Диалоги

      Какузу, погрязнув в глубокой задумчивости, наблюдал, как поднимается над чашкой чая пар, распространяя по столовой пряный травяной аромат. В такие дни даже он с трудом находил себе занятие — Пейн отдал распоряжение на «затишье», как он это называл. В критической близости к границам Амегакуре сильно активизировались патрули других деревень, и не было сомнений — они ищут Акацки и устраивают засады, что довольно-таки наивно с их стороны, но все же… незаметно мимо них не проскочишь. Амегакуре погрузилась в анабиоз, заглохла всякая жизнь, жители прекрасно знали, что происходит, и неизменно следовали приказам — никто не выходил из деревни и никто не мог зайти.       Непрекращающийся дождь был единственным, что привносило хоть какое-то движение в окружающий пейзаж. Монотонный звук словно зацикливался, капли барабанили по металлическим поверхностям повторяющийся ритм, вода стекала по желобам. Пейн часами медитировал на вершине своей башни, для него такое времяпрепровождение не было чем-то новым. Он видел всё вокруг, следил за каждым движением и, возможно, даже снисходительно насмехался над попытками отрядов вражеских шиноби пробраться в Амегакуре. Никто не сделает и шага без его ведома.       Какузу и Хидану не повезло здесь оказаться именно в этот проклятый день. Если бы они вернулись всего на день раньше, если бы Какузу не соблазнился поохотиться на беглеца за пять миллионов, они остались бы снаружи. Всё было бы гораздо проще.       На территории Амегакуре кровопролитие запрещено, все это знали.       Хидан, которому предстояло провести здесь не меньше трёх дней, пытался спорить, но Пейн был непреклонен. Жизнь каждого жителя важна и ценна — так он говорил и ясно дал понять, что, если Хидан попытается принести кого-то в жертву, он непременно об этом узнает, и наказание не заставит себя ждать. Трудно представить, что именно он сделал бы с бессмертным жрецом, но Хидан не хотел проверять. Он понимал, что Пейн без труда найдет его слабые места, ведь они всё-таки были.       На памяти Какузу это второе «затишье», в которое им не посчастливилось попасть. Как это было в первый раз, он помнил прекрасно, хотя лучше бы забыл. Его одолевала скука, но проблема была не в нём — Хидану было гораздо хуже. Похоже, его трёп о необходимости жертв всё-таки оказался правдой, и с ним что-то происходило, хотя Какузу не знает точно, что именно. В течение тех четырёх дней Хидана не было видно, а когда изоляция была снята, он появился — и смотреть на него было страшно. Его привычная бледность сменилась мертвецкой серостью, белки глаз были покрасневшими, сухие губы до крови потрескались, а от ногтей живого места не осталось, будто он голыми руками пытался крошить стены. Какузу не задавал вопросов, да и Хидан ни слова не сказал, пока не пустил кровь первому же попавшемуся на пути человеку.       Надо полагать, в этот раз будет тоже самое.       Первый день «затишья» клонился к вечеру, Какузу закончил с счётной книгой, перебрал отчёты, пересчитал средства организации и теперь сидел в столовой, намереваясь почитать и попить чаю. Чем был занят Хидан, его слабо волновало, но первое время из его комнаты доносился нервный бубнёж и скрежет косы, вероятно, какое-то время он ее чистил и точил. Последние пару часов стояла тишина.       Стемнело незаметно, капли дождя мерцали в слабом свете перед окном, но вся деревня полностью скрылась во тьме и густом тумане. Глаза слипались, Какузу отставил пустую чашку и закрыл книгу. Тишина, неестественно идеальная, давила на мозги и даже Какузу начал испытывать раздражение — ему не хватало хоть каких-то посторонних шумов, кроме уныло моросящего дождя.       