игра в прятки с самим собой

— В тот день было так же пасмурно, — девушка с приятным и не очень громким голосом начала рассказывать одну старую историю, иногда переходя на загадочный шепот.       Стрелка на часах показывала около семи вечера, но время тянулось медленно, неспешно, словно не желая отпускать всех слегка припозднившихся. Равномерный стук часов эхом отдавался в ушах, казался назойливым и ужасно раздражающим. Сквозь приоткрытое окно тихонько в комнату проникали маленькие струйки ветра, чуть-чуть задевая затылок, заставляя кожу покрываться мурашками. — Не то чтобы сейчас было очень пасмурно. — невпопад ответил один из собравшихся, но все присутствующие, как небольшая стайка, рассмеялись следом. Почти все. — Заткнись, Чисаки-кун, не порти атмосферу, — в голосе девушки отчётливо слышалось раздражение. Она негромко прокашлялась, вновь привлекая к себе утраченное внимание, и продолжила свой рассказ. — В тот день было так же пасмурно… Этой истории уже так много лет. Говорят, это случилось в конце эпохи Бакумацу. В этом самом городе. В этой самой школе, стены которой давно омыты чужой кровью. Старое поместье графов Ако пустовало, в нём жила лишь одна пожилая женщина, которая уже давно не могла оторвать ног от земли. Местные думали, что духи прокляли её за грехи её внуков. Но если бы они только знали, что самое страшное их наказание — впереди. «Род Ако — позор, бельмо на глазу Императора», — говорили люди, думая, сколько же денег у них отбирали каждый день. Говорили всё это, шепча проклятья в спину. — Ближе к делу, Хисока, — перебил кто-то. Всё тот же надоедливый парнишка. Огонёк на ровно горевшей свече пошатнулся от разочарованных вздохов. Солнце неторопливо опускалось за горизонт, позволяя небу окраситься в холодные тона, чья-то тень перекрывала едва подступающие последние лучи уходящего света. — Не томи!       Их было немного, но они всё продолжали сидеть совсем рядом друг с другом, несмотря на раздвинутые в сторону парты. Почти все. В то время в город вернулся один из наследников умирающей женщины, молодой граф Ако. Местные только и могли, что шептаться о том, насколько он был прекрасен. Отстранённый от всех немногочисленных горожан, граф Ако не вызывал у них ни доверия, ни симпатии, но юные девушки всё равно иногда тайком перешептывались. Вовсе не думая, как бы ему понравиться. Они просто говорили о нём: о его изысканных манерах, красивой одежде и идеальной осанке. Но всех их что-то останавливало, словно пугало. Никто никогда не слышал голос графа. И вот однажды, — девушка напряглась, а слова её звучали всё тише и тише, как будто она делится сейчас ужасно важным секретом. — В тот год урожай выдался совсем плохим. Голод, нищета. Граф пытался им помочь, но сам он был совсем не такой сильный и всемогущий. Никто не знал, почему он вернулся, но все сочли это знаком свыше. Знаком о проклятье.       Первые звёзды понемногу появлялись на небе, все звуки с улицы затихали, погружая детей в обволакивающую темноту. Кто-то хотел встать и включить свет, но ни один не мог подняться теперь и двинуться лишний раз. Даже если история не казалась им действительно страшной, манера речи Хисоки — вот, что действительно могло напугать. Она томно прикрывала глаза и смотрела не на всех вокруг, а на тень от свечи на полу, слегка улыбалась и лишь тихонько продолжала. Отчаявшиеся горожане ночью тихо прокрались в его поместье и убили их обоих. Женщина погибла быстро, но граф Ако умирал долгой и мучительной смертью: ему ломали руки и ноги, отрезали язык и перерезали глотку. Словно специально наносили удары в одни и те же места, чувствуя, как неконтролируемая злость пробирает до дрожи на кончиках пальцев. Они не знали, зачем поступали так жестоко. На следующее утро его лицо, всё омытое кровью, осталось таким же прекрасным, как и было до этого. Ничто не смогло действительно изуродовать лицо, но смогло омрачить душу. С тех пор местные жители не могли больше подойти к этому месту: прекрасный дух заманивал их внутрь и больше никогда не отпускал. Похожий на живого всё такого же прекрасного юношу, дух томил в себе злобу на людей годами. От его поместья позднее ничего не осталось, а теперь здесь стоит наша школа. Говорят, он всё ещё привязан к некоторым кабинетам и скитается здесь тёмными вечерами в поисках слабых душ простых смертных.       Совсем тихо закончила девушка, резко задувая свечу. На какие-то пару секунд весь кабинет погрузился в полумрак, но никто так и не поднимался, чтобы дойти до выключателя. Почти никто. — Конец! — от старых ламп всегда неприятно рябило в глазах. — А теперь выкидываем мусор и по домам.       Школьники засуетились, они начали подниматься со своих уже насиженных мест и сдвигать парты ровными рядами так, как они всегда стояли до их небольшой совместной встречи. Все, словно забыв о только что услышанном, спокойно переговаривались в полный голос, задорно смеялись, обсуждая предстоящее небольшое соревнование по волейболу, кто-то ещё раз напоследок протирал доску. Но Чон Чонгук лишь тихо подхватил пакет с мусором, закинул тёмный полупустой рюкзак на плечо и хотел просто уйти отсюда. Наконец. — Чонгук, — та самая девушка, рассказывавшая историю, его одноклассница, дружелюбно окликнула его и подошла поближе. Она вновь говорила заговорила тихо, опустив голову, словно разглядывая его старенькую поношенную обувь и мелкие пятна на отвороте школьных штанов. — Спасибо за то, что остался с нами. Знаю, ты обычно не любишь такие вещи, просто, — девушка не договорила.       Он только слабо кивнул ей и отошёл чуть подальше, сохраняя незримую дистанцию. Как и всегда. Как и со всеми остальными. — Правда. Оставайся почаще, пожалуйста. — Я… Я не знаю, — коротко бросил он в ответ перед тем, как выйти из класса.       Он ведь совсем не это хотел сказать. «Не пойми неправильно, меня бы просто поймали, если бы я попытался уйти один раньше всех. Твои истории не скучные, если только немного. До завтра». Хотел сказать гораздо больше, но так и не произнёс ни единого слова. Опять. Он словно задыхается каждый раз, когда пытается что-то сказать, пальцы начинают мелко подрагивать. Но он уже давно привык ко всему этому. Чонгук наконец вышел за ворота школы и расстегнул пару пуговиц на пиджаке, мгновенно сожалея об этом — время позднее, погода на улице отнюдь не летняя в середине апреля. Пара-тройка стареньких оранжевых фонарей едва ли освещали ему дорогу, но Чону это было и не нужно, настолько он привык к темноте вокруг.       «Почти все». Тот самый, кому не смешно. Тот самый, кто сидит всегда поодаль. Тот самый, кто первым включает свет и уходит прочь. Одноклассники никогда не пытались влезть к нему в душу, максимум в шкафчик или рюкзак. Вот только с ним и правда было ужасно скучно иметь дело.       Чонгук несильно пинает маленький камушек на своём пути, слушая, как его неравномерные постукивания заполняют всю улицу. В этот раз они и правда задержались, ведь рядом уже никого не было. В небольших окошках горел свет, где-то мелькали тени и почему-то с секунду он думал, что все люди за этими окошками действительно счастливы. А потом одёргивал себя и вспоминал о том, что его окно точно такое же. Он не один такой. Люди всегда считают, что кому угодно легче, чем им. И за это Чонгук собой вовсе не гордился. Он медленно шёл, опустив голову, почти врезаясь в неудобно стоящие столбы, и думал всё о том же: есть ли дома что-нибудь съедобное, как скоро придётся оплачивать интернет и мечтал о том, чтобы отец уже спал. Но конечно же этого не произойдёт.       