!
Она освободила руки, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, Розарио с какой-то отчаянной, сумасшедшей злостью обхватила его шею и с силой притянула к себе, заставляя упасть на неё…
Она начала целовать его ещё яростнее, ещё грубее, кусая его губу до крови, словно пыталась физической болью и этим бешеным ритмом выжечь из головы только что промелькнувший кошмар. Она доводила его, доводила себя, требуя от него этой грубой, очищающей агрессии, которая помогла бы ей забыться.
И Тайлер принял этот вызов. Он перестал задавать вопросы глазами. Он просто вернул ей эту страсть — тяжёлую, голодную, уличную, без соплей и лишних нежностей. Рояль под ними стонал и гудел, словно специально заглушая прочие звуки.
Через час тяжёлая дубовая дверь репетиционного зала нехотя отворилась. Тайлер вышел первым. Его рыжие волосы окончательно превратились в воронье гнездо, воротник рубашки был живописно расстёгнут, а на нижней губе отчетливо багровела свежая царапина от девичьих зубов. Он шёл быстро, глядя исключительно себе под ноги.
Заскочив на кухню, он даже не посмотрел на вернувшегося Рэя и Доминику. На ходу перехватил кувшин с водой, сделал несколько жадных глотков, утер рот тыльной стороной ладони и стремительно взлетел по лестнице на второй этаж. Через секунду оттуда донёсся короткий и яростный хлопок двери его комнаты.
Рэй медленно отложил в сторону строительную смету и многозначительно поднял бровь. Доминика, которая всё это время сидела с чашкой, замерла, переводя взгляд с лестницы на приоткрытую дверь зала, откуда всё ещё доносилось ленивое шипение замолкшего граммофона.
Спустя минуту из зала показалась Розарио. Она шла не торопясь, ленивой, покачивающейся походкой — совершенно довольная собой, хоть и слегка потрёпанная. Её красное платье было заметно помято, одна шпилька отсутствовала, отчего кудри пышной волной падали на одно плечо, а подол шёлка на боку был дерзко надорван. Но в её глазах не было ни капли страха или обиды — скорее шальное, торжествующее пламя кошки, которая только что знатно поохотилась.
Она вошла на кухню, по-хозяйски уселась на стул и, не спрашивая разрешения, потянула к себе чашку Доминики. Доминика же, окинув взглядом её растрёпанный, но цветущий вид, сперва смутилась, а потом не выдержала и тихо, понимающе хмыкнула:
— Ну и… как прошёл урок, Росарита? Надеюсь, паркет цел?
Розарио сделала большой глоток камрийского чая, забавно сморщила нос и победно усмехнулась, откинувшись на спинку стула:
— Паркет цел, сениора Доминика. А вот у вашего оперного зануды, кажется, наконец-то прорезался голос. И зубы. Оказывается, если северянина хорошо разозлить, он перестаёт быть похожим на замороженную рыбу.
Доминика улыбнулась, окончательно расслабляясь. Вся неловкость момента улетучилась, уступив место привычному девичьему заговору.
Рэй покачал головой, пряча улыбку в ладони. Он пододвинул к Розарио тарелку с печеньем и хмуро, но весело заметил:
— Розарио, я, конечно, рад за вокальные данные Тайлера. Но вы в следующий раз координируйте вашу страсть подальше от рояля. Инструмент дорогой, клавиши от ваших аккордов будут западать.
Розарио на секунду покраснела — воспоминание о том, как именно гудел рояль под её бёдрами, всё-таки заставило её смутиться, — но тут же вернула себе дерзкий вид. Она выудила из тарелки печенье, поднялась и, шурша порванным подолом, направилась к лестнице.
— Ваш дом — всё ещё проклятое место, — бросила она через плечо, сверкнув глазами. — Но оперный… ладно, у него есть потенциал. Я пойду переоденусь.
Когда её шаги стихли наверху, Рэй повернулся к жене и шутливо протянул руку ладонью вверх:
— С тебя пять фунтов, Мика. Она его не просто укусила, она его, кажется, полностью приручила.
Доминика со смехом шлепнула его по ладони:
— Не приручила, Рэй. Они просто нашли общий язык. Наш ковёр на веранде, кстати, тоже надо будет проверить…
Вечер в уже полгода как открытой Школе свободного танца «Бариа» пахнул воском, мятным отваром и пудрой из фиалкового корня. Занятия закончились, ученицы разошлись по спальным, учителя — по своим домам, прислуга — по комнатам за кухней. Розарио бесшумно спускалась по служебной лестнице со своего третьего этажа на второй, проверить окна, закрыты ли на ночь, обычное дело. Проходя мимо полуоткрытой двери спальни старшего класса, она услышала приглушённые, взволнованные голоса и замерла, уловив своё имя.
Внутри спальни горела одна лишь свеча. Пятнадцатилетние камрийские леди в глухих ночных сорочках до пят сгрудились на одной кровати. В их глазах блестело то самое лихорадочное, душное любопытство, какое бывает у девиц, внезапно осознавших, что мир взрослых устроен совсем не так, как пишут в благочестивых романах.
— …я вам точно говорю, это был он! — горячо, захлёбываясь от волнения, шептала Джейн, обняв колени. — Четыре часа утра, едва светало. Я караулила горничную с каплями от зубов и видела, как господин Тайлер бесшумно спускался по служебной лестнице. Он был безупречно одет, застёгнут на все пуговицы, но шёл как тень. Оттуда, сверху. Из комнат миз Розарио!
По спальне пронёсся дружный, частый девичий вздох. Для воспитанниц это было крушением всех приличий, но переходный возраст брал своё: вместо благочестивого ужаса спальню накрыла волна жгучего восторга.
— Значит, слухи не врут… — прошептала Эмми, заворожённо крутя в руках шелковую ленту. — Они… л-любовники. Но как? Миз Розарио же… она такая строгая, так кричит на нас из-за «деревянных спин»! И при этом она позволяет себе… это?
— Потому что она портуанка, Эмми! Она свободная! В отличие от нас, — с придыханием отозвалась Кэтрин, чья помолвка с помощником судьи была объявлена всего месяц назад. Кэтрин тут же расправила плечи, принимая вид умудрённой опытом замужней дамы. — Вы ничего не понимаете. Настоящая страсть — она всегда дикая. Вот Миз Розарио на уроках фламенко так бёдрами крутит, что у всех в зале дыхание перехватывает. Она смелая, она делает, что хочет. Не то что мы…
— Кэтрин, ну тебе-то грех жаловаться, — хихикнула Джейн, пихнув её локтем. — Ты у нас без пяти минут замужняя дама. Ну же, поделись опытом! Томас ведь допускает с тобой вольности? Вы же целовались?
