Вы мне надобны!

Её пухлые щёчки горят от смущения и страха, которые неизменно преследуют её при каждой их встрече. Маленькая ладошка нервно обхватывает тонкое запястье, натягивая кружевную перчатку ещё сильнее. Девушка пугливо оглядывается на проезжающую мимо карету, а затем делает несколько медленных шагов вперёд, кутаясь в шаль ещё и ещё. — Ну где же?..- она смотрит влево от дороги, затем вправо и снова, закусив губу, поднимает глаза к небу с тихой молитвой о прощении. Слышится весёлый пьяный смех из ближайшего кабака, начинает оглушительно лаять собака. Девушка испуганно ёжится и уже мечтает сбежать домой, переночевать на неудобной кровати, а затем завтра же рано утром вернуться в Петербург. — Валерия Андреевна? — к ней с ласковой улыбкой подходит светловолосый гимназист и протягивает ей руку. — Да.- она испуганно глядит на него, не понимая, кто он и почему знаком с ней.- А вы, собственно?.. — Пётр Степаныч прислал за вами.- она тут же, не без опаски, конечно, подаёт ему руку, а в её зелёных глазах читается уверенное «Ведите!».- Негоже девушкам гулять одним в такое время. — Я благодарна Петру Степановичу за его заботу.- холодно говорит она, еле успевая семенить маленькими ножками за широким мужским шагом. Её сердце бьётся, как у колибри, так сильно, что вот-вот проломит грудную клетку. Ей хочется плакать и молиться. Молиться снова и снова, горячо, долго, со слезами и со страстью- молиться столько, сколько нужно, чтобы замолить её страшный грех. Но, кажется, уже ни одна молитва не спасёт её душу после связи с Верховенским. Никто и ничто уже не спасёт её душу после их встреч. Эркель торопливо переводит её через дорогу и, поцеловав руку, оставляет около двери в западное крыло имения в Скворечниках. Валерия Андреевна торопливо крестится и поднимается по ступенькам, чувствуя, как её сердце готово выпрыгнуть в этот крохотный просвет между рёбрами-выпрыгнуть прямо навстречу ему. Только девушка собирается постучать крохотным кулачком- дверь тихо, но резко открывается, и перед ней предстаёт Верховенский. — Я вас ждал.-растягивая слова, словно довольный кот, говорит он вместо приветствия и пропускает её внутрь. «Только бы Ставрогин не узнал…» — молится она, закрывая глаза на секунду, пока он не видит.- Что же вы так долго, Валерия Андреевна? — Не могла найти дорогу.-проходя к лестнице, уверенно отвечает она, чувствуя, что ноги становятся ватными.- Теряюсь в чужом городе. Верховенский тихо хмыкает и с довольной улыбкой ведёт её на второй этаж, как раз туда, где он расположился по приезде. Ему нравится это полупустое крыло: тихо, тепло, спокойно и светло, хотя Ставрогины так не думают. Но главным преимуществом этой части дома Пьер видит полное одиночество, а особенно сейчас, когда она пришла, когда её маленькие худенькие ножки торопливо шагают по лестнице, когда жилистые ладошки приподнимают подол платья, и он может увидеть её тонкие, тонкие по-детски щиколотки. «Какая же она маленькая.» — хищно улыбается он, наблюдая за тем, как она легко тянет за бант чепца и снимает этот ненужный головной убор, становясь ещё ниже, ещё миниатюрней. Она помедленнее подходит к окну и всматривается в сад, слабо освещённый лунным светом. А у Верховенского светло. Он жжёт свечи нещадно, оправдывая это тем, что ему сказочно плевать на их расход, но так мастерски умалчивая о том, что он помнит о её детском страхе перед темнотой. Он медленно, по-лисьи, подходит к ней сзади и аккуратно стягивает шаль с хрупких плеч. Она ахает и старается ухватиться за край ткани, думая, что шаль падает сама, но, обернувшись, тут же встречается взглядом с его костюмом. Она хочет отстраниться, но за её спиной только подоконник, который рушит её планы, и ей приходится поднять на Верховенского беспомощный взгляд. — Вы меня боитесь? — нарочито удивлённо и невинно спрашивает он, а его глаза так и светятся дьявольским огоньком. — Боялась бы, -она старается говорить гордо и твёрдо, но выходит не очень.