Старый разваливающийся двухэтажный дом встретил его поскрипывающей лестницей и тяжёлым взглядом старушки, сидящей неподалёку. Она не сказала ему ни слова, но всё также продолжала осуждающе смотреть в спину. Так, словно всё о нём знала. «Конечно это не так», — повторял Чонгук сам себе и всё же, добегая до входной двери, резко оглядывался и так же резко поворачивался обратно, каждый раз зачем-то разглядывая имена, написанные на их табличке у квартиры. Имена, одно из которых было просто перечёркнуто так много раз, что его даже при большом старании больше не увидишь. Почему бы просто её не заменить? Каждый раз эта мазня отдавалась ему ненавязчивой болью в голове от нахлынувших воспоминаний. — Я дома, — почти шепотом говорит Чонгук, когда замечает свет от телевизора в тёмной комнате. Он оставляет обувь в прихожей и быстро проскальзывает в свою небольшую комнатку, закрывая дверь на защёлку.       Больше ему ничего не хотелось слышать. Это их маленький ритуал. Чонгук просто напоминает о том, что никуда не делся из жизни этого человека каждый вечер, а взамен выслушивает пару добрых слов. Иногда не слушает, стараясь как можно быстрее воткнуть наушники в уши и упасть под одеяло с головой, так и не снимая школьной формы. В такие моменты ему казалось, что в доме ужасно холодно. — И где ты шатаешься целый день? — доносилось сквозь закрытые двери. — Никакой от тебя пользы, щенок. Говорил ей, что нельзя так пацана воспитывать, так нет же, всё с рук спускала! И что теперь? Не мужик, а чёрт знает что.       Эти слова не звучали для него унизительно. Цумуги-сан… Нет, не так. Мама всегда говорила, что он ведёт себя не «как девчонка», а как самый обычный человек, ведь все эти «девчонки» вокруг — такие же люди. Все склонны к эмоциям и очерчивать грань в их выражении — высшая глупость. Так что слова отца не задевали его. Они задевали его мать, каждый раз отец вспоминал её имя, каждый день ворошил раны, которые оттого никак не могли сойти на нет. Отец давно не любил его. Иногда Чонгук думал, что он специально делает вид, стараясь не задевать чуть колкими словами, но на самом деле одной маленькой фразы достаточно, чтобы причинить настоящую боль. Это не было их личной войной. Скорее получалось случайно. Но они оба привыкли так жить.       Привыкли. «Ко всему можно привыкнуть». — Ужин в холодильнике, можешь потом сгонять в магазин, если что нужно, — последняя фраза на сегодня.       Чонгук привык не отвечать. Тогда они даже походили на обычную семью. Разве что в небольшой квартирке стояла вечная удушающая тишина. Только кричать не хотелось. Он и сам не знал, чего хотел. И хотел ли вовсе?       Всё-таки Чонгук похож и на отца. Свет от экрана ноутбука — единственное, что освещает его тёмную коморку. Закрытые шторы и скомканное одеяло, школьная форма, висящая на стуле у стола и учебники, горкой сложенные там же. На полу какие-то пустые упаковки из-под снеков и исписанные листы бумаги. Он писал на них всё, что было в его голове, будь то одно слово или же целое сочинение. Это не назовёшь потугами в творчество, просто ненужные мысли, которые он выкидывал куда-то с глаз долой, чтобы на выходных сгрести в одну кучу и унести прочь. Музыка бьёт по ушам, но Чонгук её словно и не слышит, он думает о чём-то своём и неторопливо нажимает по клавишам.       Время уже давно перевалило за полночь, когда он услышал урчание собственного живота. Будить отца не хотелось, но он же сказал, что можно выйти. Напряжённо выдохнув, Чонгук быстро накинул чёрную ветровку и аккуратно вышел из квартиры, стараясь закрыть дверь как можно тише. Ему ничего не будет. Но он никогда не любил испытывать удачу. Все эти паршивые слова о его матери всплывали в голове вновь и вновь. Иногда Чонгук не понимал, что же произошло, ведь отец так любил Цумуги-сан. «Холодно», — думает Чонгук, кутаясь в свободную и уже порядком изношенную ветровку.       Последние фонари догорали свои последние минуты в эту ночь. Совсем пустые улицы, больше нет света в окнах. Но именно сейчас Чонгук чувствовал себя по-настоящему спокойно: когда никого вокруг не было, лишь ощущение ветра и лёгкого покалывания в руках. В кармане его штанов неудобно сгреблись в одну кучку монеты, ключи и старый телефон с треснувшим давно экраном, а во втором кармане только школьная карта. Наверное, стоило сложить это всё не так.       В небольшом круглосуточном магазинчике такие же отвратительно-яркие лампы, заставляющие только недовольно поморщиться от резкого света после такой приятной ночной темноты. Парень за прилавком кивнул Чонгуку и тот, не задумываясь, кивнул в ответ. Они не знали друг друга, никогда раньше не разговаривали, но частенько пересекались то в школе, то в этом самом магазине через две улицы от его дома, такими же холодными ночами.       Звук открывшихся дверей и чужих шагов заставил его нервно дёрнуться и вжать голову в плечи, чтобы казаться ещё ниже, ещё незаметнее. Теперь тот момент, когда в магазине больше никого не было, разрушен. Не глядя в сторону пришедшего посетителя, он, не желая оставаться с кем-то ещё чуть больше минуты, быстро оплатил две пачки дешёвого рамена и стремительно вышел на улицу. Только снаружи он понял, что всё это время старался задержать дыхание. «Ты жалок».       Домой идти не хотелось, но и смысла оставаться на улице тоже не было. Отец точно не скажет ему пару приятных слов, если тот заболеет. Он медленно ступал по неровной дороге, вновь не думая ни о чём действительно полезном: дата релиза новой игры, на которую он старался откладывать, домашка на следующий день. Были ли эти проблемы и правда такими серьёзными? Отец всегда говорил Чонгуку, что глупо это всё. Но почему он не может волноваться о своём настоящем? «Так же глупо». — Что? — пробормотал парень, резко останавливаясь невдалеке от магазина.       Он ничего не чувствовал, и в этом была проблема. Вот же. Школьная карта. Её не было. Надеясь на то, что обронил её где-то совсем рядом, Чонгук обернулся и так и остался стоять на одном месте, словно ноги его приросли к земле. В паре метрах от него был человек, слабо освещаемый светом фонарей и магазинными лампами. Он смотрел на него, просто стоял и смотрел, а где-то под его ногами блестела чонгукова карта. Вновь то самое ощущение. Чувство, словно тебе больше не хватает воздуха, чтобы ровно дышать. Чувство, что ноги больше не держат. В ночной темноте его высокая фигура казалась серьёзной и грузной. Кто-то поднял его карту, продолжая смотреть, не отрывая внимательного взгляда. «Чтобы я ещё раз повёлся на просьбы Хисоки», — проносится в голове.       Он убегает. Разворачивается и бежит, не оглядываясь, прислушиваясь к собственному сбивающемуся дыханию, так и оставляя незнакомца стоять позади.       Чонгук не боится того, что люди могут заговорить с ним. Больше всего на свете он не хочет отвечать им.