Кэтрин мгновенно покраснела, но гордо вскинула подбородок:
— Ну… конечно. На прошлой неделе в карете, когда матушка отвернулась к окну. Томас… он взял меня за руку. Без перчатки! Прямо за голые пальцы. А потом поцеловал в щеку. Два раза! Это было так… волнующе.
Девочки разочарованно зашушукались, а Эмми Брэдш и вовсе насмешливо фыркнула:
— В щёку? В карете? Кэтрин, это пресно! Ты посмотри на миз Розарио. Да она нашего Тайлера взглядом к паркету пригвождает! Моя кузина рассказывала, что мужчины ненавидят послушных кукол. Им нужна искра, опасность. Если миз Розарио позволяет себе кабацкую дерзость, а Тайлер после этого крадётся к ней на третий этаж… Значит, он вообще допускает вольности! Совсем другого порядка, чем твой Томас. Значит, его можно соблазнить.
— Эмми, ты с ума сошла, — ахнула наивная Мэри, прижав ладони к горящим щекам. — Вольности с чужим мужчиной? Это же грех! Это… распутство! Как это происходит? Они читают друг другу стихи? Или вместе встречают рассвет, держась за руки? О чём они вообще там думают на третьем этаже?
— О чём-то жутко прекрасном, Мэри, — авторитетно заявила Джейн, подмигивая подругам. — Думаешь, Тайлер держит её за голые пальцы? Ага, держи карман шире. Ты видела, какие у него руки? Он как обнимет миз Розарио за её тонкую талию — у неё, небось, дух захватывает. Я читала в одной секретной книжке, что мужчины в порыве страсти кусаются, когда целуют!
Спальня взорвалась приглушённым, лихорадочным писком. Пять девиц уткнулись в подушки, чтобы не разбудить дежурную горничную, их буквально трясло от пикантности обсуждаемой темы.
— Кусаются?! О боже… — Мэри едва не лишилась чувств. — И миз Розарио это терпит?
— Да она сама его первая укусит! — со смесью зависти и восхищения отрезала Эмми, её глаза упрямо блеснули. — В том-то и дело. Она берёт его своей силой, уличной наглостью. Она не боится быть дикой. Но Тайлер… он ведь не женат. Да, отец никогда не позволит мне выйти замуж за клерка без состояния, но… кто говорит о замужестве? Ему всего двадцать один, он такой галантный, такой мягкий, со всеми нами вежлив. Подаёт шали, улыбается… Если портуанская девица смогла приручить его своими портовыми штучками, то почему я должна уступать?
— И что ты задумала? — Джейн подалась вперёд.
— На следующей неделе благотворительный концерт, — Эмми победно улыбнулась, крутя шелковую ленту на пальце. — За кулисами у костюмерной будет совершенно темно. Я попрошу Тайлера помочь мне с тяжёлой ширмой. И просто… упаду на него. Сделаю вид, что споткнулась в темноте. Прижмусь к нему всем телом. Моя кузина говорила, что, если мужчина чувствует тонкий шёлк и аромат столичных духов, у него отключается разум. Я заставлю его обнять меня. По-настоящему, крепко! И поцеловать — пусть даже укусит, я согласна! Посмотрим, вспомнит ли он после этого свою суровую миз Розарио.
Розарио за дверью медленно закрыла глаза, тяжело и глубоко задышав. Внутри неё не было криков — была холодная, монолитная ярость. Маленькие, похотливые камрийские дурочки. Сидят в темноте, делятся «опытом» поцелуев в щёчку и обсуждают её ночи. Устроили тут лекцию по половому воспитанию! Перепутали вежливость Тайлера со слабостью и решили, что если он ходит на третий этаж, то его можно поманить шёлковым подолом, как пёсика? Его? Они понятия не имеют, какая лавина ломает рёбра за закрытой дверью её комнаты, и считают это лёгкой «вольностью», доступной по щелчку пальцев.
Она круто развернулась и пошла обратно наверх. Шаги её были ледяными, бесшумными и смертельно опасными для одного конкретного рыжего зануды.
Тайлер сидел в малом школьном кабинете на третьем этаже, дотошно перебирая счета за уголь. Он бесконечно уважал Доминику, пёкся о репутации Школы и старался делать всю тяжёлую бумажную работу идеально, чтобы уберечь хозяйку от любых хлопот, особенно после известий о её интересном положении.
Дверь кабинета открылась без стука, но Розарио вошла спокойно, аккуратно притворив её и с сухим щелчком задвинув железный засов. Тайлер поднял глаза, чувствуя, как внутри мгновенно натягивается привычная струна.
— Засиделся, оперный? — Розарио подошла к столу, остановившись напротив. На её лице блуждала тонкая, ядовитая ухмылка.
— Работы много, — ровно ответил Тайлер, откладывая перо. — Что-то случилось?
— Случилось. Твой хвалёный джентльменский лоск дал трещину, — она оперлась бёдрами о край его стола, скрестив руки на груди. — Сегодня в четыре часа утра тебя засекли на служебной лестнице. Безгрешный, застёгнутый на все пуговицы господин Тайлер крался из гостевого крыла. Джейн стояла у окна и всё видела. Девочки на втором этаже уже сложили два и два.
Тайлер замер. Желваки на его лице дрогнули, а пальцы крепче сжали край стола. Страх подставить Доминику и её Школу на секунду лишил его слов. Строго говоря, он вообще не должен был находиться в стенах женской школы-пансиона, но пока его поведение было безукоризненно учтивым и уместным, никто особо не обращал внимания, что неженатый молодой мужчина свободно ходит по коридорам. Днём.
— Кто именно знает? — тихо спросил он.
— Весь старший класс. Но это полбеды, — Розарио наклонилась чуть ближе, и её глаза сузились, превратившись в две тёмные щёлочки. — Знаешь, к какому выводу пришли наши пятнадцатилетние трепетные лани? Изголодавшиеся по мужскому вниманию юные леди решили, что раз ты допускаешь такие роскошные вольности со мной, то ты в принципе… парень податливый. Доступный для соблазнения. Они устроили в спальне целый консилиум с обменом опытом. Кэтрин хвасталась поцелуем в щёку, а Джейн уверяла подруг, что у тебя очень крепкие руки, которыми ты обнимаешь женские талии, а еще в порыве страсти ты, цитирую, «кусаешь, когда целуешь».
