Вы мне надобны!

Звонкий и весёлый девичий смех звучит из окна дома с голубым фасадом, находящегося в губернском городе N. Звучит так громко, искренне и заливисто, что можно подумать, будто он настоящий. Но… Всегда есть это проклятое «но». Но смех этот скорее истерический, вызванный страшными новостями, а девушка, которая так заливисто смеётся тяжело падает в кресло от дикой слабости в ногах. У кресла вьётся белокурый кудрявый мальчик лет четырёх, поминутно спрашивая: «Мама, вы плачете? Почему вы так плачете? Мама, мне страшно!». Но Валерия Андреевна не в силах остановиться, даже ради ребёнка. — Кириллов, бога ради! — восклицает она, прикрывая ладошкой губы, когда наконец подавляет свой безумный смех.- Вы травите мне душу для забавы? — Вы просили позвать вас, когда он приедет.-невозмутимо отвечает Кириллов, ощущая злость и раздражение рядом с этой маленькой барышней.- Он приехал-я позвал вас. Какие уж тут забавы? — Господи! -испуганно шепчет она, подскакивая с кресла и подлетая в два шага к окну. Она машинально крестится, и едва слышно повторяет молитву.-Спаси и сохрани! Спаси и сохрани… — Мама! — плаксивым голосом снова зовёт испуганный ребёнок.- Что с вами? — Всё хорошо, Мишель.- внезапно нежно произносит она и берёт сына на руки.- Всё хорошо, mon ami. — она гладит его светлые кудри и целует макушку.- Идите, Кириллов.- так же нежно произносит она.- Спасибо вам за помощь. Завтра я принесу вам деньги. Спасибо, дорогой. Он кланяется ей и отворачивается с жалостливо-презрительной улыбкой. «Он» похоронил в ней молодость и жизнь, а теперь имеет наглость возвращаться. А хозяйка дома качает на руках сына, пустым взглядом смотря в стену. Какое счастье, что муж в Петербурге! Какое право же счастье. Её сердце внезапно, впервые за долгие годы, болезненно сжимается, слёзы подступают к зелёным глазам, и даже маленький мальчик на её руках не спасает её от накатывающей истерики. «Надо молиться, Мишель!» — едва слышно произносит она, снова огибая комнату.-«Надо молиться, мой милый». А на следующий день, когда она гуляет по городу с сыном, она видит поодаль от толпы знакомый невысокий силуэт, нервно запахивающий пиджак. Она напрягает глаза, ставшие совсем слабыми после родов, и узнаёт в этом силуэте, кажется, даже инстинктивно, Верховенского. Её сердце пропускает несколько ударов, руки холодеют, от чего маленький Мишенька пугается и снова зовёт мать испуганным детских хныканьем. Она торопливо отводит взгляд и уводит сына в другую сторону, тем более она видит, когда невольно подходит ближе, что взгляд Пьера направлен с привычной «ей» насмешливой снисходительностью на Лизу Тушину. Злобное и яркое чувство собственности вспыхивает в ней, горячая кровь начинает бурлить впервые за четыре года, и Валерия Андреевна сильнее сжимает руку сына. « Мишель, смотри, какие бабочки!» — её яркая и искренняя улыбка, которую она дарит теперь только сыну, озаряет её внезапно постаревшее в её-то годы лицо и заставляет мальчика облегчённо улыбнуться в ответ. Они идут к дому Кириллова, а её сердечко пропускает удары. Всё такие же маленькие ножки всё так же торопливо перебегают дорогу, но маленькие ладошки непривычно сжимают ещё более маленькие ручки ребёнка. Её ребёнка. Ей двадцать один год, а она уже ведёт за руку своего четырёхлетнего сына. Ей двадцать один год, а под глазами залегла такая тёмная и глубокая тень, что кажется, будто ей много больше. Ей двадцать один, а в её усталом, измученном взгляде читается смертельная мука, не сравнимая ни с чем на этом свете. Ей двадцать один год, а она отдала своё сердце и душу самому хитрому бесу четыре года назад. Она легко, но звучно стучит костяшками пальцев по огромной для неё калитке. — Кириллов, открывайте! — прикрикивает она, понимая, что никто не спешит её встречать. — Мама, -зовёт её Мишенька, оглядывая какую-то незнакомую ему часть города.- а зачем мы здесь? — Отдать долг хорошему человеку, Мишель.-она садится перед ним на корточки и берёт его ручки в свои.- Только папе мы ничего не скажем, да? — она улыбается ему снова и прикладывает указательный палец к своим немного ассиметричным губам.- Это будет наш секрет. Договорились? — Договорились! — лучезарно улыбается ей мальчик и терпеливо ждёт, когда мать закончит все свои дела, оглядываясь по сторонам, изучая новые пейзажи и иногда заглядывая в молодое и красивое, но почему-то всегда уставшее, лицо мамы. Кириллов выходит торопливо, постоянно оглядываясь, и открывает ей калитку только на ширину собственной руки. Она молча отдаёт ему деньги, благодарно улыбается, зная, что он её недолюбливает, и уходит. Она боится за сына, пока Верховенский в городе. Она боится, что он может навредить её драгоценному чаду, которое буквально является смыслом её жизни. Она боится, что Верховенский заставит её сказать, сделать, показать что-то, что может быть не совсем полезно её сыну. После того, как она буквально сбежала из Скворечников, она ненадолго потеряла все причины жить. Замуж выходила, как во сне; мужа на лицо до сих пор не помнит; семья уехала во Францию, оборвав все связи и оставив почти без денег. А через несколько месяцев появляется Мишель-жизнь начинает играть новыми красками. Она входит в дом, передаёт сына гувернантке и на ватных