***

      Намджун мечтал просыпаться с рассветом, выглядывать в небольшое окно и наслаждаться видом безоблачного неба, вдыхать свежий аромат выпечки и вновь откидываться назад на подушку, прикрывая глаза на какие-то пять минут, а потом лениво выползать из-под одеяла, умываться холодной водой и чувствовать себя по-настоящему живым и счастливым, не вливая в свой организм пару кружек крепкого кофе без сахара. Впрочем, многим его мечтам никогда не было суждено сбыться, так почему должна сработать именно эта?       Первые лучи солнца слепили в глаза с того самого рассвета, а ветки дерева по соседству с отвратительным звуком скреблись по окну и того раньше, где-то вот уже битый час надрывалась голодная кошка, а он так и не мог перестать ворочаться, за всю ночь не найдя действительно удобной позы. Тяжёлые веки опускались назад, стоило хоть немного попытаться действительно проснуться. В конце концов, уставший после перелёта и дня в чужом городе, он всё же заснул где-то под утро опять, в этот раз провалявшись в постели уже почти до обеда. Всё тело ломило, а любой шум отдавался в висках неприятной болью. Совсем не таким он ожидал ощутить своё первое утро в Японии. «Похоже, чая бантя и кастеллы не будет».       Погрузившись в свои мысли, Намджун просидел так ещё какое-то время перед тем как убрать футон в шкаф к той жуткой юкате. Зачем Джин вообще хранит эту гадость? Точно, Джин. Работа. Он ведь здесь не совсем в отпуске, и, возможно, его уже уволили просто молча, дав возможность напоследок отоспаться. Почесав затылок, парень вышел из комнаты и осмотрелся: на первом этаже за прилавком никого не было.       Подозрительно тихо. И только свист ветра проносится между стеллажами. «Сквозняк? Но откуда?», — думает Намджун, оглядываясь в поисках открытого окна. Которого всё равно не находит, зато натыкается на небольшие, слегка приоткрытые ставни рядом с тёмным книжным шкафчиком. Вот почему он вчера их не заметил — шкаф их просто загораживал. «Стоит ли мне?» «К чёрту».       Почти на носочках он пробирался к двери, чувствуя себя то ли вором, то ли ужасным шпионом, каждый раз приостанавливаясь, когда старенькая половица намеревалась противно громко скрипнуть. «Ужасный комедийный ситком, добавьте смех на заднем плане». Он подобрался к двери вплотную и попытался выглянуть на небольшой задний дворик, не прикасаясь вообще ни к чему. Чужая ровная спина и широкие плечи, вчерашний необычный костюм и чуть опущенная голова. Джин просто сидел и не шевелился, а Намджун наблюдал за тем, как ветер развевает слегка его тёмные волосы, как покачиваются широкие рукава странной рубашки. На какие-то пару секунд Намджун почувствовал себя просто отвратительно, он как будто наблюдал за тем, за чем не должен, чего не должен знать. Он не видел лица Джина, но тот казался ему подавленным и чем-то озабоченным. Золотистые узоры на его рубашке переливались и блестели под солнцем, стоящим высоко над головами. Полдень. Он тихо выдохнул и отвернулся. — Доброе утро — послышался голос с улицы. Всё такой же бодрый и весёлый, как и вчера. — Ты опоздал на работу, Джун-кун. Можешь зайти, если хочешь. «Звучит ужасно», — проносится в голове даже раньше, чем он успевает осознать, что Джин и правда разговаривает с ним прямо сейчас. Сквозь чуть приоткрытые деревянные ставни, всё ещё не оборачиваясь и не поднимая головы. Конечно же он его услышал. «На что ты вообще рассчитывал?». Намджун громко выдыхает и уже спокойно выходит из лавки, прикрывая ставни за собой чуть плотнее.       Задний дворик был совсем маленьким, но всё ещё красивым и ухоженным: небольшие клумбы с маленькими белыми и пурпурными цветками, чем-то напоминавшими лепестки сакуры, аккуратная лавочка и парочка верёвок, намотанных на деревянные колышки, для сушки одежды. У Джина определённо был вкус и привязанность к мелочам, которыми давным-давно никто уже не пользуется. Он ступал по мягкой траве и очень хотел разуться, чтобы почувствовать прикосновение кожи к земле, ощутить исходящую теплоту от уже нагретой под солнцем земли, но не решался своевольничать. Джин по-прежнему даже не смотрел в его сторону, так и сидел, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Сидел перед небольшой могилкой. Заметив её, Намджун приостановился, а дежурная улыбка сошла с лица. Кажется, ему и правда не стоило вмешиваться. — Зови меня просто Намджуном, — тихо отозвался он, опускаясь на землю рядом с Джином. На надгробии не было видно ни имени, ни даты смерти: лишь год рождения — тысяча девятьсот тринадцатый. — «Зовите». Вот так сразу? — Джин наконец обернулся, но на лице его не было ни одной грустной эмоции, лишь вчерашняя улыбка и хитрый прищуренный взгляд, что лишь вгоняло Намджуна в куда больший ступор. — Как скажешь. — Наверное, я не должен лезть в это, но, — Намджун меняет тему неуверенно, опускает взгляд и смотрит куда-то в землю, не зная, как лучше подступиться.       «Когда ты наконец заткнёшься?» — Что это за могила, да? — голос Джина не меняется, он кивает в сторону могилки и выглядит так, словно сейчас начнёт рассказывать увлекательную сказку. — Видишь ли, я точно даже не знаю. Имени то на ней нет.       Джин пожимает плечами и аккуратно поднимается с земли, стряхивая со своих светлых хакама оставшиеся песчинки. Он громко зевает и потягивается, разминая затёкшие плечи, вновь не обращая никакого внимания на Намджуна, который только и может, что смотреть на него, не отрывая взгляда. «Он сам не понимает, как выглядит», — случайно думает он и даёт себе мысленную оплетуху. «Даже не думай об этом». В это время Джин аккуратно пересаживается в тень, на небольшую лавочку из светлого дерева и хлопает по ней же, приглашая Намджуна сесть рядом. Он мог бы сказать, что ему не нужно особое приглашение, вот только этот жест им и был. Намджун быстро поднялся и сел рядом, всматриваясь в редко проплывающие мимо облака. Он никогда не видел в них отчётливой формы, в то время как все друзья постоянно тыкали куда-то пальцем, выискивая замысловатые фигурки и образы. Сэюн прав, у него нет воображения. И он всё ещё зовёт себя писателем, хах. «Ты жалок». Хоть раз в день, но эта мысль стала его постоянной спутницей. — Что-то случилось, господин писатель? — ненавязчиво спрашивает Джин, — Разве ты не хотел узнать историю этой могилки?       