Едва он собрался встать, в коридоре громко хлопнула дверь, раздался какой-то непонятный грохот, смешанный с мерзким скрежетом и всё снова затихло. Какузу ждал, что последует что-то ещё, возможно, в дверном проёме появится Хидан, но ничего не происходило. Гнетущая тишина вернулась в полном объёме. Вздохнув, Какузу вышел из столовой и первое, что увидел, выйдя в коридор, была черная хиданова пика, торчащая из приоткрытой двери его комнаты. Источник звука стал понятен. Мотив вызывал вопросы. Проходя мимо, Какузу остановился рассмотреть необычную инсталляцию — пика пробила дверь насквозь, дерево пошло трещинами и кое-где откололось. Присутствия Хидана не ощущалось. Какузу пожал плечами, и отправился спать.              Утром пика всё так же торчала из двери, тишина действовала на нервы, а дождь безостановочно лил. Какузу бесцельно прошелся по убежищу, не встретив ни одной живой души и с досадой отметил, что даже чертов Дейдара со своей болтовней сейчас не помешал бы. Хоть какой-то привычный фоновый шум.       Какузу пересёк коридор, остановился у входной двери, вслушался. Тишина, нарушаемая лишь вязким шелестом дождя, раздражала. На удивление омерзительное ощущение, Какузу не встречался с ним уже очень давно — скука — непозволительная роскошь, по крайней мере, он так думал, потому что обычно на нее не было времени. Сейчас он с неохотой вспоминал, каково это.       Он машинально поправил маску, шагнул обратно в коридор и остановился перед дверью с торчащей пикой. Отчего-то смотреть на это было… неприятно. Какузу не любил, когда привычное начинает меняться, он слишком консервативен и, как говорит Хидан, упрям по отношению ко всему новому. Он долго привыкает, но, если привык — это навсегда. Хидан никогда не бывал тихим, к этому Какузу привык. Тишина, немая эмоция, оставленная здесь в этой двери, отсутствие — всё это неправильно.       Какузу прошёл дальше. Обошёл жилой этаж. Заглянул в оружейную — аккуратные стойки, блеск стальных лезвий, порядок, и ни единого следа того, что кто-то здесь был. Он слонялся по убежищу, как призрак, не способный за что-то зацепиться. Книга не прельщала, чай надоел. Эта чертова скука — сначала тягучая, потом навязчивая — начала переходить в нечто, что Какузу с досадой распознал как тревогу. Не от скуки он шляется по комнатам, он не выдумывает себе занятие, нет. Он ищет.       Единственное место, где он еще не проверил — подземный тренировочный зал. Какузу никогда там не был, для его техник зал тесноват, к тому же ему нет нужды тренироваться, он уже не откроет в себе ничего нового. Медленно спускаясь по каменным ступенькам, Какузу, наконец, начинает ощущать что-то помимо мерзкой, обезличенной тишины — эхо доносит какие-то шорохи, которые, впрочем, могут оказаться шуршащими по углам крысами.       Лёгкий запах металла и чакровой пыли, зал окружен защитными печатями, от которых слегка фонит. Ступив на бетонный пол, Какузу осматривается. Скудный свет пробивается через вентиляционную решетку в середине серого потолка, и на первый взгляд здесь никого нет. А еще здесь нет шума дождя.       — Хидан?       Какое-то время ответа нет, но Какузу чувствует, что он здесь не один и это ощущение никогда не обманывает.       — Уходи.       Голос доносится от противоположной стены, Какузу прищуривается, различая в густой темноте силуэт на полу. Стоит пересечь половину зала, как освещение выравнивается и свет из вентиляции больше не мешает различать тени.       Хидан лежал на боку, вытянув одну руку к стене. Он царапал ее ногтями, борозды алели на светлой поверхности, по старой краске тянулись трещины. Сиплое дыхание неровно колебало тишину, взгляд не выражал абсолютно ничего. Странное зрелище. Какузу рассматривает напарника как что-то новое, совершенно чуждое и неуместное, отмечая, что ему совсем не нравится то, что он видит.              Живот сводит судорогой — Хидан сгибается пополам, упирается лбом в холодную стену, пока не отпустит, кусает губы до крови. Пальцы дрожат, и он отдёргивает руку, закрывая глаза и сжимая до боли зубы. Хотелось бы не замечать, как пристально смотрит на него Какузу, не чувствовать колебания его чакры и не ощущать присутствия, но не получается. Не получается и терпеть — сдавленный вой поднимается по горлу и Хидан не узнает свой голос.       