- не пришла бы. Пётр Степаныч…- торопливо начинает она, всё же высвобождаясь из своего плена, шурша платьем, и подходит к столику напротив. — Пьер.-улыбается он, самой очаровательной своей улыбкой, от которой у девушки снова подкашиваются ноги. — Пётр Степаныч.- уверенно продолжает она, избегая смотреть ему в глаза.- Я пришла сказать, что…- она на секунду бросает свой взгляд на его руки, когда он снимает перчатки, и сразу же забывается.- Что так больше продолжаться не может. Что я слишком молода для таких свиданий с Вами, что я устала. И что я…- тут стало видно, что она еле сдерживает слёзы, и что следующие слова даются ей очень и очень нелегко.- Что маменька…- она шумно втягивает носом воздух и покрепче сжимает свою первую ладошку левой.- Что меня хотят выдать замуж. — Ба! -он весело улыбается, будто не замечая слабости, которая обрушилась на её маленькое тело, разводит руками и подходит к ней, обнимая за плечи.- Моя дорогая! Позвольте вас поздравить!.. — Не позволю.- она плотно сжимает губы и скидывает его руки со своих плеч.- Пётр Степаныч, я… — Любите меня, я знаю.-он кажется ей сейчас таким дьявольски серьёзным, что по телу пробегает мелкая дрожь, которая только усиливается, когда он берёт её маленькие ручки в свои ладони. — Ничего вы не знаете! — резко выбрасывает она стараясь высвободить руки, но тщетно. В его словах ей стала внезапно слышаться злая усмешка, издевательство над её чувствами и страданиями.- Пустите! Я сейчас же уйду!.. Я. Тут она замечает его серьёзное, злое лицо и умолкает. Он так крепко держит её руки, так серьёзно смотрит в её глаза, так близко стоит, что у неё начинает кружиться голова, и слёзы подступают к глазам. — Убежим, Валерия Андреевна!..- уверенным шёпотом предлагает он.- В Швейцарию, в Англию, в Берлин, в конце концов… С каждым словом его шёпот становится всё более страстным и, кажется, будто то бы даже искренним. Валерия Андреевна удивлённо смотрит на него, справедливо не веря в его откровенность, и из глаз её тихо и беспомощно текут слёзы. «Прекратите!..» — слабо шепчет она, снова пытаясь вырвать руки.-«Вы зря меня мучаете… Вы губите меня! Мою душу…». Он лишь сильнее сжимает маленькие ладошки и целует её руки, пытаясь доказать ей свою верность, надавив на развитую женскую интуицию- она и впрямь нужна ему. Он хочет оставить эту девочку-а она же в свои годы на выданье совсем девочка-подле себя, рядом, чтобы видеть её испуганный взгляд, слышать её молитвы, смотреть с тихой усмешкой, как она крестится. — — Вы мне надобны, Валерия Андревна!..- шепчет он, прижимая её руки к своей груди.- Слышите, как стучит? Для вас стучит! — Пётр Степанович…-у неё снова перехватывает дыхание, она мысленно просит у господа прощения, а затем выпаливает.- Пьер, я… Я не могу без вас!.. Но и маменька без меня не сможет, понимаете? Он лишь молча смотрит в её глаза, а затем крепко целует, притянув к себе за тонкую талию. Она оскорблено пытается вскрикнуть и вырваться, пытается спасти свою душу, но выходит плохо-от каждого прикосновения Верховенского она, как по волшебству, становится всё более мягкой и податливой; всё легче поддаётся ему, когда он пытается снять с неё кружевные перчатки; всё тише возмущается, когда его губы спускаются вниз по шее, а тонкие, по-дворянски нежные, пальцы тянутся к шнуровке платья. — Это грех! -слабо шепчет она, пытаясь отойти от него и упираясь бёдрами в столик, так кстати появившийся за её спиной.- Мы грешим, Пётр Степано-ович… Её попытки вразумить Верховенского теряются в сбитом дыхании, когда она чувствует, с каким упоением и с какой нежностью он гладит её щёчку и целует тонкую шею. Он игнорирует эту фразу, нашёптывая ей о том, как он её любит, как она ему нужна, как она прекрасна, и ей уже кажется, что те слова про грех сказала не она. Кажется, всё потеряло смысл: маменька, свадьба, семья, жизнь, честь и долг. Всё это меркло и бледнело на фоне её чувств к этому человеку-она любила его больше собственной жизни. — Впрочем, — улыбается и смотрит в его глаза она, маленькой ладошкой стягивая пиджак с его плеч.