Намджун мельком смотрит на его лицо, но не видит в глазах настоящей заинтересованности в своём состоянии, он словно интересовался просто так, из вежливости, в то время как сам всего лишь смотрел прямо. Но и его улыбка тоже исчезла. Теперь Джин казался ему расслабленным и просто чуть-чуть уставшим. — Хотел, но ты же сам сказал, что не знаешь, — отвечает Намджун, не поведя и бровью. Их разговор начинал напоминать обычную тихую беседу за чашкой чая, которого ему до сих пор так не хватало. Они не смотрели друг на друга, но старались слушать. — «Вы», — Джин поправлял его в который раз, заставляя Намджуна постоянно одёргивать себя. Будь он на его месте — сорвался бы уже на третьей попытке, вот только Джин лишь спокойно терпел его. — На самом деле я просто не знаю имени её владельца, но всё-таки хорошо знаю, чья она. — Ну и? — Первый владелец этой лавки, — он тихонько зевнул и продолжил рассказывать. А Намджуну вовсе не хотелось его перебивать. Он наслаждался мягким голосом, таким медовым, словно укутывающим в тёплое одеяло. Даже если история отнюдь не такая приятная. — Это место всегда было связано с книгами, всё здесь — его личная библиотека, собираемая годами. В эпоху Тайсё этот городок был совсем маленьким. Нет, он был деревенькой, а этот человек — сыном известного, кхм, как бы его назвать, чиновника. Он мечтал вырасти достойным преемником своего отца, поэтому усердно занимался и даже поступил в Токийский университет. Классный парень, правда?       Он задорно усмехается, поправляя спадающие на глаза пряди пышных волос. Джин посматривал то на небо, то на цветы подле лавки и немного небрежно сминал в руках длинные рукава своей рубашки, его свободные традиционные одеяния едва вязались в глазах Намджуна с другими людьми, которых он встретил — тот же продавец в магазине сегодня ночью, он выглядел как самый обычный школьник. Но, видимо, Джин любит собирать старые вещички. Включая одежду. «Точно, школьник. Надо будет спросить у него потом», — думает Намджун, вспоминая о найденной вчера карточке. Думает об одном, но спрашивает совершенно другое. — Откуда вы всё это знаете? — Ненавижу, когда отвечают вопросом на вопрос, — недовольно цокает Джин, но всё же отвечает. — Я же говорил, что это место было его личной библиотекой? — Намджун легонько кивает. — Он хранил здесь и свой дневник, который вёл с юношества. Предыдущий хозяин рассказал мне о нём, но просил ничего не менять. Я читал его и, кажется, этот юноша умер довольно молодым. Может твой ровесник? Жаль. — Вы так и не спросили, сколько мне лет, — парень недовольно поморщился, по-детски скрещивая руки на груди. — С чего вы вообще взяли, что старше меня? — Навскидку? — Намджун смотрит на него удивлённо и разочарованно в то же время. Всего лишь? — Я дам тебе не больше двадцати четырёх, и если я прав, а я определённо прав, я точно старше, чем ты. — Ладно-ладно, хорошо, — стыдно признаваться, но Джин и правда оказался прав, а тешить его себялюбие Намджун лишний раз не слишком то и хотел, если честно. — Да и в любом случае, — «Что ещё?» — ты должен обращаться ко мне на «Вы», это вопрос простого уважения, господин писатель, — Джин вновь смеётся. Он словно вернулся в своё прежнее состояние, напряжённая поза стала как всегда расслабленной, а взгляд — добрым и чуть-чуть насмешливым.       Намджун даже не знал, радует его это или нет. — То есть меня вы не уважаете? — бурчит он, сам себя коря за ребячество. — Не могу поверить, — Джин наигранно закатывает глаза и тяжело вздыхает. — что должен объяснять такие вещи корейцу. Я твой начальник, поэтому могу говорить так, как хочу. Но ты не можешь. — он протягивает свою руку к лицу Намджуна, наклоняется поближе и смотрит прямо в глаза, не отрываясь, а через пару секунд легонько щёлкает по носу, словно пятиклассника, пойманного на мелкой пакости. И всё ещё нахально улыбается. — Пора за работу, знай, я всё вычту из твоей зарплаты, господин писатель!       И заходит внутрь. Намджун ещё пару минут просто сидит на лавке, глядя куда-то вдаль, мимо всего. Его взгляд не фокусируется, а жар на щеках никак не сходит. Слишком близко. В ту секунду Намджуну казалось, что в его глазах отражаются созвездия, пусть на улице светит солнце. «Даже не думай. Опять. Но он? Нет. И вообще. Нет», — отрывистые мысли и очередные часы самокопания в недалёком будущем. Не то, с чем бы ему хотелось мириться оставшийся рабочий день.       Когда Намджун вернулся и окончательно закрыл за собой ставни за прилавком было ожидаемо пусто, лишь за сёдзи слышалось негромкое копошение, тогда Намджун вновь вспомнил о подобранной ночью карточке. — Джин-сан, я могу войти? — он постучал по деревянной раме, стараясь незаметно заглянуть внутрь. Ему и правда было любопытно посмотреть на комнату Джина: такой же в ней бардак, как и сверху? Но сёдзи резко слегка приоткрылись, Джин лишь высунул голову и окинул Намджуна не менее любопытным взглядом. — Нет, — отчеканил он с улыбкой на лице. — Отгулов не даю. Какие-то проблемы? — Не то чтобы. Короче, — он немого покопался в карманах, прежде чем смог выудить оттуда найденную вещь. — Нашёл вчера чьё-то, вы можете это прочитать?       