Он не знает, что говорить. Как ответить, когда Какузу задаст вопрос — а он ведь обязательно его задаст, он не сможет удержаться от комментариев. Едких, язвительных, унизительных комментариев. Находиться здесь, в своем личном мучении и в одиночестве Хидана вполне устраивало, в конце концов, это его ноша и ничья больше. Пытаться считать секунды, представлять, утро уже или еще ночь и терпеть заслуженную боль — все это он испытывает не в первый раз, и знает, как себя вести, но от взгляда Какузу почему-то становится стыдно. «Слабый» — наверно, думает Какузу.       Хидан сжимает зубы, едва справившись с желанием откусить себе язык. Джашин мучает его каждый раз, когда требует жертву, и ему нет дела до обстоятельств, ему плевать на Пейна и на отсутствие выбора. Хидан гордится своей верой, гордится жестокостью и честностью своего Бога, но сейчас ему просто больно. Недостойный жрец бесправен и его долг смиренно терпеть Божий гнев.       — Насколько всё плохо? — спрашивает Какузу.       Всхлипнув от возмущения и отчаяния, Хидан кое-как поворачивается, чтобы взглянуть на него. Непонятно, что именно он хочет увидеть, за слоями тряпья лица не видно, но он замечает глаза, слегка мерцающие в темноте, словно кошачьи и они, вопреки ожиданиям, не выражают привычной надменности. Какузу выглядит… обеспокоенным?       — А ты бля… как думаешь, — с трудом цедит сквозь зубы Хидан и бессильно роняет голову на пол. Каждое движение отдается болью, мышцы шеи так натянуты, будто вот-вот порвутся. Он закрывает глаза, но от этого становится только хуже — перед внутренним взором проступают алые круги, нити, очертания, которые его Бог показывает всякий раз, когда ждет крови.       Тихие шаги не создают эха, по полу шуршит ткань. Ощущения начинают путаться между собой — Хидан чувствует, как бедра касается острый коготь и начинает медленно вести по коже до колена, прорезая кожу достаточно глубоко, чтобы рана тут же наполнилась густой кровью. В реальности нет когтистой лапы, но боль, безапелляционно настоящая, есть, и она не приносит радости, как при ритуалах, потому что она — наказание.       — Дыши глубже, — голос Какузу раздается совсем близко, кажется, он действительно сел на пол у Хидана за спиной. От него исходит тепло и сдержанное биение густой чакры, резонирующей с его сердцами.       Решив возмутиться в ответ, Хидан вдруг понимает, что дышит часто и поверхностно, словно ему не хватает воздуха. Хотя, что ж, так оно и есть. Сдержав очередной болезненный стон, он делает глубокий вдох, чувствуя, как рёбра с усилием расширяются, словно стянутые тугими ремнями. Тело пробивает крупной дрожью, Хидан медленно выдыхает, горло тут же начинает саднить и на языке появляется привкус крови. Пульс учащается, дыхание снова становится частым, будто организм вовсе не слушается хозяина.       — Хидан, глубокий вдох.       Рука мягко ложится на плечо и это прикосновение так сильно отличается от всего, что испытывало тело последние часы, что Хидан тут же съеживается, закрывая руками лицо и подтягивая колени к груди. Боль никуда не делась, конечно, но, кажется, она затаилась, словно в недоумении, ожидая, что будет дальше. Отдышавшись, Хидан все-таки сосредотачивается и вдыхает, задерживая дыхание. Какузу мягко постукивает пальцем по его плечу, отсчитывая 4 секунды. В этот раз выдохнуть получается спокойно и тихо, даже горло не сводит.       — Так и дыши, — голос у Какузу серьезный, но теперь в нем чувствуется какая-то несвойственная ему мягкость, — Зачем ты сюда забился?       — Здесь… тихо, — Хидан старается дышать размеренно и слова даются ему с трудом, — и темно.       — Наверху тоже тихо.       — Там дождь.       