Тайлер удивлённо нахмурился, в его глазах появилось искреннее, глубокое недоумение, смешанное со вспыхнувшим румянцем.
— Что за бред ты несешь? Какие укусы?!
— Я несу факты, зануда, — ледяным тоном отчеканила Розарио. — Маленькая Эмми Брэдш, дочка того вдовца, решила, что портовая кошка берёт тебя исключительно наглостью. И на следующей неделе, во время концерта в тёмных кулисах, она собирается «случайно» упасть в твои объятия, побудив тебя на настоящий поцелуй. Она смелая и уверенная. Ты же у нас со всеми такой любезный. Шляпки подаёшь, шали поднимаешь… Вот девочка и решила, что имеет полное право на свою долю твоих «вольностей».
Тайлер медленно поднялся со стула. Вся его вежливость испарилась, уступив место чистой, злой уличной гордости. Его оскорбило и взбесило само предположение, что какая-то малолетка считает его ведомым дураком, которого можно поманить юбкой за кулисами, пока он пытается защитить дело мистрис Клири.
— Они совсем страх потеряли в своем общежитии? — тихо, с угрозой произнёс он, обходя стол и останавливаясь в шаге от Розарио. — Я помогаю здесь только из уважения к мистрис Клири и Рэю. И если эта девица посмеет…
— Она посмеет, — перебила Розарио, глядя на него снизу вверх, но абсолютно без страха. — Она глупая, у неё самый дурной возраст и каша в голове из любовных романов. Она не понимает разницы между пресными поцелуями в карете, держанием за голые пальцы и тем, как ты ставишь мне синяки на бедрах. Этими же пальцами. Для неё всё это — весёлая, пикантная игра в соблазнение. Она уверена, что против её столичных духов и шёлкового платья ты не устоишь.
— Господи, да что они вообще обо мне знают?
— Ничего не знают. Они видят только красивого воспитанного мальчика, который подаёт шали и улыбается.
— И ты тоже так думала?
— Сначала да.
— А сейчас?
— Сейчас знаю, что ты хуже.
Тайлер сделал ещё шаг, почти прижимая её к краю стола. Его глаза потемнели от глухой, тяжёлой ярости — и на ситуацию, и на то, как точно Розарио бьёт по его мужскому самолюбию.
— Значит, считают меня податливым? — процедил он, перехватывая её за талию и рывком притягивая к себе — жёстко, гораздо жёстче, чем обычно, словно доказывая, что в нём нет ни капли той «мягкости», о которой шептались девчонки. — Думают, со мной так можно?
— Вот и докажи им обратное, — выдохнула Розарио, её пальцы намертво впились в его плечи, а губы оказались в паре дюймов от его лица. — Лошадь свою оставляй за три квартала от Школы. Уходи через подвал прачечной. А девчонку Брэдш держи на расстоянии мили. Если она хотя бы коснётся твоего рукава своими шелками… Разберись с этим. Ты меня понял?
Тайлер судорожно выдохнул, глядя на её горящие, злые глаза. Её ледяной расчёт, смешанный с этой дикой угрозой, сорвал ему последние тормоза.
— Из Школы я уйду прямо сейчас, — выдохнул он ей в самые губы, сминая её талию в своих руках. — А дорогу к костюмерной перекрою так, что туда даже мышь не проскочит. Но сейчас… закрой рот, Розарио.
Он резко, собственнически впился в её губы тяжёлым, наказывающим поцелуем, выжимая из неё всю ядовитую спесь, а Розарио ответила ему с той же кусающей, яростной готовностью, пока за окном кабинета небо с сухим треском разрывала первая молния ночной грозы.
Закулисье Школы танца «Бариа» в день отчетного концерта и благотворительного вечера жило своей душной, лихорадочной жизнью. Зал был полон. Джентльмены в смокингах и дамы в бриллиантах перешёптывались, ожидая начала показа свободного танца и выступления своих дочерей, племянниц и сестер. Тайлер, одетый в безупречный распорядительский жилет, кожей чувствовал, что этот вечер будет самым длинным в его жизни. Лошадь стояла за три квартала, у прачечной. Но Розарио… Розарио была повсюду. Её резкий, ледяной контроль ощущался даже через занавес. Она не смотрела на него, но он знал: её ультиматум («Разберись с этим») висит над ним, как дамоклов меч.
Когда в зале погас свет и вспыхнул луч проектора, Эмми Брэдш решила действовать.
В узком проходе за костюмерной, у сваленных в кучу тяжёлых театральных ширм, воцарилась густая, маслянистая тьма. Эмми караулила здесь с тех пор, как миз Розарио вышла на авансцену для вступительного слова.
— Господин Тайлер! — её шёпот, полный наигранного, дрожащего испуга, заставил Тайлера замереть у края костюмерной. — Господин Тайлер, помогите! Ширма… она падает на меня!
Тайлер, как и положено, шагнул в темноту. Он помнил, что Эмми «смелая и уверенная», как говорила Розарио, и этот её вызов оскорбил его мужскую, гордость сильнее, чем любое подозрение в «мягкости». Он хотел преподать ей урок. Но он не ожидал, что она пойдёт так далеко.
Эмми не стала ждать, пока он подойдёт. Она шагнула ему навстречу, «споткнулась» о подол собственного тяжёлого шёлкового платья и всем телом, со всего маху, рухнула в его руки.
В этот момент за кулисами стало так тихо, что Тайлер услышал бешеное, торжествующее биение её девичьего сердца. В узком проходе пахло столичными духами, шёлком и глупым, запретным любопытством. Эмми не спешила отстраняться. Напротив, она обвила его шею руками, прижимаясь всем телом, и, заглядывая в его лицо, выдохнула прямо в губы:
— Я… я так испугалась, господин Тайлер. У вас такие сильные руки. Не отпускайте меня.
Эмми заглядывала ему в губы, глупая, хмельная от собственной дерзости. Она ждала, что «воспитанный мальчик» сейчас смущённо забормочет извинения, покраснеет, и она додавит его своей смелостью.
И Тайлер действительно не отпустил. Напротив, его губы тронула странная, незнакомая Эмми ухмылка — холодная, циничная. Раз юная леди пришла за распутством, он выдаст ей его по высшему разряду.