Джин даже не взглянул на карточку, бросив какое-то «Одну минуту», и вновь закрылся, оставляя Намджуна стоять и смотреть на бумажные перегородки. И правда, спустя минуту он вышел, уже в другой одежде. Нет, не так. Во всё той же одежде, но в других цветах: белые хакама сменились светло-коричневыми, а странная чёрная рубашка теперь была странной белой рубашкой с точно такими же золотистыми узорами на ней. Всё выглядело точно так же, но казалось более парадным вариантом его «униформы». «Что будет, если отвести его в современный магазин?». Джин руками взъерошил и так лохматые волосы, обошёл прилавок с другой стороны и вальяжно навалился на него почти всем своим телом, заставляя Намджуна слегка вздрогнуть и попятиться назад. — Так что там у тебя? — спрашивает парень как ни в чём не бывало. — А, посмотри, — сказал Намджун и запнулся. — Посмотрите. Здесь что-то про школу. И имя, — он указал пальцем на надпись возле фотографии. — Чон Чонгук, второгодка старшей школы, — Джин отдал карту Намджуну, едва касаясь его руки, но Намджун лишь резко дёрнулся, сам того не замечая. Рука Джина показалась ему ужасно холодной. Или он сам всё ещё не остыл от собственных мыслей. — Старшая школа здесь только одна, в центре.       Намджун думал, как сможет передать этому Чонгуку утерянную вещицу, и вспоминал сегодняшнюю ночь: тёмный силуэт, смотрящий прямо на него. Он просто убежал. Теперь Намджун понимает, что фигура была вовсе не громоздкой, он скорее всего просто был с портфелем и немного шире в плечах. Но почему тогда Чонгук сбежал? Ответа на этот вопрос он так и не нашёл. Парень смотрел на лицо с фотографии и почему-то ему стало даже жаль этого человека: он не выглядел плохо, но казался безмерно уставшим, словно руки его давным-давно опустились. Намджун вспомнил, каким и сам был в лет семнадцать: беззаботным, но игнорирующим любую ответственность. От него тоже многого хотели и ждали, и он не смог всего этого дать. Так что, быть может, проводить параллели с самим собой — не самая удачная идея. Ведь он и сам в какой-то мере понимал этого парня, что бы у него ни произошло. — Хватит уже разглядывать школьников! — где-то из дальнего угла комнаты возмущается Джин, заставляя Намджуна краснеть в очередной раз. — Лучше иди сюда и помоги мне! — А если посетитель зайдёт? — спрашивает Намджун с нотками надменности, словно издеваясь в отместку за все эти неловкие фразы. — Здесь пройти три шага, если поторопишься, то успеешь его схватить, — очередной саркастический ответ. Общение за лёгкими словесными перепалками нравилось Намджуну куда больше на самом деле. — Сюда иди, а то уволю! «Он и правда старше меня». — Ну что такое? — лениво тянет Намджун, поднимаясь с почти насиженного места.       Между стеллажами стоит Джин с небольшой тряпочкой в руках и аккуратно сметает пыль с корешков книг на полках. В паре метров от него стоит небольшая деревянная лестница. — Держи тряпку и протри книги, которые наверху. Только очень аккуратно, господин писатель. Ты точно должен осознавать их ценность, — голос Джина звучал даже как-то немного обиженно. «Неужели обиделся на то, что я ему ответил? Ну-ну». — Боитесь высоты? — Боюсь не успеть до заката, — хмыкает он в ответ. — Не бойся, я отпущу тебя на перерыв, а пока давай-давай, — подгоняет он лёгким подзатыльником. «Дедовщина полная».       Но Намджун не отлынивал от работы. Он поднялся к верхним полкам и стирал пыль очень аккуратно, как его и просили, иногда доставая некоторые книги, чтобы рассмотреть получше. Библиотека первого владельца этого места и правда была удивительной: здесь было почти всё, от «Десяти ночей грёз» до «Двенадцатой ночи», учебники, научные издания, некоторые даже в оригинале на английском — раньше такое себе позволить могли лишь действительно зажиточные и высокообразованные люди. Намджун с трепетом и восторгом неспеша пролистывал старые, пожелтевшие страницы и вдыхал аромат, пусть вместе с пылью — во всём этом месте действительно царила атмосфера старой книжной лавки. Как будто время застыло, заставляя притормозить вокруг всех остальных. Было в этом что-то романтичное и загадочное.       За повседневными разговорами и неторопливой уборкой Намджун даже не заметил, как стрелка часов прилично сдвинулась, пробивая шесть часов вечера. «Поздний обед — тоже обед». В животе тихонько заурчало, учитывая то, что он так и не притронулся к еде за весь день. Всё это время Намджун не замечал голода, голова его была забита разными мыслями, но все они сводились к одной: Джин его восторга от протирания пыли с книг и близко не разделял. — Аккуратнее с тонкими страницами, — напоминал он, иногда приподнимая голову вверх, чтобы последить за работой нового помощника. И тут же опускал её вниз. Может Намджун всё же угадал с боязнью высоты? — Да ладно вам! Тут столько всего интересного, неужели никогда не хотелось полистать их? — настроение Джина менялось как по щелчку пальцев и, если честно, Намджун никак не мог понять, чем не угодил ему за последние два часа, ведь тот всё это время держался отстранённо, словно не слышал или даже не пытался слушать. — Думаешь, я не сделал этого за свою первую неделю работы здесь? Я их все уже наизусть знаю, — ответил он. — Не увлекайся слишком, а то быстро надоест, — добавил полушепотом и больше на бесконечные расспросы Намджуна не отвечал, отмахиваясь коротким «Работай давай, лентяй».       Но сейчас, кажется, он вновь чувствует себя хорошо, потягивается и подходит к стойке у входа, почёсывая нос. Он смотрит на часы, словно пытаясь прикинуть, успеет ли Намджун поесть за три минуты, а потом всё тем же беспечным тоном говорит неожиданные вещи: — Ты хорошо поработал, на сегодня всё, можешь прогуляться, — и уходит в свою комнату, в который раз оставляя Намджуна лишь удивлённо хлопать глазами. — Спасибо, — слышится из-за прикрытых сёдзи. — Вам тоже спасибо за работу, Джин-сан.       Возможно, отсутствие цельного графика и правда хорошо сыграет ему на руку. Уроки у старшеклассников как раз должны заканчиваться сейчас, так что он мог бы пойти в тот магазинчик, поболтать с парнишкой за прилавком и попросить вернуть таинственному Чон Чонгуку потерянную карту. «Отлично, так и сделаю», — думает он, приоткрывая дверь и выглядывая на улицу, чтобы убедиться в том, что погода за время их уборки не успела действительно испортиться.       