Слышно, что Какузу вздыхает. Наверняка еще и глаза закатывает, Хидан не видит.       — Так а чего ты приперся, — спрашивает он, чувствуя, что тишина начинает его душить.       — Стало интересно, где тебя носит.       — В прошлый раз тебя это не интересовало.       Хмыкнув, Какузу кивает сам себе. Верно, в тот раз он видел только последствия, но не придал этому большого значения. Возможно, потому что тогда он еще к Хидану не привык в достаточной мере, чтобы замечать, когда ему по-настоящему паршиво.       — В прошлый раз я не понимал, насколько это серьёзно, — спокойно отвечает Какузу, — Думал, ты просто драматизируешь. Ты склонен к этому.       — Я не драматизирую, — раздражённо шипит Хидан. Судорогой вдруг сводит руки, он стискивает зубы, бьётся лбом о колени и дыхание опять сбивается. Рука на плече сжимает его чуть сильнее — не больно, но ощутимо, словно возвращая к реальности.       — Дыши, — напоминает Какузу.       Хидан, чертыхаясь, пытается подчиниться. Воздух будто прорезает горло изнутри, руки не хотят слушаться, но он все равно старается задержать дыхание, выровнять его. Он молчит и втягивает носом воздух, закусив губы до крови. Наконец, к пальцам возвращается чувствительность, боль понемногу отступает.       — Ты… — говорит Хидан сразу, стоит почувствовать облегчение, — не обязан здесь торчать.       — Знаю, — лениво отвечает Какузу.       — Можешь уйти.       — Могу.       — Так чего не уходишь?       Хидан чувствует, как на миг чакра Какузу вокруг встрепенулась и загустела. Где-то глухо щёлкает защитная печать, недовольно реагируя на колебания чакры, но быстро успокаивается.       — Потому что, — медленно говорит Какузу, словно подбирая слова, — мне не нравится, когда мои ресурсы выходят из строя.       Фыркнув, Хидан прижимается щекой к холодному пыльному полу, чувствуя на нём подсохшую, липкую кровь. Подняв дрожащую руку, он касается лица, понимая, что из носа течёт. От бессилия хочется выть.       — Я, значит, ресурс.       — Дорогой, между прочим, — невозмутимо продолжает Какузу, — Шумный и проблемный, но окупаемый.       Какузу чуть сдвигает руку, большим пальцем проводит по плечу — движение настолько лёгкое, что можно было бы списать на случайность.       — Потому что, — продолжает он, — если ты окончательно поедешь головой, Пейну придётся искать мне нового напарника. Сам знаешь, что он не найдет второго бессмертного.       — Не можешь, бля, просто сказать, что тебе не всё равно, да? — Хидан даже пытается рассмеяться, но смех быстро сменяется хрипом и коротким болезненным вскриком, потому что кажется, будто кто-то воткнул ему нож под рёбра.       — Такие слова предполагают эмоциональную вовлечённость, — ровно отвечает Какузу, словно и не обращая внимания, что Хидана снова крутит от боли, — я предпочитаю стабильность.       Хидан какое-то время молчит, пока тело сотрясает дрожью. Он прижимает к груди руки, впиваясь в кожу переломанными ногтями.       — Да уж, — он криво усмехается, — стабильность — это, конечно, про меня.       — Сейчас как раз нет, — парирует Какузу, — Поэтому я здесь.       Интересно, как Джашин к этому относится? Считает ли он, что жрец обязан нести свое наказание в одиночку? Не бесит ли его присутствие Какузу и его, хоть и странные, но попытки помочь? С опаской Хидан думает, что поплатится за это в дальнейшем, потому что Джашин слишком непредсказуем и жесток, но отказываться от помощи сейчас совсем не хочется.       — Помоги сесть, — Хидан поднимает руку с таким трудом, будто она весит не меньше тонны. Повернувшись, он, наконец, видит над собой Какузу, устало глядящего на него в ответ. На нём нет маски, но в этом мраке все равно трудно разглядеть выражение его лица.       Главное, что его руки сильные и теплые, и они с легкостью поднимают ослабшее тело, помогая кое-как сесть у стены. Холодная стена приятна стёсанной о шершавый пол спине. Хидан протяжно выдыхает, бессильно роняя руки на бёдра и наклоняет голову. Кровь из носа слабо капает вниз.       — А в тот раз, — Хидан морщится, облизывая губы, — Что ты подумал? Я видел, ты точно заметил, как я выглядел.       Какузу садится рядом и ненадолго задумывается.       — Я подумал, — наконец говорит он, — что это очередная чушь твоей религии. У тебя не было возможности провести ритуал, так что я сделал вывод, что есть еще какой-то способ, которым ты меняешь боль на внимание своего божка.       — А сейчас что думаешь?       — Сейчас я вижу, что обмен неравноценный.       Почему-то эти слова цепляют Хидана сильнее, чем должны. В моменте он даже чувствует, что Какузу прав, а Джашин несправедлив, но спешно отметает эту мысль.       — В любом случае, у меня нет выбора, — говорит он, утирая кровь под носом ладонью.       — Тебе он и не нужен, — Какузу кивает, — Твой фанатизм — одна из немногих постоянных величин в этой вселенной.       — Говоришь так, будто это что-то хорошее.       — Постоянство лучше хаоса. К тому же, я привык иметь дело с постоянными.       Отчаянно хочется рассмеяться, настолько нереалистично все происходящее. Хидан начинает подозревать, что это просто бред, агония, порождающая какие-то галлюцинации, это и то больше похоже на правду. Очередной вздох вдруг получается судорожным, сердце выдает два сильных удара подряд и сжимается — Хидан тут же сгибается вперед. Жгучая боль растекается по груди и рукам, словно сжирая изнутри.       На плечи ложатся руки, которые с силой тянут к себе. Становится тепло, чужая чакра обволакивает мягко, словно пуховое одеяло. Пальцы Какузу кажутся горячими, но на самом деле это температура хиданова тела сейчас немногим выше, чем у трупа.       Кажется, боль отступает. Сердце словно через мясорубку провернули, оно сбивчиво и часто бьется, но понемногу становится легче. Очередной приступ сходит на нет, в голове проясняется.       — Слушай… — Хидан шмыгает носом и кривится от ощущения подсохшей в ноздрях крови.       — Мм?       — Если я начну просить тебя уйти… не уходи.       Какузу поворачивает голову, теперь его дыхание чувствуется на виске.       — Ладно.       — Я серьёзно, — хрипло шепчет Хидан, — В такие моменты кажется, что станет легче, если останусь один. Это неправда, но… я плохо соображаю.       — Как и всегда.       Звучит совсем не обидно, как ни странно. И сидеть удобно, даже спина совсем не болит. Какузу чуть сдвигает руки ниже, обнимая крепче, опускает голову и глубоко, едва слышно вздыхает. От него исходит какое-то ровное, незыблемое спокойствие, кажется, будто он — якорь, или маяк, на него можно ориентироваться и никогда не потеряешься. Хидан знает, что даже Какузу не способен совладать с карой, которую посылает Джашин, но даже так… становится легче, когда он рядом. Пригревшись, Хидан даже будто засыпает на какое-то время — сознание плавно ускользает от него, ощущения, мысли, все пропадает, выравнивается дыхание и проходит дрожь в руках. Разум дрейфует по безбрежной пустоте, спокойной и мирной, но ему мерещатся темные, блестящие глаза, следящие за каждым его шагом. Сон это, или глубокое забытие, не разберешь, но ощущение тяжелого взгляда слишком реальное. Тревога нарастает, заставляя пустоту идти волнами, эхом отбивается стук сердца, и черные руки смыкаются на голове, вонзая острые когти в виски.       Хидан не сразу понимает, что крик, который он слышит, издаёт он сам. Собственные руки держатся за голову, сжимая ее так, словно хотят расколоть череп в труху. От боли не получается открыть глаза, в переносицу словно воткнули раскалённый гвоздь. Его трясет, хочется влететь головой в стену, лишь бы прекратило болеть.       — Дыши, Хидан, — голос Какузу с трудом удается разобрать сквозь собственные завывания, — я здесь, я не уйду, ты слышишь меня?       