— Не отпускать? — тихо, с вкрадчивой хрипотой переспросил он. — Как пожелаете, мисс Брэдш.
Эмми картинно захлопала ресницами, и Тайлер вдруг ясно увидел, насколько она ещё ребёнок. Пятнадцать лет, любовные романы под подушкой и уверенность, что любой мужчина устроен как герой книжек. Она ведь даже не представляет, что с ней могут сделать, устрой она такую «ловушку» кому-то, кому на неё плевать. Сколько таких юных девиц по своей дурости ломали себе жизни… Значит, надо ей просто показать. Для её же блага, как бы мерзко это не ощущалось для него. Он уже ненавидел этот план. Но ещё сильнее ненавидел мысль о том, что однажды на его месте окажется кто-то, кто не остановится.
Он не стал её бить или швырять. Вместо этого Тайлер плавно, но непреклонно вжал её спиной в шершавое дерево ширмы, наваливаясь всем телом так, что шёлковые юбки Эмми смялись с густым, интимным шорохом. Его руки не зажимали ей рот — они начали бесцеремонно исследовать её. Одна ладонь легла ей на талию, безжалостно сминая дорогую ткань и притирая девчонку к себе, а пальцы второй руки медленно, намеренно по-хозяйски скользнули по её обнажённой шее, очертили ключицу и бесстыдно нырнули под кружевной ворот платья.
Эмми судорожно выдохнула. На секунду её затопило глухое, восторженное торжество: «О боже, он сдался! Я соблазнила его!». Но что должно происходить дальше она как-то не продумала, наверное, на этом всё? В романах же на этом всё и заканчивается?
Но Тайлер не останавливался. Его лицо приблизилось к её лицу почти вплотную, он дышал ей прямо в губы, и в его глазах не было и капли джентльменского обожания — только холодный, пугающий азарт хищника. Его колено уверенно и грубо вклинилось между её ног, приподнимая подол платья и сминая нижние крахмальные юбки. Он наклонился и влажно, тяжело поцеловал её в шею — прямо под челюстью, там, где пульсировала жилка, и тут же ощутимо, больно прикусил кожу.
Вот тут Эмми сломалась. Это не было похожим на книжные «рассветы». Это было слишком близко, слишком горячо, слишком грязно. Избалованная камрийская леди вдруг осознала, что мужчина прямо сейчас, за ширмой, сорвёт с неё все эти шёлка, и никто в зале ничего не услышит. Её «смелость» испарилась, уступив место паническому, детскому страху перед настоящей мужской анатомией и силой.
— Г-господин Тайлер… подождите… — пискнула она, пытаясь упереться ладонями в его грудь, но его жилет казался каменным. — Хватит… пустите…
— Зачем же пускать? — Тайлер поймал её губы, но вместо поцелуя лишь насмешливо выдохнул в них, продолжая гладить её бедро через тонкую ткань. — Вы же сами пришли сюда за вольностями, Эмми. Вам ведь так хотелось узнать, как я обнимаю женщин. Ну же, прижмитесь крепче. Шёлк достаточно тонкий? Или вам уже не нравится?
— Пожалуйста… — из глаз Эмми хлынули настоящие, унизительные слёзы. Столичный лоск слетел, обнажив напуганного ребёнка, который заигрался во взрослые игры. — Я пошутила… я пошутила, пустите!
Тайлер зафиксировал её лицо пальцами за подбородок, заставляя смотреть на себя.
— Запомни, девочка, — тихо, но смертельно жёстко произнёс он. — Ещё раз устроишь со мной игру в темноте… Такие игры обычно доводят до конца. Запомни этот страх. Он может однажды спасти тебе жизнь. А теперь пошла вон отсюда.
Он резко отступил, убирая руки. Эмми едва не упала, её трясло крупной дрожью. Хватаясь за растрёпанный ворот платья и судорожно натягивая на плечи упавшую шаль, она бросилась бежать по проходу, размазывая слёзы по лицу и спотыкаясь на каждом шагу. Урок полового воспитания был окончен.
Тайлер остался один в полумраке, тяжело переводя дыхание. Вопрос был закрыт, но внутри всё равно кипел злой, тёмный адреналин. Он повернулся, чтобы выйти к залу, и тут же наткнулся на Розарио.
Портуанка стояла у края ширмы, скрестив руки на груди. От её недавней ядовитой ухмылки не осталось и следа. Глаза горели злым, диким огнём, а дыхание было прерывистым. Она видела всё. Видела, как Тайлер ласкал чужое бедро, как запускал пальцы под шёлк, как кусал эту маленькую камрийскую дуру в шею.
Она шагнула к нему и с размаху, со всей силы портового темперамента, влепила ему хлёсткую, звонкую пощёчину.
Лицо Тайлера дернулось вбок. Он медленно повернул голову обратно, глядя на неё исподлобья. На его нижней губе снова проступила капля крови.
— За дело, — спокойно процедил он. — Но я закрыл вопрос. Она к нам близко не подойдёт.
— Закрыл вопрос?! — Розарио шагнула вплотную, хватая его за грудки жилета и с силой встряхивая. Её голос сорвался на шипящий шёпот. — Ты слишком увлёкся, оперный! Ты хватал её за бёдра. Ты лез ей под юбки! Скажи мне, северный пёс… Тебе понравилось? Понравился её нежный шёлк? Понравились её столичные духи?!
Тайлер посмотрел в её искажённое ревностью, яростное лицо. И вдруг внутри него разлилось глухое, торжествующее тепло. Он перехватил её запястья, с силой отрывая её руки от своего жилета, и рванул Розарио на себя, впечатывая в ту самую ширму, которая ещё хранила тепло Эмми.
— Дура ты, Розарио, — выдохнул он ей в самые губы, и его руки сжались на её талии так, что у неё перехватило дыхание. — Этот шёлк пресный, как вода. А мне нужно пряное сладкое вино. Ты меня поняла? Только ты.
Розарио судорожно вздохнула, глядя в его потемневшие глаза. Вся её злость мгновенно переплавилась в ту самую злую, голодную страсть, которую они так отчаянно прятали от Школы. Она намертво впилась в его губы тяжёлым поцелуем, смешивая свою ярость с солью его крови под взрыв первых зальных аплодисментов.
Они не заметили, как у самого края костюмерной, за полуприкрытой дверью, замерла тень.