Время медленно близится к закату, но улочки лишь понемногу оживают: школьники разбегаются в разные стороны, люди закрывают свои кабинеты и спешат домой, чтобы хоть немного насладиться заслуженным отдыхом. А Намджун просто идёт и наслаждается ощущением жизни вокруг себя. Той неспешной жизни, где никто никуда не несётся сломя голову, где никто не норовит прижать тебя к столбу в нескончаемом потоке людей. Здесь он отрывками слышит чужие разговоры, суть которых всё равно не улавливает, рассматривает старые дома с необычными крышами и рисует в своей голове картинку, словно настоящий художник, соединяя небольшие точки в одно целое. Разные кусочки сцен рождаются в голове одна за другой и он понимает, что их точно нужно записать по возвращению, чтобы не забыть. Но во всём этом чуть флегматичном темпе жизни Намджун ловит себя на такой же секундой лени. Зачем ему вообще хоть что-то писать? Почему бы просто не наслаждаться мгновением? «Тогда ему и правда придётся звать меня просто по имени», — думает он, вспоминая Джина и то, каким слегка растерянным он показался с утра.       Человек, эмоции которого меняются как направление ветра. Намджун не думал, что Джин действительно что-то прячет, но он всё-таки тоже человек. «Со своими проблемами. И не обязан тебе улыбаться каждый раз, не настолько ты этого стоишь». И всё же, находясь среди людей Намджун чувствует себя одиноким. Все они вокруг куда-то идут, планируют что-то сделать — они совсем рядом, но так далеко. Им нет до тебя дела, а ты не можешь их осудить за это. Поэтому, оставаясь с Джином наедине, Намджун мог ненадолго забыть о том, что всё это — иллюзия. Ведь человек рядом общался именно с ним, высказывал своё мнение ему, рассказывал истории ему, даже упрекал в каких-то мелочах именно его. За неимением альтернативы. И всё же для Намджуна это было важно.       Лёгкие порывы ветра легонько трепали неаккуратно причёсанные волосы, он шёл и слушал «музыку ветра», доносившуюся из соседних домов и магазинов. Звучащая одновременно, она больше не казалась ему странным набором звуков, но была голосом самой природы.       Уже подходя к магазину Намджун наконец позволил себе отвлечься от навязчивых мыслей и осмотреться вокруг ещё раз. Было бы гораздо удобнее встретить паренька-продавца прямо по пути и не отвлекать его от работы, но это звучит слишком хорошо и просто. В его жизни так не бывает. И правда, школьник со скучающим видом сидел за кассой, устало потирая глаза и поглядывая в телефон время от времени. Клиентов было немного, так что, войдя внутрь, он просто решил взять себе что-нибудь на ужин и подойти в конце очереди. Ориентируясь на яркие упаковки, Намджун думал лишь о том, что ему точно стоит попрактиковаться в чтении, ведь уметь разговаривать, потому что когда-то занимался, — отнюдь не умение свободно владеть азбукой. То ли газировка, то ли просто холодный кофе — неважно, лишь бы не безвкусный лимонад. Он накидал парочку странных упаковок в корзинку и подошёл к кассе, здороваясь с уже знакомым на вид пареньком: — Прости если отвлекаю, — он неловко смеётся и почёсывает затылок, мельком глядя на имя на бейдже, понимая, что это всё равно бесполезно. — Ты помнишь парня, который ночью был тут сегодня, эм, со мной вместе? Одновременно?       «Такой позор». Намджун теряется в порядке слов и начинает чувствовать, как трясутся его собственные руки, пока он пытается вытащить кошелёк откуда-то из заднего кармана штанов. Но мальчишка лишь улыбается в ответ на все его неловкие попытки собрать пару слов в предложение и понимающе кивает. Местные, подмечает он, любят улыбаться. Но в лице этого мальчишки он не видит и капли той хитрости, которая присуща владельцу книжной лавки. Его улыбка проста, она мягкая и по-детски весёлая, оттого и не вызывает у Намджуна никаких противоречивых эмоций. Может ему и правда вчера не показалось? В чужом взгляде так и сквозит лёгкая заинтересованность. Что же, у него всё ещё остались хоть какие-то принципы, пусть Намджун никогда не любил играть в дурачка. — Мы ходим в одну школу, а что? — спрашивает мальчишка в ответ, неторопливо пробивая продукты. Но смотрит именно на Намджуна. — Так он, это, — «Как же это тяжело». — потерял свою карточку. Ты бы мог, пожалуйста, передать ему?       Намджун понимает, что звучит слишком официально. Весь их небольшой разговор пронизывает эта аура неловкости, застывающая в воздухе небольшим облачком. Парень за кассой выглядит слегка разочарованным, но вновь тихонько кивает. — Конечно. Что-нибудь ещё? — всё так же официально спрашивает он, недовольно поджав губы. — Нет, спасибо.       И выходит, прислушиваясь к звуку закрывающейся двери. Что-то определённо пошло не так, и Намджун бы соврал себе, если бы сказал, что совсем не понял, в чём действительно накосячил. Но больше он ничего не мог сказать. Потому что и правда не мог? Потому что не знал, что и как? «Хватит врать». Потому что просто не хотел. Они виделись всего дважды, для того паренька это просто мимолётный интерес в незнакомом лице, а он придумал себе чёрт знает что. «Дети меня не интересуют». На том и остановимся.       Намджун развернулся и собрался уже возвращаться в лавку, как вдруг замер на месте на пару секунд и призадумался. Если его рабочий день окончен, то почему бы не пройтись по городку? Ведь именно сейчас солнце медленно опускается за горизонт, а с моста должен открываться красивый вид на протекающую здесь речку. Какие-то магазинчики в центре всё ещё должны быть открыты. Было бы гораздо удобнее, захвати он с собой блокнот и ручку, но заметки на телефоне тоже сгодятся. Кивнув самому себе, словно в подтверждение своих же мыслей, Намджун вновь развернулся и направился вниз по склону, к новым незнакомым улочкам.       «Старые школьные двери со скрипом приоткрылись, впуская неизвестного внутрь». Нет. «Оглядываясь, он вошёл в здание школы, в надежде переждать там ночь и обработать кровоточащие раны». Нет. «Уже давно свет не горел ни в одном из кабинетов, так что он, не медля ни секунды, вошёл внутрь, плотно закрывая за собой дверь». Уже лучше. Намджун сидит на деревянной лавке в парке недалеко от школы и посматривает на крышу сквозь кроны растущих рядом деревьев. Вот уже где-то час он стирает одно предложение за другим, опустошая купленные баночки с, как выяснилось, газировкой. У него нет достойной идеи, потому нет ни одного достойного предложения. Как же выматывает. Намджун устал ловить себя на мысли о том, что всё это и правда бесполезно. А если Сэюн был прав? Что тогда? Может стоит просто тихо работать, коротать дни в тишине и давиться лапшой быстрого приготовления? Всем этим он и так занимался до переезда. Тогда в чём смысл? «Соберись». Сам себе противен. Одиночество давит, оседая тяжёлым грузом на плечи. И всё же ему нельзя надолго оставаться одному. Проходящие мимо девушки задорно смеются и обсуждают какую-то игру — Намджун вылавливает в их речи знакомые слова про уровни и статистику. Интересно, Джин играет во что-то такое? Если призадуматься, Намджун не видел в его лавке ни телевизора, ни даже телефона. «Хотя кто знает, что там в его комнате». Надо бы обменяться номерами. И сделать ещё один ключ.       Солнце наконец зашло, медленно погружая улицу в подступающую ночную темноту. Людей вокруг с каждой минутой становилось всё меньше и меньше, а в какой-то момент они все и вовсе исчезли, словно по команде запираясь в своих небольших домиках, закрывая двери и окна. Такая тишина не давила на него. Намджун наслаждался свежим воздухом и чувством краткосрочного спокойствия. Люди в темноте всегда чувствуют страх или тревогу, но ему это время вовсе таким не кажется — в нём тоже нет ничего, как и днём, как и на рассвете. Оно точно такое же, как и всё вокруг. Но почему-то дарит куда больше умиротворения.       Ручка легко поддалась, на двери всё так же висела табличка «Открыто». — Спасибо за покупку, Сатору-сама, — уже знакомый мягкий голос. Намджуну почему-то на секунду кажется, что он говорит не так, как всегда. С облегчением.       Покупатель — обычный мужчина — слегка кланяется Намджуну и, поправляя на вид новый пиджак, уходит прочь. Сегодняшний вечер бьёт все рекорды по странной и давящей атмосфере. Джин кивает ему на табличку с немой просьбой перевернуть. Как только Намджун видит слово «Открыто» уже со своей стороны, совсем рядом доносится уставший вздох. — Как же ты вовремя, господин писатель, — он буквально опускает голову на прилавок, вытягивая руки, и смотрит прямо на Намджуна с неподдельным интересом. С той же искоркой в глазах. — Помешал? «Уж прости». — А? Я же сказал, что ты вовремя. Так с чего вдруг помешал? — наивно переспрашивает Джин, слегка приподнимаясь, чтобы положить руки себе под голову. — Ненавижу таких клиентов. Им ведь нужны не книги вовсе. — Неудивительно, ведь ты, — он и правда не подумал перед тем, как ответить. — ты, это… Ладно, нет, я не это имел в виду, забудь.       Но казалось бы задорный взгляд Джина в один миг стал слишком серьёзным. Он нахмурился и поджал губы, глядя на Намджуна так, словно был на пару секунд разочарован. Впрочем, так оно и было. Джин отвёл взгляд в сторону книжных стеллажей и тихо спросил: — Согласен с ними? «Нет». — Мы мало знакомы, но я уверен, что ты заслуживаешь лучшего, — Намджун говорил честно. За прошедшие два дня он не раз ловил себя на мысли о том, насколько хорошо выглядел Джин: утром, с растрёпанными волосами, в старых аккуратных хакама, к обеду — уже полностью проснувшийся и совсем бодрый, ни на секунду не отлынивающий от работы, если только чуть-чуть, как вчера, к вечеру — вот такой немного уставший, но по-домашнему уютный, с его постоянной хитрой усмешкой и прищуренным взглядом. И меньше всего Намджуну хотелось расстраивать его. Красота сбивает людей с мысли, но он уже знает, что внешний вид — не единственное, на что можно смотреть. Он видит человека преданного своему делу, пусть не теряя лёгкой шутливости, но он всё равно дорожит каждой страницей и своим комфортом. Есть в этом что-то и правда привлекательное. Намджун вновь вспоминает улыбку парня из магазина и вновь сравнивает его с человеком, стоящим подле. Многие вещи встают на свои места. Совсем разные.       Поражённый такой серьёзностью, Джин поднимает голову и пару секунд смотрит на него, как на такого же школьника, провинившегося где-то на переменке. Намджун чувствует, что стоит едва ли не по струнке, оттого ситуация начинает казаться и правда комичной. Джин смотрит на Намджуна, Намджун нервно смотрит куда-то в пол, а через пару секунд они оба начинают смеяться. Громко и по-настоящему искренне, как будто давние знакомые. Смех Джина звучит гораздо громче, чем его, но он просто слушает и улыбается. Почему-то Намджун чувствует себя гораздо лучше. — Ладно, выкрутился, — шутливо говорит Джин, подпирая голову рукой. — Как прогулка? — Уютно, наверное, — задумался Намджун, пытаясь подобрать нужное слово. Он точно чувствовал особую разницу, если сравнивать это место с Сеулом, но выразить её в словах было совсем не так просто. — Лучше скажи, почему ты закрыл магазин так поздно?       