Диалоги

      Дилижанс скрипит, раздражая слух. Колёса вязнут в разбитом гравии, ось жалобно воет на каждом ухабе. Запах крови, пота, мерзкой целебной мази и мокрой шерсти — спутники каждого удара в спину от ночного ветра.       Внутри тесно. Слишком. После такого хренового боя — особенно.       Конан сидит у окна, молча шепчет молитву и иногда моргает так часто, будто хочет забыть, как совсем недавно заталкивала кишки Какузу обратно в живот. Она — обученный, опытный целитель, способный концентрировать магию в собственных руках и вытаскивать мёртвых с того света. Он — разбойник, которому есть дело только до золотых монет, но сейчас он сидит рядом, напряжённый, с зажатым боком, и как всегда, молчит, не издавая ни звука. Хоть и больно до невозможности. Искривлённых от боли губ не видно из-за старого красного шарфа, закрывающего половину лица.       Хидан сидит напротив. Растянулся, поджав под себя ногу, занял всю лавку; весь в крови — и не только своей. На нём только обрывки тряпья, которые ещё недавно были более похожими на рясу. Уцелевший капюшон полускрывает лицо, но клыкастая ухмылка угадывается даже сквозь тень.       — Прямо скажи, ты хоть раз был рад видеть меня в бою? — протягивает он, облизав губу, — Или ты каждый раз надеешься, что я сдохну первым?       Какузу не смотрит в ответ. Слушает тихие молитвы Конан, надеясь, что его боль утихнет.       — Каждый раз надеюсь, что ты хотя бы попадёшь по кому-нибудь.       — Ааа, то есть ты следишь за мной. Приятно, — хмыкает Хидан, поправляя свой тяжёлый металлический ошейник, — Я бы сказал, что это уже патология. Ты тоже промахиваешься немало, — он небрежно стряхивает с ткани, закрывающей ноги, подсохшую грязь, — Не поэтому ли?       Коротко выдохнув, Какузу не отвечает. Смотрит, как капля крови медленно стекает по его пальцу.       — Хотя, тебе же нравится, когда рядом кто-то невыносимый, — продолжает Хидан, — Чтобы можно было бесконечно злиться, находить повод сорваться, находить оправдание своей жестокости. Любишь такое?       — Я люблю, когда ты молчишь, — спокойно отвечает Какузу, но пальцы в кулак сжимает чуть сильнее, чем нужно. Повязка на боку тугая. Он не жалуется. Мельком бросает взгляд, радуется, что разминулись — Хидан уже отвернулся, блаженно пялясь в крохотное окошко дилижанса.       Кисаме дремлет рядом, привалившись к спинке деревянной лавки. Пёс у его ног поскуливает, мордой уткнувшись себе в лапы. Молчит — потому что стыдно, подвёл своего хозяина, не учуяв опасность вовремя.       — А ты как, собачий друг? — цедит Хидан, склонив голову, — Псину свою заменить не хочешь? Может, я вместо него — выть умею, кусать тоже, зато ничего не боюсь.       — Я не меняю тех, кто ко мне привязался, — хрипло отзывается Кисаме, не открывая глаз, — Даже если он промахнулся. Или обделался от страха. В отличие от некоторых, он не кидается на всё подряд без команды.       — Пф, — шумно фыркнув, Хидан откидывает голову назад, — Мне не нужны команды. Я сам знаю, кому пора выпустить кишки, — он бросает на Какузу мимолётный взгляд, — Вы все слабы, потому что только команды и ждёте…       Конан наконец поднимает голову. Лоб покрыт потом, глаза усталые, но ясные. Она обводит взглядом тесный дилижанс и хмурит брови.       — Если вы все не заткнётесь, я заставлю вас глотать свою кровь во имя Всевышнего и затолкаю вам псалмы в глотки.       Тишина. На пару секунд.       Хидан усмехается. Может, остальных и пугают угрозы монахини, но не его.       — Честное слово, — ворчит он, — жду не дождусь, когда вы все станете частью этого поганого пейзажа, — он нервно взмахивает рукой и опускает голову, — я отдам вас Смерти и она, наконец, простит меня.       