-грешим так грешим!.. Он довольно скалится и подхватывает её на руки. Его спальня в двух шагах, дверь открыта, а весь дом Ставрогиных спит, пока он имеет счастье обладать скромной и богобоязненной Валерией Андреевной, которая внезапно, как в минуты своего гнева, отбрасывает скромность и выпускает наружу что-то истинно демоническое, раскованное, дерзкое, совсем не дамское, но женственно притягательное. Верховенский начинает верить, что любит её. Любит её красные щёчки, её тихий высоковатый голос, её маленькие ладошки, её всю. Любит, как она зовёт его по имени, как она зарывается пальцами в его волосы, как она целует его, как шепчет ему на ухо то, что он никогда раньше и не представлял услышать от неё, как она кусает щёки, когда он говорит ей столько бреда, ничуть не романтического бреда. Ему уже и впрямь не хочется отпускать её замуж за другого, отдавать кому-то столько счастья, столько огня и столько тихой прелести. Он уже хочет завтра же сорваться в Швейцарию, завтра же забрать её к себе и жить с ней там, в горах, целую жизнь полную её молитв целыми днями и её «такой» целыми ночами. Он долго смотрит на её молодое, светлое, чуть бледноватое лицо, намекающее на татарскую кровь-горячую татарскую кровь, как мысленно хмыкнул Верховенский-которая пульсирует в синей венке на тонкой шее, гладит её тёмные волосы, целует маленькие ладошки, а затем тихо ухмыляется и выходит из спальни. Он медленно обходит комнату, гасит свечи и всё поглядывает то в окно, за которым уже через пару часов начнёт светать, то на её шаль, которую он так аккуратно сложил подальше от её цепких глазок. Верховенский поднимает свой пиджак с пола и накрывает им её шаль, чтобы утром его «татарочка», как он любил её называть, чтобы разглядеть тихую злобу в её глазах, не нашла пары предметов гардероба и осталась на разговор. Разговор о Швейцарии-он всё ещё хочет её забрать. Он уже привык считать её своей за все те долгие месяцы в Петербурге, где она делала вид, что не хочет его видеть, где они гуляли по Невскому, где он прятался в шкафу её комнаты, когда кто-то из дворни заикался о нём. Он привык, что она хитро и выжидающе поглядывает на него после того, как просидит полвечера с другим мужчиной; что он может быть с ней мало-мальски настоящим; что она терпит и распознаёт его шутовство; что они оба лжецы и игроки. Он хочет без опаски и оглядки целовать её, хочет пить разлитый её рукой чай, хочет показать ей все удовольствия этой жизни. Но он не любит её так, как она его. Она готова бросится в этот омут с головой: жить для него, делать всё для него, дышать для него, убить и умереть для него, а сам он не готов прощаться со столь прекрасной жизнью ради неё. Он готов впустить её в свою полную греха и разврата жизнь, но он не готов отдать её Валерии Андреевне. Они оба это знают, и у маленькой его любимицы хватило духу попытаться всё прекратить, но хватит ли духу теперь? Сможет ли она прожить жизнь с нелюбимым мужем? Сможет ли не вспоминать их совместные путешествия, вечера и прогулки? Сможет ли скрывать красные от слёз глаза? Сможет ли сжечь его пылкие письма? В Пьере внезапно проснулся этот нездоровый демонический интерес, который буквально толкал его на то, чтобы спросить её об этом утром. Верховенский тихо подошёл к кровати, держа свечу в руках и, поднеся её ближе к лицу девушки, снова посмотрел на неё. Нет. Нет, отпускать он её не намерен. И, нет, у неё не хватит духу похоронить себя заживо в угоду матери. Он не позволит ей. Она будет принадлежать ему. Она уже принадлежит ему. А утром она медленно поворачивается к нему, гладит его по щеке, целует в нос и так же медленно встаёт. Ей нужно уйти до того, как он проснётся, нужно оборвать все связи до того, как это станет совсем необратимым. Ей необходимо уйти сейчас. Необходимо, потому что если он заговорит с ней, она уже не найдёт в себе сил оставить его и больше не впускать в свою жизнь. Она торопливо и нервно одевается и, взяв в руки маленькие туфельки, которые ребёнку двенадцати лет были бы впору, выходит из его спальни, лишь на секунду обернувшись. Она медленно, но так устало опускается в ближайшее кресло и тихо обувается, нервно оглядываясь-не смотрит ли он на неё, не остановит ли он её, не попытается ли сгубить её душу. — Где же? — она нервно обходит комнату в поисках шали и перчаток.