Эмми Брэдш не успела убежать далеко. Услышав хлёсткий звук пощёчины, она от ужаса приросла к полу и обернулась, ожидая увидеть скандал или драку. Но то, что она увидела сквозь щель, заставило её сердце пропустить удар. В полумраке, под аплодисменты из зала, Тайлер и Розарио буквально сгорали заживо. В том, как Тайлер держал портуанку — не как мешок с углём, а словно она была его единственным спасением, — и в том, как строгая миз Розарио, запустив пальцы в его рыжие волосы, отдавала всю себя этому поцелую, было столько первобытной, сокрушительной правды, что у пятнадцатилетней девочки перехватило дыхание.
Эмми почувствовала, как к горлу подкатил жаркий, горький комок. Ей вдруг стало невыносимо, до судорог стыдно. Она поняла всё. Поняла, что Тайлер не издевался над ней — он ставил железный щит между своей настоящей жизнью и её глупыми капризами. Она со своими любовными романами, «голыми пальцами без перчаток» и столичными духами выглядела сейчас как ребёнок, который пытается играть с порохом. Это была не «пикантная забава» и не «кабацкая дерзость». Это была любовь — опасная, взрослая, не прощающая чужого вмешательства.
Эмми бесшумно отступила назад в темноту коридора, крепче прижимая ворот к груди. Слёзы страха на её лице высохли, уступив место горькому, взрослому стыду. Она больше не прикоснётся к этой тайне. И на следующей неделе она обязательно найдёт способ подойти к господину Тайлеру — не в темноте, а при свете дня, в коридоре, — чтобы тихо опустить глаза и попросить прощения.
А за кулисами Розарио, наконец, оттолкнула Тайлера, тяжело и рвано дыша, поправила блузу и, ни слова не говоря, царственным шагом вышла на залитую светом сцену под новый взрыв аплодисментов — танцевать своё портуанское танго.
Доминика шла по пустому коридору второго этажа, уже собираясь уходить к себе. Школа была окутана той особенной, приглушенной тишиной, которая наступает после суматошного дня. Она уже почти прошла мимо двери спальни старших учениц, как вдруг из-за неё донесся приглушенный, звенящий от восторга шёпот.
Доминика невольно замедлила шаг. Она не собиралась подслушивать — просто голос Эмми, такой характерный и возбужденный, заставил её остановиться.
— …вы не понимаете! Это было не так, как у Кэтрин, которая краснеет от одного взгляда. Это было… по-настоящему. Он даже не просил разрешения, он просто взял и прижал её к ширме так, что…
Доминика едва заметно улыбнулась уголками губ, прислонившись плечом к стене. Ах, эти разговоры… они всегда были одинаковыми. Она вспомнила, как много лет назад, в такие же вечера, они с девчонками в пансионе миз Дирс точно так же шептались в темноте, и украдкой улыбнулась, вспоминая, как похвалялась не только ночной прогулкой с братом и новоявленным женихом, но и ещё тем самым поцелуем, настоящим, как у взрослых, прямо в губы! Надо сказать, довольно скоро, после свадьбы она узнала, какие на самом деле бывают эти взрослые поцелуи, да и не только поцелуи, но тогда, в тот момент она была самой опытной и знающей, купаясь во внимании подруг.
Она уже хотела идти дальше, когда из комнаты снова раздался голос Эмми, теперь более уверенный, почти вызывающий:
— Розарио даже не пикнула, даже не дернулась. Она просто придвинулась ближе. Она сама того хотела! И смотрела на него, будто он её собственность. Тайлер и сам так на неё смотрел… и, если что, руками можно не только за талию обнимать, да-да!
Судя по восторженному писку, девочки отлично представили, где именно в описываемый момент находились мужские руки.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Доминики. Она замерла, и коридор вдруг стал холодным, словно сквозняк прошел сквозь стены. Тайлер? Розарио? Ученицы обсуждали не просто «взрослую жизнь», они обсуждали учителя её школы и периодического помощника, превратив их в героев вульгарного любовного романа. Да, она осознавала, что присутствие Тайлера в школе нарушает строгие нормы морали, но он отлично понимал как сам учебный процесс, так и дух этого места, очень помогал с делами, прекрасно ладил с учителями и ученицами. И вел себя более чем профессионально. Она ни разу не поймала их с Розарио на горячем, хотя было более, чем ясно, что иногда он ночует в школе. Но если девочки их где-то увидели, значит, эта шальная парочка потеряла всякий стыд и страх.
И виновата в этом была именно она — мистрис Доминика Клири, директор этой школы-пансиона. Да, она не была слепой, она видела взгляды, которыми обменивались Тайлер и Розарио. Видела, как Розарио начинает злиться, едва речь заходила о нём. Видела, как сам Тайлер задерживается в школе дольше, чем требовали обязанности. И если уж быть до конца честной — она сознательно закрывала глаза. Потому что Порту располагал к романтическим глупостям. Потому что молодость располагает к романтическим глупостям. Потому что однажды она сама была молодой женщиной, которая считала, что любовь способна оправдать любые нарушения правил. Она полагала, что это временно. Что они перебесятся. Или поженятся. Да, она искренне полагала, что всё закончится свадьбой. Не потому, что так бывает в романах, а потому, что иначе быть не должно. Так поступают порядочные люди, когда обнаруживают, что не могут жить друг без друга. Или хотя бы из раза в раз оказываются в объятиях друг друга. Но Порту остался далеко позади. Они вернулись в Камру. В страну, где существовали репутация, приличия, попечительский совет и родители воспитанниц.
И если спустя всего полгода существования школы ученицы обсуждают ночные похождения преподавательницы и школьного распорядителя как сюжет дешёвого романа, значит, проблема давно перестала быть личной. Если об этом знают воспитанницы, завтра может узнать гувернантка, послезавтра — мать, а через месяц — весь город. И никому будет невозможно доказать, что здесь не притон, где совращают юных аристократок.
— Это же так опасно! — выдохнула ещё одна ученица, Лиззи. — А если бы кто-то зашел? Учитель танго и распорядитель в таком виде за кулисами…
— Зато у них все по-настоящему, по-взрослому. Я-то теперь тоже знаю, каково это…
Девочки дружно и завистливо ахнули, а Доминика в смятении ухватилась за стену: святые предки, о чём это она говорит?!
— Ты, конечно, смелая, Эмми, — серьёзно вздохнула Джейн, — а если бы это всё зашло слишком далеко?