Какузу долго смотрит на него. Не раздражённо, не презрительно, скорее будто с любопытством. В каком-то смысле ему жаль это чудовище — не упокоенный труп просто не может умереть снова, не может обрести покой, от того верно и злится.       — Ты сам себя бесишь, — замечает Какузу, — и никогда не затыкаешься, болтаешь и болтаешь, всё без толку. Но когда становится тихо, — он чуть наклоняется вперед и совсем не весело, скорее издевательски, улыбается, — мне тебя даже немного не хватает.       Хидан замирает на миг, задрав от удивления брови, а потом хмыкает и откидывается на спинку лавки.       — Вот теперь мне действительно стало страшно!       Скрип дилижанса, лязг металла, дыхание пса, и семь лиг дороги впереди. Снаружи полыхает город — огонь никогда не тухнет, монстры с оплавленной плотью рыщут по округе, издавая нечеловеческие звуки. Пламя гудит, в окна дилижанса залетают мелкие искры и нестерпимо воняет кипящей кровью и серой. Слетевший с катушек библиотекарь спалил всю округу, начав с книг, и проклял это место, обрекая на вечные мучения всех и каждого, кому не посчастливится ступить на эту землю.       Сейчас горящий город оставался позади. Лошади заметно прибавили скорости, почуяв свежесть от маячившего впереди леса, дилижанс затрясло. Какузу сильнее прижал руку к раненому боку и закрыл глаза.       Трактир встречает запахом жареного мяса, плесенью в стенах и пьяной руганью за стойкой. После Поградья — почти рай. Не смотря на вонь от конюшен и сортиров, здешний воздух в сотни раз свежее, чем копоть вечного пожарища.       Дилижанс поставлен на ремонт, лошадей в стойло ведёт псарь. Пёс понуро плетётся за ним.       Какузу сидит у окна один. Кажется, благодаря Конан ему стало гораздо лучше, по крайней мере кровь перестала сочиться сквозь повязки. На столе стоит кружка с каким-то бурым пойлом, которое местные гордо называют виски. До настоящего виски этой жиже, конечно, далеко, но со своим основным предназначением она прекрасно справляется. Крепкий алкоголь здорово расслабляет и помогает забыть все ужасы, которые каждый день встречаются на пути.       Конан снимает броню, двигается медленно и осторожно. Её рёбра туго затянуты бинтами, но она не жалуется, только просит у трактирщика кипятка и чистую ткань. Он смотрит на неё, как на святую, и почти сразу даёт всё нужное. Отдышавшись, Конан уходит в комнату. Лечит себя она всегда в одиночестве.       Хидан остаётся внизу, у стойки — он уже успел осушить одну кружку. Сидит в пол-оборота, пропитанное кровью тряпьё липнет к бедру, а обмотки ткани, бывшие когда-то рясой, на груди сползают, как всегда. Он не поправляет. Пусть смотрят, пусть боятся — его шрамы никогда не заживают до конца.       Кисаме приносит ему ещё кружку и садится рядом. Пёс ложится под лавкой, прикрывает глаза. Одно ухо дёргается, будто всё ещё не верит, что они в безопасности. Привык сохранять бдительность.       — Эти люди не доживут до следующей недели, — задумчиво говорит Хидан, не глядя.       — С чего ты взял? — Кисаме отхлёбывает из кружки и морщится, тут же закусывая куском чёрствого хлеба.       — Не чувствуешь смрад в воздухе? Гора сожрёт их так же, как и земли на много лиг отсюда.       — Боишься?       Хидан смеётся почти искренне.       — Боюсь быть живым. Вот это страшно.       