Джин слишком громко выдохнул и вышел из-за прилавка. Он подошёл поближе к Намджуну, глядя тому почти в глаза — оказалось, у них почти не было разницы в росте. Смотрел, пару секунд просто смотрел, а потом дал ощутимый подзатыльник и так же молча вернулся на своё место, усаживаясь поудобнее, не обращая на сбитого с толку Намджуна никакого внимания. — За что? — проскулил парень, держась за ушибленное место. — «Скажите, почему вы». Сколько мне нужно ещё повторить? — в его голосе слышаться нотки наигранного раздражения. — Простите-простите, больше не буду, честно, только не бейте, — Намджун посмеивается в ответ, но понимает, что Джин всё-таки тоже не такой терпеливый, каким казался на первый взгляд. Неужели его это и правда так задевает? Почему-то он чувствовал себя странно, обращаясь к Джину в такой уважительной форме. Он ощущался как близкий человек, но всё ещё держал дистанцию. — Нужно же мне тоже работать. Клиенты и в такое время бывают, как видишь, — он пожимает плечами, заставляя Намджуна вновь призадуматься. — И часто… «такие» заходят? — аккуратно спрашивает парень, боясь случайно надавить на больную тему. Честно сказать, он не слишком удивлён, но всё равно не испытывает ни грамма уважения к таким людям. — Не волнуйся, господин писатель, я умею с ними общаться, — оставив Намджуна без должного ответа, Джин поднимается и подходит к сёдзи, ведущим в его комнату. — Я иду спать. Если захочешь вновь погулять в час ночи, то ключи в замке, — он улыбается и скрывается в собственной комнате, оставляя Намджуна с перманентным чувством неловкости смотреть ему в спину. «Слышал всё-таки. Ну, он ведь и не спал. А если это я его разбудил? Я ужасный сосед», — думает он и, стыдливо опустив голову, поднимается наверх.       Сегодняшний день был отнюдь не так полон на события, как вчерашний, но почему-то именно сегодня Намджун чувствует себя действительно уставшим. Наскоро расстелив футон, он переодевается в лёгкую домашнюю одежду и на какое-то время просто отрывается от всего вокруг, пересматривая небольшую кучку пришедших сообщений от знакомых. Ни одного от семьи. «Забыл про номера, вот же». Завтра наверняка. Тяжёлые веки медленно опускаются, а сам он мельком вспоминает красивые цветы, растущие на заднем дворе, перед тем как окончательно погрузиться в сон.

***

      Капли крови медленно скатывались по некогда белым рукавам, опускаясь на холодную землю, омывая её чужой болью, пропитывая отчаянием. Медленно проводит аккуратной рукой по лицу, на котором застыл лишь страх и неподдельный ужас. Мягкие касания с каждой секундой углубляются, а ногти проникают глубоко под кожу, оставляя новые кровавые раны. Садится совсем рядом, чтобы ещё раз взглянуть в чужие глаза, не позволяя им закрыться ни на секунду. Смотреть сверху вниз кажется чем-то ужасно скучным, а в горящих ярко-красных зрачках отражается неестественно изогнутое тело. — Может глаза тебе выколоть? — спокойный голос, кажущийся слишком громким в окружающей тишине. — Не сразу.       Смотрит на то, как жертва корчится в муках от боли и протягивает руку, словно даёт последнюю возможность на спасение, но резко обрывает эту ниточку и небрежно хватается за чужую кисть, подтягивая почти не сопротивляющееся тело поближе. Слышится отвратительный треск, сразу такой тихий, почти неуловимый, с каждой секундой становящийся лишь отчётливее. Хруст надломленных костей и чужой сдавленный крик, в котором едва ли можно разобрать хоть слово, будь то мольба о помощи или о спасении. Вот бы её ещё хоть кто-нибудь услышал. Держит чужую ладонь с той же нежностью, словно дорогой подарок, а потом медленно сгибает пальцы, прислушиваясь к звуку ломающейся напополам кости и надрывным хрипам. Всё это — лишь начало.       Наступает на второе запястье и медленно, глядя прямо в глаза, невидящие от слёз, вдавливает в землю, прислушиваясь к тому, как слабо уловимый шум ветра сочетается со звуками чужой боли. Может быть и красиво, если бы и правда волновало. Но всё это — лишь наслаждение моментом, пока холодный воздух пробирается сквозь старое кимоно и щекочет уже чуть отросшие на затылке волосы. Чужая рана поперёк живота продолжает кровоточить, капли собираются на земле в лужицу. Ничего. На нём и места живого не останется. Вновь опускается на колени и мягко притрагивается к порезам, словно желая защитить и всё исправить, нежно касается лица, вновь пачкая руки в крови, и вновь делает лишь хуже, расцарапывая лицо в отвратительное кровавое месиво. Слышит жалобный скулёж и только посмеивается, выводя кровью на теле непонятные узоры, стирая их один за другим, чтобы оставить новые порезы.       Упавшие лепестки цветущей глицинии окрашиваются в такой же тёмно-красный цвет, а из лозы можно сделать красивый прощальный венок. Срывает немного и медленно сплетает их, лишь изредка поглядывая в сторону того, кто уже давно потерял всякую надежду. И всё же, сидя под столь прекрасно цветущим деревом, в свете новой луны кажется действительно картинкой из старой японской книги рассказов. Умиротворённо сеет хаос. — С глазами и правда, — заканчивает нехитрое сплетение и, с силой сжимая чужие сломанные запястья, заставляет взять венок в обе руки, не обращая внимания на сломанные пальцы. — Они тебе мешают.       Длинные ногти медленно очерчивают линию по уже почти мёртвому лицу, подбираясь к закрытым в страхе глазам. И медленно надавливают, проникают вглубь, ощущая, как глазницы больше не находятся на их месте, как медленно рвётся кожа, и вновь кровь стекает по чужому лицу и по рукам. Пачкает своё кимоно так, словно ничего не произошло, отряхивает небрежно руки, словно испачканные в грязи. Тело перед взором почти не похоже на то, что когда-то называли человеком: изуродованное лицо, переломанные руки, вывихнутые запястья и глубокие раны на груди, продолжающие кровоточить.       Медленно поднимает на руки так, словно это тело больше ничего не весит, и аккуратно несёт куда-то вперёд, не позволяя себе лишней фривольности, пусть и с мёртвым, оставляя за собой лишь длинный кровавый след, тянущийся вдоль неровной дороги.       Тело падает в воду с громким всплеском и медленно опускается на дно. Ненадолго. Но хоть слегка оно окрашивает мутноватую воду в тёмно-багряный цвет, вызывая лишь невесомую улыбку. Венок из веток глицинии выпадает из чужих рук, он остаётся на поверхности воды, окружённый грязно-красными разводами. — Сколько ты их ещё под мой мост скидывать собираешься? — слышится чей-то недовольный шипящий голос совсем рядом. — Только воду такими портишь.       Лишь невинно улыбается и пожимает плечами в ответ.