— Но не зашло же. Я теперь хотя бы знаю, чего хотеть от будущего мужа. Если он будет также меня обнимать и целовать, я со всех ног под венец брошусь!
Доминика поняла, что у неё холодеют руки. Где, когда она успела? А главное с кем?! На последний вопрос ответ был очевиден: по коридорам школы свободно передвигался лишь один молодой человек.
— Тише! Вдруг кто услышит? — испуганно пискнула Мэри, но тут же добавила: — А что было дальше? Он что-то ещё сказал?
— Он сказал… — Эмми замялась, смакуя момент, — он сказал, что игры в темноте обычно доводят до конца — это когда ты понимаешь, что никто не придет спасать тебя, если ты сама захочешь остаться в темноте. И это так волнующе, узнать, что же там в конце! Я теперь чувствую себя… ну, знаете, как будто я стала взрослее всех вас на целый год!
Вот что же там в конце, юным леди знать было совершенно необязательно. Доминика глубоко вдохнула, поправила брошь на груди — движение было коротким и резким — и толкнула дверь.
Тишина, возникшая в спальне в ту же секунду, была пронзительной. Пять пар глаз в ужасе уставились на директора. Эмми, сидевшая в центре комнаты, так и застыла с приоткрытым ртом, её «триумфальная» поза выглядела теперь жалко и нелепо.
— Продолжай, Эмми, — голос Доминики был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Ты так красочно описывала «уроки» господина Тайлера. Мне крайне любопытно узнать, что именно ты имела в виду, когда говорила о том, что он «учил тебя взрослеть».
Доминика прошла внутрь, и её взгляд — тяжелый, директорский — пригвоздил девочку к месту. В этот момент она уже знала одно: завтра утром господин Тайлер Лунн очень подробно объяснит ей, что именно происходит в её школе. И миз Розарио тоже. Но сначала она вытрясет всю правду из этих стен.
Доминика вошла в свой кабинет, плотно закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, глядя на Тайлера, который как раз проверял счета, сидя за дубовым столом, её же столом. У него был вид человека, который только что сдал самый сложный экзамен в жизни. Насколько знала Доминика, он пришёл в школу час назад и неотрывно проверял её бумаги. Похвально, но…
— Тайлер, — начала она, и в её голосе звенел такой опасный покой, что он тут же отложил перо. — Скажи мне, что входит в твою программу обучения «взрослой жизни» для пятнадцатилетних леди?
— Н-ничего, — осторожно качнул головой Тайлер, осознавая, что грядет буря. — Меня не интересуют пятнадцатилетние леди, чтоб их чему-то обучать. Моя задача помогать тут…
— Ну-у, и тем не менее, ты прекрасно помог миз Эмили Брэдш получить статус самой зрелой и многоопытной ученицы старшего курса. Коим опытом она и поделилась со всеми сокурсницами. В деталях. Включая описание того, где именно могут находиться руки мужчины, если он хочет «показать страсть». Потому что прежде, чем эти руки распускать, нужно внимательнее осматриваться, нет ли рядом любопытной девицы! Или проще того, не предаваться разврату со своей любовницей в любом месте, кроме её спальни! — под конец тирады не повысить голос Доминика просто не смогла, раскрасневшись и сжав кулаки.
— Я признаю, что мы были неосмотрительны, — видя её состояние и помня, что беременным женщинам лучше не волноваться, иначе Рэй оторвет ему голову, Тайлер примирительно поднял руки. — Больше это не повторится.
— А больше и не надо. Вы уже всё, что надо продемонстрировали. Хотя нет, спасибо, что вам хватило ума или сдержанности не идти до конца, это пока единственное, что девочки не представляют. Но им кр-р-райне интересно, — язвительно бросила Доминика, принимаясь расхаживать по кабинету. — Теперь они обсуждают смелые собственнические взгляды, решительные объятия без дозволения и то, как именно надо… Эмили теперь считает себя экспертом по мужской натуре. Скажи, как мне теперь смотреть в глаза их родителям, когда на семейной встрече Эмили заявит, что знает «конец игры в темноте»? И теперь старший курс уверен, что твои руки побывали именно там, где им не положено быть! И ей так понравилось, что она готова ради повторения этого выйти замуж хоть завтра!
Тайлер вдруг издал странный, подавленный звук. Он прикрыл глаза ладонью и тихо рассмеялся:
— Доминика, она… она просто придумала половину. Я её не учил, я её пугал! Хотел напугать её настолько, чтобы она больше никогда не устраивала подобных глупостей.
— Ты её вдохновил! — она ударила ладонью по столу. — И теперь мне нужно доказать, что в этой школе преподают танцы и этикет, а не приёмы соблазнения! А как это сделать, если теперь за тобой будет таскаться не одна, а уже пять девиц. А они будут, уж поверь. Их любопытство не унять. Надеюсь лишь, что к Розарио за подробностями и советами они не сунутся…
— Сениора Доминика! — дверь в кабинет распахнулась и в неё влетела Розарио, почему-то в смятении и смущении, чего с ней никогда не бывало. — Я… я правда не знаю, что им отвечать, они как с цепи сорвались!
— О, похоже всё же сунулись, — ехидно отметила Доминика и демонстративно отвернулась к окну. — Ну, вы взрослые самостоятельные решительные и свободные люди, которые вполне могут придумать, как выкрутиться из этой щекотливой ситуации. Потому что я лично не представляю, как заткнуть рот старшим ученицам. Но самое страшное то, что благодаря вам двоим эти дурехи теперь не понимают, зачем им ждать до брака, если можно и так…
— Мы не лучший пример для подражания, надо им это объяснить, — спокойно предложил Тайлер, и Розарио так резко повернулась к нему, словно только сейчас заметила его присутствие, а потом заметила:
— У них и так уроки этикета и светского поведения, там же всё рассказывают, как им положено жить.
— В священном писании тебе тоже рассказано, что жить во грехе прелюбодеяния недопустимо, — огрызнулась Доминика, — но вас это что-то не останавливает. Хотя… Вы же можете своим примером показать, как ошибались… Сделаем вид, что вы предались пороку недавно, и освятим ваш союз по всем церковным нормам. И скандал будет исчерпан… И вообще, я не понимаю вас. Правда, не понимаю. Вы живёте, как муж и жена. Смотрите друг на друга, как муж и жена. Ссоритесь, как муж и жена. Так почему вы не муж и жена?