Кисаме качает головой. Он не понимает, что Хидан такое. Когда-то он был религиозным фанатиком со склонностью к самобичеванию, но это не было чем-то необычным — количество религиозных сект здорово увеличилось во время чумы. Однажды Конан обмолвилась, что была с ним знакома во времена, когда омерзительное проклятье ещё не накрыло эти земли, но обсуждать это отказывалась. Они оба служили Богу, но она видела в нём Жизнь, а Хидан — Смерть, возможно именно поэтому теперь он больше похож на труп, чем на самого себя. Мертвецки бледная кожа, выцветшие глаза, впалое лицо и неспособность умереть — это странно даже для безвозвратно искорёженного порчей мира. Он обмолвился, что вернулся из мёртвых, но Кисаме в это не верит.       Они молчат. Хидан закидывает голову, залпом добивает кружку и вдруг поворачивается к стене, где у окна всё ещё сидит Какузу. С виду тот смотрит в окно, но на самом деле он следит за отражениями в нём.       — Эй, жадина, — громко зовёт Хидан, — ты ведь знаешь, что это всё бессмысленно, да? Дорога, Гора, мы и все наши жалкие старания.       Какузу не поворачивается.       — Бессмысленность чего-либо не мешает мне жить, — отвечает он, — А вот ты мешаешь. Регулярно.       Хидан усмехается как-то самодовольно.       — Но ты всегда смотришь на меня, когда я ухожу. Думаешь, я не замечаю?       Помедлив, Какузу поворачивается. Ответный взгляд ровный, почти усталый.       — Я всегда смотрю, когда что-то опасное движется в поля зрения.       — Опасное?.. — Хидан облизывает губы и щурится, — Скажи это ещё раз. Только подойди поближе.       Кисаме хмыкает и отставляет кружку на стойку.       — Пойду собаку выгуляю, — тихо говорит он и, щёлкнув пальцами, подзывает пса.       Хидан и Какузу остаются практически одни. В пустом углу трактира, где догорают свечи, а окна запотели от сырости, отсыпается старый трактирщик — он не слышит разговоров. Пока эти четверо здесь, ему бояться нечего, за это он всегда оставляет им бочонок виски и свежую закуску.       — Ты пьян, — говорит Какузу.       — Ты тоже.       Какузу встаёт, задев ногой стол. Подходит, берёт Хидана за ткань у шеи, чуть тянет на себя.       — Пошли спать.       — Вместе?       — Ты каждый раз это спрашиваешь.       Хидан хрипло смеётся, но Какузу шикает на него, чтобы не разбудил старика.       Они не говорят «до завтра», не желают друг другу спокойной ночи, знают, она такой не будет — обоим снятся кошмары. Молящаяся шепотом Конан слышит шаги в коридоре, разделяющиеся в разные стороны. Скрипят двери соседних комнат.       Завтра снова в путь, но хотя бы не в одиночку.              Смрадные земли оправдывают своё название — воняет гнилью, желчью, кровью и разложением. Собака Кисаме то и дело чешет лапами нос. На горизонте, виднеющимся в окне, маячит раздувшийся труп скотины, кишащий червями. Впереди — старый фонтан, обваленный и давно забытый, но вода в нём всё ещё есть — свежая и чистая. Конан требует остановиться, чтобы наполнить фляги, но со стороны полей доносится вой.       Ползущие, шипящие, с распухшими лицами, будто кожу натянули как мешок на кости — мутанты-несыти. У одного вместо руки — железный крюк для мяса. У другого — зубастая пасть вместо лица. Их четверо. И им плевать, кто перед ними, пока мясо тёплое.       — В сторону! — рявкает Кисаме, уворачиваясь, и увлекает за собой пса.       Конан за спиной читает заклинание. Свет в её ладонях едва пробивается сквозь зелёную жижу тумана. Её пальцы подрагивают от омерзения, она старается не смотреть на дёргающихся впереди тварей.       Какузу заряжает пистолет, прицеливается в изуродованную мутациями женщину позади. Он знает, в первую очередь убить нужно именно её — у неё в руках целое ведро смердящей, мутной жижи, которую она вот-вот выплеснет Конан в лицо.       Рядом раздаётся смех, Какузу отшатывается в сторону, сбивая прицел. Хидан смеётся громко и рвано, капюшон сполз ему на лицо, напрочь закрывая обзор.       — Посмотри на них! — сквозь смех говорит он, — Вон тот с крюком похож на тебя, Какузу! Такая же порезанная ПАСТЬ!       — Тебе голову опять задело? — бросает тот в ответ, снова поднимая руку с пистолетом.       — Голову, душу, внутренности — всё!       Он бросается вперёд, подставляясь под брошенный одним из мутантов мясницкий тесак, но он не чувствует боли. Только упоение. Первый удар мимо. Второй — в шею. Чужая вязкая кровь брызгает прямо ему в лицо. Он облизывает губы, дёргается, будто срывает с себя оковы.       Конан следит за ним взглядом, хоть и хочется отвернуться.       — Он скоро скатится в психоз, — предупреждает она.       — Ему это не грозит, — глухо отвечает Какузу, но пальцы на рукояти пистолета сжимаются.       Хидан сейчас сильнее всех их вместе взятых. Бьёт, как одержимый, не отступает, с каждой раной звереет. Когда его прямо под ребро поддевает ржавый крюк, он сперва смеётся, и только потом режет врага от паха до грудины. В глазах ни страха, ни мыслей. Только чистое бешенство. Экзальтация.       Какузу идёт вперёд, прикрывает Конан. Пёс Кисаме вгрызается в глотку последнему несытю, вырывая мышцы.       — Вы все мертвы, И ЭТО ПРЕКРАСНО! — вопит Хидан, вставая в полный рост. Руки в крови по локоть, лицо в ссадинах. Он дрожит, едва держась на ногах, ещё немного, и свалится прямо в груду надутых кишок, вывалившихся из пуза одного из чудовищ. Омерзительно.       Поле становится пустым. От свежей крови поднимается пар, смешиваясь с туманом. Вонь усиливается. Среди трупов стоит Хидан, глядя себе под ноги. На нём — кровь, и своя, и чужая. Улыбка медленно сходит с лица. Пальцы дёргаются.       Психоз неизбежно отступает. Судорожно вдохнув, словно очнулся от долгого сна, Хидан смотрит на стоящего рядом Какузу, будто видит впервые.       — Ты… всё ещё тут? — выдыхает он.       — Да.       Кисаме стоит у дилижанса, собака ведёт носом по ветру. Бой закончился, но нет гарантии, что запах свежих трупов не привлечёт больше тварей. Конан спешно наполняет фляги свежей водой. Им до Хидана нет дела, к тому же после психоза находиться с ним рядом даже опаснее, чем обычно. Никому не хочется попасть под горячую руку.       Но Какузу стоит рядом, глядя вдаль безграничных, высохших полей.       — В отличие от тебя, они знают, что не стоит действовать мне на нервы, — Хидан кивает в сторону дилижанса. Он намеренно вкладывает в свои слова угрозу, зная, что после экзальтации в нём не остаётся ни капли человеческого, только непримиримая жажда Смерти, в очередной раз ускользнувшей от него.       Какузу не боится, хотя признаёт, что стоило бы. Он подходит к Хидану, кладёт ладонь на его шею. Туда, где шипастый ошейник и сталь нагрелась от тела.       — Я хочу быть здесь, когда ты сломаешься, чтобы узнать, кем ты станешь после этого.       Хидан замирает, на миг даже прекратив дышать. Никакого выражения на лице, ни улыбки, ни злости, только дрожь — уже не от боя.       — Блядь, ненавижу… — шепчет он, чуть склоняя голову, — Ты хуже, чем все эти твари.       Какузу улыбается, но этого не видно за шарфом.       — Я знаю.              Конан сидит на коленях у алтаря надежды, осторожно водит ладонями над горящими свечами. Она молится — не вслух, не словами. Просто позволяет разуму насытиться светом. Плечи опущены, сердце размеренно стучит в тишине, напоминая, что оно всё ещё живое.       Сбоку садится Кисаме, гладит пса, который свернулся рядом с Конан, тихо посапывая.       — Он спит? — спрашивает она, не открывая глаз.       — Пёс? Или Хидан? В любом случае, да, спит. Извёлся весь.       Конан позволяет себе слегка улыбнуться.       — А ты?       — Стараюсь держаться, — Кисаме зарывается рукой в густую собачью шерсть, — только благодаря этому блохастому мешку и получается.       Конан проводит пальцем над пламенем свечей, словно гладит их.       — Хидан… сам себе враг. Он ищет Смерть, но не понимает, что зря зовёт её вместо того, чтобы назвать своё имя.       Помолчав, Кисаме хрипло усмехается.       — Красиво сказано. Ты когда-то читала стихи?       — Я когда-то читала молитвы. Почти то же самое.       Он кивает. Потом кидает взгляд в сторону лагеря. Там, у костра — Какузу. Он, конечно, не спит. Точит нож, считает патроны, прислушивается к ночной тишине. А чуть в стороне, откинувшись на сумки, спит Хидан.       — Ты ведь знаешь, кто он на самом деле? — тихо спрашивает Кисаме.       — В прошлой жизни он был безумцем, но смертным. Умерев, он стал гончей Смерти, воплощением её воли, но сорвался с цепи и не понимает этого. Ищет её, чтобы умереть, хотя она не сделает ему такого одолжения.       — Откуда ты всё это знаешь?       Конан прикрывает глаза, вздыхает и одними губами шепчет что-то, наверно, молитву.       — Я его убила.       Такие откровения принято принимать молча и Кисаме об этом знает. Он опускает голову, долго смотрит на едва подрагивающее пламя маленьких свечей у алтаря. В прошлом каждого из них есть поступки и пострашнее, скелеты давно не помещаются в шкафах. Кисаме не осуждает, и не сочувствует, просто принимает, легко кивнув.       — Как ты думаешь, — говорит он после долгого молчания, — он понимает, что его держит здесь?       — Хидан?       — Не, Какузу.       Конан прищуривается, будто видит ответ в сотнях огоньков свечей.       — Думаю… да. Но никогда не признается в этом, даже себе.       — Боится?       — Вряд ли. Просто… если он даст этому название — оно станет настоящим.       Они замолкают. Свечи потрескивают, шипит расплавленный воск. Над лагерем, среди густых крон старых деревьев, впервые показываются звёзды.              Первые лучи солнца едва пробиваются сквозь густой утренний туман. Свечи догорают, отбрасывая бледные отблески на алтарь, воздух недвижим.       Но всё уже не так.       Пёс первым поднимает голову. Осторожно рычит, хвост вниз, уши вверх. Кисаме мгновенно напрягается, вглядываясь в ряды деревьев. Нащупав оружие, он опускается на одно колено, касаясь плеча спящей поблизости Конан.       — Разбуди всех. Сейчас же.       Она не задаёт вопросов. Едва проморгавшись, она протягивает руку, толкая всё же задремавшего Какузу и бросает в Хидана мешок с травами.       — Мргх… чё?.. — дёрнувшись, Хидан часто моргает, тут же хватаясь за голову рукой.       Какузу уже на ногах, следит за взглядом собаки, сжимая в руке нож.       — Сколько? — шёпотом спрашивает он.       Кисаме вглядывается в тени деревьев, прислушивается. Собака поскуливает, дрожа от нетерпения.       — Пять. Может шесть. Подкрались со стороны болота.       — Отлично, — Хидан поднимается, даже не пытаясь скрываться, — У меня отвратное настроение.       — Не иди первым, — шепчет Конан.       — Я всегда иду первым.       Он не оставляет и шанса застать бандитов врасплох, но и их засада не удаётся. Поняв, что их замысел раскрыт, бандиты идут в наступление сразу с трёх сторон, по двое. В воздухе шипит стрела, втыкаясь в ствол дерева, щепки разлетаются в стороны. Кисаме свистит, пёс бросается на арбалетчика, пока тот заряжает следующую стрелу. Зубы впиваются в руку и дробят кости.       Хидан не смеётся, но свирепеет, практически рыча.       — На встречу Смерти, суки! — он бросается вперёд сразу на двоих здоровенных бандитов, вооружённых топорами.       — Опять начинается… — устало выдыхает Какузу, но всё равно идёт следом. Увернувшись от тяжёлого, размашистого удара, он делает выпад, целя по сухожилиям. Удар быстрый, едва уловимый. Громила грузно падает. Второй пятится назад, перехватывая топор в руках.       И вдруг — третий. Он успел подкрасться со спины, а Какузу не успевает среагировать. На секунду время замедляется, позволяя ему обдумать безвыходность своего положения. Он не сумеет увернуться от обоих, обстоятельства вынуждают сделать выбор. Пробившийся сквозь туман луч солнца бликует на лезвии топора, бьёт по глазам. Позади раздаётся сдавленный хрип, потом удар, ещё один, и тело падает на землю. Обернувшись, Какузу видит стоящего к нему спиной Хидана, а лезвие меча торчит у него из спины.       Какузу хватает его за предплечье, дёргая на себя. Секунду — просто смотрит на меч, вошедший ему в грудь по самую рукоять.       — Придурок.       — Может быть, но я от такого не сдохну. А ты?       Конан позади поднимает руку, ослепляя одного бандита светом. Кисаме тут же оказывается рядом, снося ему одним махом голову. Пёс, залитый кровью, всё ещё рычит. Все молчат, но понимают — это было опасно.       Наконец, всё затихает, только дыхание, всё ещё тяжёлое, возмущает воздух. Какузу наклоняется, упираясь руками в колени, видит, как из носа капает кровь. Никто не достал до него в этом бою, это просто нервы, или расшатанное в хлам здоровье. От шарфа разит кровью, успел пропитаться. Какузу, поморщившись, стягивает его с лица, тут же ощущая, как прохладный воздух щиплет кожу.       Хидан выдыхает. Отходит. Смотрит с пренебрежением, будто прилип взглядом.       Кисаме оттирает от крови собаку, проверяет, нет ли на грязной шкуре ран. Присев рядом, Конан достаёт из сумки бинты и травы, из её рта вырываются облачка пара от частого дыхания. Она бросает взгляд в сторону алтаря — часть свечей уже потухла. Надо зажечь новые перед уходом.              Колёса скрипят, снаружи бьётся о раму дилижанса стальная клетка с трофейным детёнышем космического чудовища. Дорога петляет меж скал и гнилых деревьев, солнечный свет совсем не пробивается сквозь густоту проклятого леса.       Они снова в пути, снова трактир на горизонте. Дилижанс мотается из стороны в сторону, как старый пьяница на ветру. Конан читает про себя, пальцами водит по чёткам, испачканным в крови. Кисаме дремлет, как умеет — вполглаза, с рукой на шее у пса, что урчит что-то сквозь сон.       У задней стенки, на своём привычном месте, Хидан и Какузу друг напротив друга. Хидан растянулся, как всегда, небрежно. Одна нога на лавке, другая упирается в противоположную стенку. Капюшон сполз на глаза, ошейник царапает шипами доски дилижанса. Свежая рана от меча на груди ещё не затянулась и понемногу кровит.       — Я не понимаю, — говорит Хидан, глядя в потолок, — Почему мы всегда едем туда, где нас хотят убить.       — Потому что там мы нужнее, — бросает Какузу.       — Ну да. Кому-то же надо умирать за идею, пока другие пьют настойки и жрут мясные рагу в трактирах.       — Мы ещё не умерли.       Хидан фыркает: — Потому что я не могу умереть. И прикрываю вас, смертных неудачников.       — Прикрываешь? — Какузу удивлённо поднимает брови и усмехается, — Ты даже не смотришь, что делаешь.       — Хорошо, тогда в следующий раз я не прикрою тебе спину. Пусть это, — Хидан указывает на рану в груди, — тебя убьёт.       Кисаме всхрапывает, приоткрывает глаза и сонно осматривается.       — Опять ваша болтовня. Дайте поспать хоть одну лигу.       Молчание длится недолго. Колёса переезжают кость на дороге — слышится характерный хруст, от которого каждый раз пробегают мурашки по коже.       — Ты же знал, с кем сел в дилижанс, — запоздало отзывается Хидан, — Пора было привыкнуть к «болтовне».       — Да пошёл ты, — кряхча бурчит Кисаме, поднимая воротник куртки, — если в трактире не будет жаркого, я тебя сожру, хоть пиздеть больше не будешь.       — А у него мясо жёсткое, — замечает Какузу, — Слишком много злости.       Конан качает головой, не вмешивается, но в уголке её губ появляется улыбка.              Трактир шумит. Гуляют в углу какие-то местные — пьют, как будто завтра не наступит, что, в целом, для них не исключено. Пёс спит у камина, Кисаме где-то у стойки, обсуждает с трактирщиком последние новости и уплетает вторую порцию желанного жаркого. Посидев с ним немного, Конан тихо прощается уходит наверх первой, оставив на стойке маленький пузырёк с настойкой для снов без сновидений. Кисаме попросил.       Какузу сидит у дальнего столика, как всегда, лицом к выходу. Перед ним полупустая кружка и мешочек с монетами. Трактирный медик щедро заплатил за целую железу одного из мутантов.       Свечи колышутся от движения воздуха, мелькает тень. Хидан подходит молча и садится напротив. Разваливается на лавке с привычным непочтением к личному пространству и дистанции, вытягивает под столом ноги, устраивая их на коленях Какузу. Бледные глаза блестят от огня и, может быть, от количества выпитого.       — Думаешь, если сидеть в углу, то никто не докопается? — издевательски тянет он.       — Думаю, если сидеть в углу, то докопаются только те, кто действительно хочет.       Хидан медленно, широко улыбается, расслабленно отклоняясь назад.       — Слишком ты высокого о себе мнения. Ничего мне от тебя не надо.       Хмыкнув, Какузу отпивает из кружки и опускает взгляд. Из-под стола виднеются хидановы ноги, наглым образом лежащие у Какузу на бёдрах. Бледные, босые ступни даже в грязи и крови кажутся чересчур изящными для такого чудовища. Ладонь касается лодыжки, проводит по стопе к пальцам — кожа практически ледяная.       — Бля, прекрати. Щекотно, — Хидан слегка хихикает и это настолько чужеродный звук, что Какузу с удивлением смотрит на него, как на что-то до сих пор невиданное.       Какое-то время они сидят молча. Какузу допивает своё пиво, ещё раз пересчитывает монеты и убирает мешочек за пазуху плотной куртки. Одна из свечей у окна тухнет, от фитиля тянется волнами струйка дыма. В трактире уже не так шумно, многие разошлись по комнатам, Кисаме дремлет в истёртом кресле у камина.       — Так что будет, если я скажу, чего хочу? — вдруг спрашивает Хидан, глядя в мутное окно.       Какузу поднимает взгляд.       — Тогда я спрошу — чего именно?       — Тебя.       — Ты пьян?       — Сегодня нет.       Подумав немного, Какузу медленно поднимается из-за стола. Подходит с его стороны. Наклоняется. Лицом к лицу, слишком близко.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, Хидан. Я не тот, с кем спят ради тепла.       — Отлично, — шепчет Хидан в ответ, — Я всё равно не смогу согреться.       Какузу не двигается, только смотрит прямо в глаза, сам не зная, что хочет в них увидеть. Подняв руку, он кладёт ладонь Хидану на шею — легко, не требовательно и наклоняется ещё ближе.       Шепчет на ухо: — Тогда поднимайся.              Комната на втором этаже — тёмная, тесная, пахнет старыми досками и воском от свечей. Окно чуть приоткрыто, ветер шевелит занавеску, скрипит ставнями. Дверь захлопывается от сквозняка у Какузу за спиной. Он задвигает засов.       Хидан снимает капюшон, разматывает узлы ткани на животе, расстёгивает ошейник, бросая его на пол — тот падает с металлическим грохотом. За спиной тишина.       — Передумал? — бросает он через плечо.       — Нет.       