Это всё ненастоящее, этого не может быть. Воздух застревает в горле, лёгкие сокращаются судорожно и сжимаются, словно их сдавило рёбрами. От боли некуда деться, она везде, каждый нерв, каждый сосуд, каждая мышца — все напряжено и раскалено до бела. Холодом сковывает движения, пальцы невозможно разжать, слишком сильный спазм, чувства сходят с ума все разом и непонятно, где верх, а где низ.       Лица касаются горячие руки, прикосновение обжигает, как лёд. Тело бросает в жар, волосы липнут к шее. К губам вдруг прижимаются чужие губы, поток воздуха заставляет сделать вдох. Кровь шумит в ушах, перед глазами суетятся черные точки.              — Я подсчитал, — спокойный голос Какузу доносится словно из-под толстого слоя подушек, — что ущерб от твоего полного психического распада будет выше, чем от нескольких дней, проведённых в этом зале, — он вздыхает, — К тому же наверху скучно.       Ощущение собственного тела приходит постепенно. Сначала Хидан чувствует ноги — покалывание, мурашки, легкая боль в коленях. Животу тепло, вокруг него сомкнулись руки. На плечах тяжесть плаща, под плащом тепло. Шевелиться страшно, но Хидан все-таки поворачивает голову, чувствуя, как шея отзывается слабой, ноющей болью. Лицо Какузу прямо напротив, совсем рядом, и зеленые глаза смотрят в ответ с беспокойством и, кажется, любопытством.       — Что это было? — спрашивает Хидан едва ворочающимся языком.       — Что именно? Ты несколько раз приходил в себя, иногда нёс какую-то ахинею, чуть не отгрыз себе язык.       Во рту отвратительный привкус крови, яркий донельзя. Тут же начинает мутить.       — Ты меня обнимаешь?       — Я тебя держу.       Мысли жутко заторможенные, Хидан кивает, опуская взгляд. Он с осторожностью прислушивается к себе, но не чувствует новых очагов боли, только отголоски старых. Запястья все еще жжет, будто кто-то их резал, лёгкие при каждом вдохе покалывает, но все это ничто по сравнению с тем, что удалось перетерпеть.              Снаружи доносится протяжный, стонущий звук, словно пение кита — «затишье» кончилось. Хидан протяжно выдыхает Какузу в шею, не способный найти в себе силы разомкнуть руки. Он бы просидел так целую вечность, но, очевидно, пора возвращаться.       — Сможешь встать? — спрашивает Какузу, невесомо проводя руками по напряженной, саднящей спине.       — Помоги, — приглушенно отзывается Хидан.       Ему кажется, будто он ничего не весит, так легко Какузу его поднимает. Ноги предательски подкашиваются от слабости, Хидана шатает и равновесие подводит, но Какузу снова ловит его и отходит к стене, позволяя на себя завалиться. Какое-то время они так и стоят — Хидан тяжело дышит, Какузу держит его, обхватив руками, и аккуратно гладит шершавые ссадины вдоль позвоночника. Ощущение приятное, но даже оно оставляет послевкусие на коже, словно по ней только что провели тонким лезвием. Боль не сильная, но она все еще здесь, будто позволяет передохнуть, но определенно намереваясь вернуться.       — Не понимаю, как ты пережил это в одиночку в тот раз, — задумчиво говорит Какузу.       — Одному Джашину известно.       — Надеюсь, ему известно, что так мучать единственного жреца — так себе благодарность за службу.       — Я передам ему твоё ценное замечание, — Хидан слегка морщится от общего телесного недомогания, — Сколько времени прошло?       — Два дня, сейчас третий. Пошли.       — Нет, погоди, — чуть опустив руки, Хидан смотрит перед собой, пытаясь определить свое состояние. Джашин не отступится, пока не поймет, что жрец, наконец, взял в руки оружие и движется к цели, но сейчас он, кажется, позволяет собраться с силами для этого.       Ноги все еще плохо слушаются, будто все кости переломаны и только-только начали срастаться. Хидан делает осторожный шаг в сторону, кривится, рефлекторно сжимая руки у Какузу на плечах и вдруг земля уходит из-под ног, головокружение заставляет закрыть глаза. Он ожидает, что сейчас затылок с размаху встретится с бетонным полом, но ничего не происходит. Пространство почему-то приходит в движение, слышатся шаги. Вздохнув, Хидан с опаской открывает глаза и видит лестницу, а наверху приглушенный свет.       — Слышь, это как-то… ненормально, — говорит он, осознавая, что Какузу тащит его на руках и неизбежно смущаясь от своего уязвимого положения.       — Нет времени ждать, пока ты научишься ходить.       Свет в убежище совсем не яркий, солнце не пробивается сквозь бесконечно густые серые облака, но Хидан все равно щурится с непривычки и глаза начинают слезиться. Шум дождя, скрип металлических желобов от порывов ветра, прохладный сквозняк — все это заставляет чувства обостриться до предела, тело тут же сотрясает дрожью. Хидан закрывает глаза, мышцы начинает ломить, он перестает ориентироваться в пространстве и обращать внимание на происходящее, к горлу подкатывает тошнота.       Сначала кожа чувствует грубую ткань, руки Какузу исчезают, нос улавливает запах сырости и выгоревших свечей, потом где-то шумит вода. Шаги то приближаются, то пропадают, тихо щелкает дверь, что-то искрит и сквозь темноту закрытых глаз пробивается мягкий желтоватый свет. Пахнет травами. Чакра Какузу урчит поблизости, его руки снова поддерживают и куда-то ведут. Звуки становятся приглушенными, мягкое эхо дарит ощущение тесноты, Хидан решается открыть глаза. Он стоит на серой, потертой плитке, перед ним над ванной поднимается пар. Он поворачивает голову, встречаясь с собственным взглядом в зеркале и замечает, как болезненно кривится лицо. Надо же, он и понятия не имел, как хреново выглядит.       — Полезай давай, — говорит Какузу и отпускает его, отходя к двери.       — Погоди, куда собрался, — схватившись за край раковины, чтобы не упасть, Хидан оборачивается, — ты обещал не уходить.       — С этим ты способен справиться сам. К тому же, тебе, кажется, не понравилось, что я нёс тебя на руках.       К лицу приливает жар.       — Да не, я… это просто странно было, но не плохо.       Какузу поднимает бровь, скептично кривя губы. Качнув головой, он все же отворачивается к двери, но не уходит.              Вода почти сразу окрашивается красным, подсохшая кровь размягчается и отваливается от кожи кусочками, постепенно смешиваясь с водой, добавляя к запаху трав металлический привкус. По коже табунами бегут мурашки, тело то и дело вздрагивает, словно от озноба, но мышцы, наконец, расслабляются. Спину саднит, кончики пальцев жжёт. Хидан глубоко вдыхает влажный, горячий воздух, закрывает глаза и погружается под воду полностью, и это ощущение так похоже на чакру Какузу, которая грела его и обнимала все эти несколько дней, что от волнения сердце делает лишний удар.       Вынырнув, Хидан проводит ладонями по волосам и садится, подтянув колени к груди. Какузу здесь — сидит на полу у стены, трёт полотенцем руки. При свете видны кровавые следы рук на его майке и шее, волосы, спутавшись, выбились из-под капюшона. Он, как всегда, фундаментально спокоен, но в медленно моргающих глазах заметна усталость. Почувствовав на себе взгляд, он поднимает голову, глядя на Хидана как-то обречённо.       — Ты постарел.       — Чт—, — от неожиданности Хидан давится воздухом, тут же закашливаясь. Он не знает, хочет ли рассмеяться или разразиться ругательствами, но это замечание напрочь выбивает его из колеи.       — У тебя морщина появилась, вот тут, — Какузу тыкает пальцем Хидану между бровей и устраивает локоть на бортике ванной.       — Серьёзно? — Хидан зачем-то смотрит вверх, нелепо скосив глаза, — Быть не может. Я не могу стареть.       Какузу пожимает плечами.       — Издержки боли, — бубнит Хидан, снова хмурясь.       Он поводит плечами, чувствуя, как каждое движение отдается противным, ноющим ощущением. Какое-то время он молча смотрит на Какузу — тот прикрыл глаза, подпёр голову рукой и вздохнул, отдаваясь своей усталости. Наверно, он даже мог бы прямо тут уснуть, настолько вымотался. Едва ли он смог нормально выспаться, пока помогал Хидану пережить эти двое суток. Взгляд падает на плотно сжатые губы и в памяти вдруг всплывает какое-то смутное ощущение… было, не было, сон или реальность — непонятно.       — Ты меня целовал, — вдруг говорит Хидан, едва мысль сформировалась в слова.       — Заставлял дышать, — не открывая глаз, отвечает Какузу.       — Сути дела не меняет! — упрямо возмущается Хидан, взмахнув рукой и разбрызгав воду. Пара розоватых капель стекают по щеке Какузу.       — Надо было позволить тебе задохнуться, — ворчит он, утирая лицо.       Хидан фыркает, насупившись. Он поднимает руки из воды, наблюдает, как остатки крови бледными разводами стекают по пальцам. Все это, конечно, совсем скоро заживет, но ногти придется красить заново.       — О нет, — он вдруг делает вдох и хватается за горло, — кажется, мне опять трудно дышать.       Открыв глаза, Какузу поднимает брови. Он внимательно рассматривает Хидана на предмет проблем с дыханием, обеспокоенно вслушивается, но до него быстро доходит, что это брехня. Впрочем, довольно забавная, он даже позволяет себе ухмыльнуться тихо, покачав головой.       — Не веришь, что ли? — округляет глаза Хидан и резко сползает под воду, расплескав ее за бортик ванной. Он обхватывает шею руками, открывает рот и пара крупных пузырей быстро поднимается к поверхности. Под водой тихо, любой звук приглушенный и мягкий. Хидан выпускает весь воздух и видит, как над ним появляется Какузу. Вода искажает его лицо рябью, и он кажется каким-то далеким и потусторонним. Он упирается руками в бортики и наклоняется, погружая лицо в воду, волосы расходятся изящными линиями по поверхности. Хидан чувствует, как его губ касаются губы Какузу, от них слегка искрит чакра, и теплый воздух проникает в легкие. Этого мало. Руками он хватается Какузу за шею и тот поднимается, вытягивая его с собой из воды, поддерживает, обнимает и целует по-настоящему.              Дождь остался далеко позади, над головой светлеет голубое небо без намёка на облака. Окружающий мир кажется слишком ярким после тоскливо-серой Амегакуре и Какузу безмерно рад каждому зеленому листочку, хоть и обычно не обращает на это никакого внимания.       За пол дня пути Хидан успел провести три ритуала и теперь пылал жизнью и светился от удовольствия. Словом, он, наконец, полностью восстановился и теперь было трудно поверить, что совсем недавно он чуть не отдал Богу душу. Сейчас он как раз приходил в себя после третьего ритуала и, очнувшись, лежал на земле, глядя в небо. Эта душа особенно понравилась Джашину, почему-то Хидан это точно знал. По телу растекалось глубочайшее удовлетворение, а рана в груди зажила рекордно быстро.       Улыбнувшись, Хидан рывком садится и осматривается. Труп лежит совсем рядом — с виду обычный торговец, но внимание привлекает поблескивающий на солнце браслет, выглядывающий из-под рукава. Стоит только до него дотронуться, как браслет, щелкнув, выпускает густое облако плотного дыма и Хидан заходится кашлем. Когда все рассеивается, на месте торговца оказывается совершенно другой человек, впрочем, такой же мёртвый.       — Эй, Какузу, гляди, — зовет Хидан, — что за хрень?       Это действительно любопытно, так что Какузу отвлекается от рассматривания карты и подходит ближе. Он поднимает мертвеца за ткань капюшона и присвистывает, разглядев его лицо.       — Три миллиона рё, — констатирует он, — Хорошо замаскировался.       — Бля, нет, я что, помог тебе заработать денег? — Хидан закатывает глаза и в отчаянии заваливается на спину.       — О, не расстраивайся, — Какузу подает ему руку, — У тебя еще будет шанс испортить мне настроение.       Хидан поднимается и, украдкой глядя на него, глубоко вздыхает. Протянув руку, он смахивает с капюшона Какузу маленький прилипший листочек и улыбается. Честно говоря, портить ему настроение у него совсем нет желания.