— Мистрис Клири, позвольте нам самим решать в таких вопросах, — на удивление строго и решительно оборвал её Тайлер, предвидя реакцию Розарио и не желая посвящать в сложную тему их личных споров Доминику. Потому что Розарио от таких заявлений ожидаемо начинала злиться, он это отлично знал.
— Да, хорошо, да, — смутилась Доминика, — я, вероятно, сказала лишнего. Но в любом случае этот вопрос надо решать.
— Я уже один вопрос решил, — капитулируя, поднял руки Тайлер, — сделал только хуже.
— Значит… значит нам придется провести урок морали и правил поведения для учениц пятнадцати лет, — покрутила кистью Доминика.
— Четырнадцати тоже, сениора, — виновато опустив глаза, добавила Розарио. — Им тоже надо.
Доминика лишь резко развернулась, сверкая глазами и, стараясь сохранить суровый вид, указала на дверь:
— Вон отсюда, оба. И, если я хоть раз услышу, что вы «учили» кого-то ещё, я отправлю вас обоих назад в Порту! Или в ближайший монастырь, замаливать грехи! И ради всего святого, хотя бы неделю не создавайте мне новых проблем.
Неделя после истории с Эмми выдалась удивительно спокойной. Настолько спокойной, что Доминика начала подозревать подвох. Школа жила своей обычной жизнью: ученицы были заняты уроками, Розарио больше не осаждали вопросами о любви, Тайлер исправно занимался счетами и старался без особой надобности не появляться в коридорах.
А потом Доминика решила, никому не сказав, самостоятельно переставить коробки с архивами на верхнюю полку библиотеки.
И закономерно свалилась со стремянки.
Когда Тайлер услышал крик, он был на лестнице. Сначала он даже не понял, что произошло, потом увидел Рэя, который бежал через коридор так быстро, словно в доме начался пожар, а следом услышал слово «Доминика!». И внутри что-то оборвалось.
Через несколько минут весь дом уже стоял на ушах. Доминику перенесли в спальню, учениц отправили по комнатам, кого-то даже отпаивали настоем валерианы: девочки с дуру решили, что наставница уже умерла. Горничные бегали с тазами и полотенцами. Сразу же послали за доктором.
Рэй был белее простыни. Это пугало сильнее всего. Потому что Рэй никогда не выглядел испуганным. Никогда. Он мог спокойно зашивать раны. Спокойно сообщать дурные новости. Спокойно спорить с контрабандистами и головорезами. Но сейчас у него дрожали руки.
И Тайлеру этого оказалось достаточно.
Ожидание врача растянулось на вечность.
Тайлер стоял во дворе, ждал. Не потому что хотел. Просто не мог находиться внутри.
Потому что руки тряслись. Он видел такое раньше. Не с Доминикой. С другими женщинами. Много раз. Слишком много.
В театре никогда не говорили вслух. Просто одна из артисток исчезала. Очередная протеже директора. Или какая-нибудь швея.
Сначала все шептались. Потом замолкали. Потом освобождалась комната. А через месяц уже никто не помнил её имени.
Иногда это были роды. Иногда выкидыши. Иногда попытки избавиться от ребёнка.
Разницы для кладбища не существовало.
Он помнил запах карболки. Запах крови. Горячечный бред. Белые простыни. Женщин, которые просили воды. Женщин, которые просили позвать мать. Женщин, которые потом уже ничего не просили.
Поэтому сейчас он думал не о ребёнке. Не о беременности. Не о том, что скажет доктор.
Он смотрел в окна дома и думал только об одном: только бы она выжила.
Рэй появился рядом почти бесшумно. Постоял рядом, также упрямо смотря в открытые заранее ворота.
Ничего не сказал. Потом достал портсигар. Щёлкнула крышка, запах табака смешался с влажным воздухом.
Рэй закурил. Сделал несколько затяжек. После чего неожиданно протянул портсигар Тайлеру. Тот взял сигарету автоматически, не думая, будто машинально. Поднёс к губам, закурил, сделал глубокую затяжку. И тут же закашлялся. Сильно, до слёз.
Рэй медленно повернул голову:
— Ты же не куришь.
— Не курю.
— Тогда зачем?
Тайлер посмотрел на сигарету так, словно увидел её впервые.
— Не знаю.
Он выбросил её в грязь. И снова уставился на ворота.
Когда врач, наконец, появился, весь дом будто перестал дышать. Осмотр длился недолго. На самом деле несколько минут, но показалось, что прошёл час.
Потом дверь открылась, доктор вышел, снял очки. И устало улыбнулся.
— Господа, вы можете перестать хоронить мистрис Клири раньше времени. Всё обошлось.
Ноги Рэя едва не подкосились, он впервые за весь вечер сел, прямо на пол, словно из него вынули позвоночник.
Доминика отделалась ушибом, испугом и категорическим запретом лазить по стремянкам. Ребёнок тоже не пострадал. Дом постепенно начал возвращаться к жизни, но напряжение ещё долго не отпускало.
Доминика спала, доктор давно уехал, Рэй, наконец, перестал мерить шагами коридор и остался возле жены, словно боялся отойти даже на минуту.
Школа затихла, лишь в кабинете третьем этаже ещё горел свет.
Розарио стояла у окна в кабинете, скрестив руки на груди. За стеклом шелестел мокрый сад. После дождя дорожки блестели в лунном свете, а воздух казался удивительно холодным. Позади неё негромко щёлкнула зажигалка. Она обернулась: Тайлер сидел на подоконнике напротив и держал в пальцах сигарету. Несколько секунд Розарио просто смотрела на него, потом нахмурилась:
— С каких это пор ты куришь?
— С сегодняшнего.
— Ты же терпеть не можешь табак.
— Не люблю.
Он сделал затяжку и тут же закашлялся, Розарио невольно фыркнула:
— Вижу.
На какое-то время снова повисла тишина. Оба прекрасно понимали, что дело не в сигарете. Перед глазами всё ещё стояла бледная Доминика в кровати, окровавленные простыни, крики, перепуганный Рэй, ожидание врача.
Тот страшный час, когда никто не знал, потеряют они ребёнка или нет.
Тайлер медленно выпустил дым:
— Когда доктор сказал, что всё обошлось, я впервые за вечер смог дышать.
— Я тоже.
— Врал бы, если бы сказал, что не испугался.
— Мы все испугались.