Какузу подходит, не касается сразу. Смотрит. Шрамы, рубцы, багровеющие синяки на спине, мертвецки бледная кожа. Потом медленно касается плеча. Хидан вздрагивает, но не двигается с места, сбрасывая с бёдер намотанную импровизированной одеждой ткань.       — Я не умею быть мягким, — говорит Какузу.       — И не нужно.       Какузу кивает, проведя кончиками пальцев по пояснице. Хидан оборачивается. Глаза у него почему-то яркие. В них что-то дрожит — не страх, не возбуждение. Голая честность. Он подаётся вперёд первым, прижимается телом, глубоко вдыхает, ловит едва заметные запахи — порох, старый мех на воротнике куртки, лаванда, которой пропитан шарф.       Они слышат, как бьются друг у друга сердца. Какузу удивляется, что у Хидана оно вообще бьётся.       Свет от свечи скользит по коже, дыхание перемешивается, а тишина между ними говорит больше, чем все сказанные слова. Никакой спешки, никакой боли — Какузу зачем-то осторожничает, словно держит в руках что-то хрупкое. Обманчивое впечатление, созданное внешностью: сейчас даже поверить трудно, что Хидан способен рвать на части плоть голыми руками. Сейчас его руки хватаются за Какузу, как за что-то спасительное, пальцы касаются кожи невесомо, каждый раз посылая мурашки от холода.       Это можно было бы принять за бредовый сон, один из многих, но обострённые чувства зашкаливают до дрожи.       Хидан засыпает первым. Какузу часто дышит, глядя в потолок, водит ладонью по холодной спине. Чувствует пальцами каждый шрам, проводит по ним, как по линиям на карте. Ему кажется, что в какой-то момент кожа Хидана всё-таки потеплела, совсем ненадолго. Или ему просто хочется так думать.              Солнце ещё не поднялось. Комната всё такая же: тень от ставен на полу, свеча давно догорела, прохлада ночного ветра всё ещё держится в воздухе. Хидан лежит на боку, уткнувшись в подушку. Какузу сидит рядом, натягивает рубашку, поправляет на ремне ножны кинжала — движения привычные, но пальцы дрожат чуть больше, чем обычно.       Он тихо встаёт, проходит мимо, останавливается у двери, оглядывается через плечо. Хидан открывает один глаз, будто только этого момента и ждал.       — Уже уходим?       — Да.       — Куда теперь?       — В подземелье.       Хидан вымученно стонет, пряча лицо в подушку.       — Блядские вепри, ненавижу…       Какузу мысленно соглашается, но выбора нет. Подземелье — самый опасный путь, карт нет, а мутировавшие вепри грозные противники, доставляющие множество проблем. Темнота подземных коридоров — их стихия.       Хидан вздыхает и садится. Потягивается, выгибая спину. На его плечах, бёдрах и шее — следы прошедшей ночи.       Он смотрит в окно. Потом — на Какузу.       — Скажешь что-нибудь? Ну, такое. Напоследок.       Какузу подходит ближе, останавливаясь напротив. Он всё ещё не понимает, как это произошло — Хидан всегда вызывал только ненависть и омерзение: бесконечно сумасшедший фанатик, импульсивный, неуправляемый. Его компания давалась Какузу в тягость, только взвинчивая и без того шаткие нервы, каждый поход грозил обернуться катастрофой исключительно из-за Хидана и его психозов, от которых он даже не пытался уберечься.       Всё работало против него, даже он сам. Ошибка мироздания, рождённая проклятьем Горы. И всё-таки… оказалось, что ради Какузу он умел быть человеком.       Чуть наклонившись, Какузу улавливает поплывший хиданов взгляд и приторно улыбается:       — Надеюсь, в этот раз ты не будешь промахиваться по двухметровому Королевскому вепрю.       — Бля, — отшатывается Хидан, падая на кровать, — умеешь ты сказать гадость и обосрать такой момент!       Но он всё равно начинает смеяться. Пусть смеётся, впереди долгая дорога.