- Дьявол! — шипит она, когда находит шаль под его пиджаком. Она продолжает оглядывать помещение в поисках перчаток и на секунду отворачивается от двери в спальню. — Это ищите? Верховенский стоит, опираясь плечом о дверной косяк, довольно тянет слова и показывает ей маленькие кружевные перчатки. Она останавливается не в силах сделать больше ни шагу и смотрит на него затравленным взглядом. — Вы хотели меня бросить? — Нет.- шепчет она и не спускает глаз с его хитрой разочарованной ухмылки. — Вы врёте. — Нет…- её шёпот становится тише, а ноги подгибаются. — Послушайте…- он уже собирается выпалить ей пламенную речь о бесконечной любви, но она отскакивает от него, как ошпаренная. — Нет! — взвизгивает она неожиданно, даже для самой себя, громко. Она пытается перевести дыхание и выставляет руку вперёд, отгораживаясь от него.- Нет.-повторяет она.- Вы погубите меня. Пётр Степаныч, пощадите мою душу, я умоляю вас! — Вы погубите свою душу сами, -вкрадчиво отвечает он и подлетает к ней в пару тихих, лисьих шагов. Шагов охотника.- оставляя то, что вы любите. Вы же любите меня, Валерия Андреевна.- нежно добавляет он, поглаживая её плечи и пытаясь заглянуть в её испуганные глаза. — Пьер, хватит.- вымученно шепчет она и упирается ладошками в его грудь, надеясь ненавязчиво оттолкнуть, но ничего не выходит.- Семья превыше всего, вы же знаете. — Тогда создадим свою! — восклицает он. Он должен её убедить! Обязан! Он не сможет спокойно жить без неё, а она-без него. Неужели эта упрямая женщина этого не понимает?! — Вы прекрасно понимаете, о чём я.- ей всё тяжелее бороться с этим чувством, которое так старательно убеждает её довериться Верховенскому.- Я очень люблю вас, Пьер. Люблю больше всего на свете. Но мы измучаем друг друга, неужели вы не видите? -она смотрит в его чистые голубые глаза, из которых на пару мгновений пропал этот хитрый дьявольский огонёк, поправляет его светлые волосы, так мило взлохмаченные спросонья.- Мы не должны были встречаться вот так…- сдерживая слёзы шепчет она и так и не убирает руки с его щеки, поглаживая его лицо большим пальцем.- Всё должно было быть по-другому. — Mon ami…-испуганно шепчет он. Неужели она действительно найдёт в себе столько сил? — Весь мир! Я покажу вам весь мир! Мир полный радости, веселья, удовольствий. К чёрту семью, к чёрту долг, к чёрту обязательства! — он притягивает её ближе к себе, не веря, что она бросает его. Она, которая следовала за ним в маленький губернский городок; она, которая столько лгала ради него; она, которая оставила все предрассудки, обязательства и правила за дверью в западное крыло имения в Скворечниках. Она теперь поступает с ним так, как он поступал со многими.- Поедемте со мной, Валерия Андреевна. Она лишь вымученно улыбается и привстаёт на носочки, чтобы поцеловать его нежно, долго, медленно, вложив в один поцелуй всю свою любовь к этому человеку. — Я вас никогда не забуду!..- шепчет она, заглянув в его глаза в последний раз, и торопливо выбегает из комнаты. Верховенский слышит стук её каблучков по лестнице, слышит, как она открывает тяжёлую дверь и останавливает извозчика севшим от волнения голосом. Он не может поверить в то, что она всё же нашла в себе силы оставить его. Он хочет верить, что она вернётся сегодня же вечером и будет просить прощения, а потом они уедут. Но в его руках тонкое кружево её перчаток, а её по-детски лёгких шагов всё ещё не слышно.