Он кивнул, потом долго смотрел в окно.
— Особенно я.
Розарио бросила на него короткий взгляд. И вдруг поняла:
— Ты думал о выкидыше.
Это был не вопрос, поэтому Тайлер помолчал, лишь потом коротко кивнул:
— Да.
Розарио отвела глаза: она уже знала, куда ведёт этот разговор, и ей совсем не хотелось туда идти.
— Беременна Доминика.
— Я заметил.
— Тогда при чём здесь я?
— Ни при чём, — он снова затянулся: — Просто вспомнил кое-что.
Она невесело усмехнулась:
— Ты сегодня удивительно разговорчив.
— Самому непривычно.
Несколько секунд они молчали, потом Тайлер негромко сказал:
— Я давно знаю.
Розарио вздрогнула, совсем чуть-чуть, но этого хватило. И она всё равно попыталась уточнить сухо:
— Что именно?
— Что детей у тебя не будет.
Слова прозвучали спокойно. Без жалости. Без осторожности. Будто речь шла о погоде.
И именно поэтому ударили сильнее. Розарио медленно отвернулась к окну, опуская голову.
— Я понял ещё в Порту.
Она резко подняла глаза и обернулась:
— Что?
— Когда мы были вместе третий месяц. Ты никогда не считала дни. Никогда не просила быть осторожнее. Никогда не волновалась, не отговаривалась женскими недомоганиями. Никогда не спрашивала, что будем делать, если появится ребёнок. Никогда не говорила об этом вообще. И всякий раз, когда речь заходила о детях, ты начинала злиться. Сначала я думал, что ты просто не любишь детей. Потом понял, что дело не в этом.
— И молчал? Почему?
— Потому что ждал, когда ты сама расскажешь.
Она горько усмехнулась:
— А я-то думала, это страшная тайна.
— Для тебя — да.
Где-то за стеной скрипнула половица, потом снова стало тихо.
— И что?
Розарио пожала плечами.
— Ты узнал. Поздравляю.
— Я не сегодня узнал.
— Какая разница?
— Большая.
Она резко повернулась:
— Нет, Тайлер. Разницы нет. Потому что это не твоя жизнь. Не твоё тело. Не тебе всю жизнь объясняли, что женщина обязана быть хорошей женой и хорошей матерью. Не тебе говорили, что именно ради этого она существует.
Он молчал, и Розарио нервно рассмеялась:
— Когда я была девчонкой, все разговоры были одинаковыми. Кто удачно выйдет замуж. Кто родит больше детей. У кого будет лучший дом, — она опустила взгляд. — Даже девицы в портовых районах мечтают об одном и том же. О муже. О детях. О нормальной жизни.
Губы её дрогнули. Тайлер не перебивал.
— А потом однажды… ты ошибаешься, оступаешься, потому что веришь, малолетняя дура. Он просто уплывает, а ты, ты уже… И… А потом выясняется, что ты уже никогда не получишь то, что считается самым важным. И всё. И ты никому не нужна. А все уже откуда-то знают. И… А жалости нет, сочувствия нет. Ты сама виновата. Вот и живи с этим, — она пожала плечами, слишком небрежно, слишком старательно. — Потом становится проще. Никто ничего от тебя не ждёт. Можно работать. Можно жить. Можно делать вид, что тебя это не волнует.
— Но тебя волнует.
Розарио закрыла глаза, голос её впервые дрогнул:
— Конечно, волнует. Думаешь, я не вижу Доминику? То, как Рэй на неё смотрит? Как боится за неё? Как радуется? Я всё вижу. Каждый день… И хуже всего то, что я даже не могу их ненавидеть. Потому что они ничего у меня не отнимали. Они просто получили то, чего у меня никогда не будет.
Тайлер потушил сигарету. Пальцами. Даже не заметив боли. Потом негромко сказал:
— Тогда теперь моя очередь.
Розарио устало посмотрела на него.
— Что ещё?
— Я никогда не хотел детей.
— Не ври, — она недоверчиво фыркнула.
— Не вру.
Он некоторое время молчал, словно решал, стоит ли продолжать. Потом всё же продолжил:
— Знаешь, сколько детей жило в театральном корпусе?
Розарио покачала головой.
— Несколько десятков. Некоторые не знали своих отцов. Некоторые знали, — он смотрел куда-то мимо неё, в прошлое. — Я вырос среди артисток. Среди любовниц директора, он и мой отец, представляешь, но он даже не знал моего имени, просто не интересовался никогда. И я жил вместе с кучей других детей… Среди женщин, которые исчезали на день, а потом возвращались бледнее смерти. Или не возвращались вовсе.
Розарио медленно опустила глаза. Она знала, о чём он говорит. Слишком хорошо знала.
— Я видел девочек, которые пытались избавиться от ребёнка сами. Девочек, которые были моими сестрами, просто чуть старше. Видел женщин после повитух. Видел детей, которых никто не хотел. Видел матерей, которые смотрели на собственных младенцев, как на приговор.
Он усмехнулся. Горько:
— И тогда решил, что никогда не буду за это отвечать.
— За что?
— За чужую сломанную жизнь.
— Нормальные мужчины хотят семью.
— Возможно.
— Хотят детей.
— Возможно.
— Хотят наследников.
Тайлер тихо усмехнулся:
— Розарио. Я родился в борделе при театре. Потом стал карманником. Потом вором и контрабандистом. Потом промышленным шпионом. Скажи честно: я похож на человека, который должен стать отцом и воспитывать детей?
Тишина снова легла между ними. На этот раз другая. Не враждебная. Тяжёлая. Честная.
Розарио долго смотрела на него, потом тихо спросила:
— Поэтому ты со мной? Потому что я такая… какая тебе нужна?
Никакой злости. Никакой насмешки. Только усталость.
Тайлер поднял голову. Посмотрел на неё. Долго. Очень долго. Будто искал правильные слова. А потом просто пожал плечами:
— Потому что мне нужна ты. Именно ты. А какая ты — это мне не важно. Я не выбирал тебя за возможность родить мне ребёнка. Поэтому и разлюбить из-за этого не получится.
Розарио замерла, а Тайлер вдруг смутился собственной откровенности и отвёл взгляд к окну.
Снаружи шумел сад. В доме было тихо. Доминика спала. Ребёнок был жив.
А они с Розарио, наконец, поговорили.
И впервые за долгое время между ними не осталось ни одной тайны.