ногах идёт в гостиную. Она медленно садится в кресло, стягивает перчатки и, сидя ровно и вымученно, смотрит в стену. Как ей больно! Кириллов рассказывает ей далеко не всё, и она это знает. А вот жена городничего, дура из дур, радостно кудахчет о том, как она рада возвращению Петра Степановича, как счастлива, что в городе стало на одного умного человека больше. Валерия Андреевна в бессильной злобе сжимает маленький кулачок и случайно царапает нежную кожу. Несильно, но ощутимо. Сколько бы лет ни прошло, а она всё ещё чувствует эту всепоглощающую, страстную и безграничную любовь к Пьеру. Никто уже и не догадывается об этом, а сердце всё ещё радостно бьётся при упоминании его имени. — Валерия Андреевна, к вам…- кто-то из дворни пытается оповестить её о гостях, но девушка лишь устало отмахивается. — Пошли все вон!.. — Но господин… — Господин или госпожа-мне нет разницы.-огрызается она и смотрит на служанку таким злобным и страшным взглядом, что та сжимается и устремляет взгляд в пол.- Выгони к чёрту. Я занята! Но её слова не имеют больше веса. В комнату входит Ставрогин. Уставший смертельно, не меньше, чем она, грустный Ставрогин. «Вы позволите?» — с тихой усмешкой спрашивает он. Валерия Андреевна на пару секунд открывается от своих мыслей и подаётся вперёд, а затем кивает и указывает ему на софу в полуметре от неё. Она смотрит на него с плохо скрываемой жалостью. — Я видел вас у Кириллова-решил навестить.-вымученно улыбается он.- Вы мне не рады? — Рада.-выдыхает она и настороженно косится на дверь. — Я один, не беспокойтесь.-усмехается он и закидывает ногу на ногу.- Вы боитесь Петра Степановича? — Нет, с чего вы взяли? — она наклоняет голову слегка в бок и испытующе смотрит на гостя. Приносят чай.- Как давно я вас не видела… — Четыре года-большой срок.-соглашается Ставрогин, делая глоток ароматного чая.- Я вижу, вам очень у нас нравится? Он обводит взглядом комнату, задерживаясь на шторах, которые почему-то в такое светлое время задёрнуты через окно, а затем на одной из дверей, на которую поминутно беспокойно и многозначительно поглядывает хозяйка. — У вас хорошо.- улыбается она, а затем добавляет тихо, как бы смущаясь своих слов.- Мужу тут не очень приятно, поэтому летом я тут одна. — Мужу? -в искреннем изумлении вскидывает брови мужчина.- Так вы замужем? — Уже четыре года. Её губы трогает лёгкая, печальная, натянутая улыбка, а в глазах потухает счастливый огонёк молодости, который и без того загорается нечасто. Они оба молчат о том, что знают, почему Валерия Андреевна приезжает сюда в апреле, а уезжает только в начале ноября; почему новость о замужестве так ужасна; почему ей больно смотреть в глаза Ставрогину. И тут же в комнату вбегает, радостно, неся что-то в руках, Мишенька. Ставрогин всё так же удивлённо вскидывает брови и через силу молчит, увидев такого светловолосого сына-славянина этой зеленоглазой брюнетки с едва уловимыми татарскими чертами. Но ещё больше Ставрогина удивляет внезапно ставшее нежным и молодым лицо девушки. Улыбка, такая добрая и ласковая, оказалась заразительной для гостя. — Мама, я нарисовал вам! -мальчик протягивает ей лист, на котором неуверенной детской рукой нарисованы бабочки.- Вам нравится? — Très belle, Michelle, — улыбается она, разглядывая творчество сына.- Я тобой горжусь. Она целует его макушку и улыбается ещё больше, разворачивая лист Ставрогину. — Гляньте, Николай Всеволодович. У вас растёт преемник в этом городе. — Талантливый молодой человек.- улыбается Ставрогин, а затем обращается к ребёнку.- Как вас зовут, юный мастер? — Мишель…-ребёнок внезапно прячется за спину матери и испуганно поглядывает на гостя. — Не бойся, mon ami.-она нежно гладит сына по волосам.-Николай Всеволодович тебя не обидит. Он наш друг.-вкрадчиво добавляет она. Ночь выдаётся беспокойная. Она быстрыми шагами ходит по комнате, берёт случайные предметы в руки, крутит их, рассматривает и, поставив всё на свои места, снова начинает расхаживать по дому. Ей снова больно, и одному богу известно-насколько. Идёт пятый год с их объяснений. Пятый год мучительного существования вместо жизни. Пятый год. Под окном слышится пьяный и мерзкий гиений смех, который заставляет её недовольно поморщиться. «Дрянь, а не люди!» — в припадке отвращения думает она. — Ну, господа! Господа… Кошачья мягкость голоса заставляет её подлететь в два шага к окну и, отодвинув шторы вглядеться в мрачную темноту улицы. Она едва слышно произносит имя божье, приложив маленькую ладошку к губам, и заворожённо смотрит на освещённое жёлтым светом фонаря лицо Верховенского. Она чувствует себя в полной безопасности в этом доме с голубым фасадом, за этой шторой цвета молодой зелени, неподалеку от этого человека с дьявольским взглядом. Ей плевать на пьяниц рядом с ним, ей плевать на мерзкий смех и ей плевать на ночное время. Ей даже плевать на то, что он связался с такой компанией-он живой, он улыбается, он… рядом. Внезапно кошачьи голубые глаза обращаются вверх, туда, где так ярко горят свечи в единственном окне, где невысокий и худой силуэт стоит, придерживая руками тяжёлую ткань штор, где всё выдаёт неспешную усталую женственность «её» движений. На секунду в его лице меняются все эмоции, в груди что-то болезненно и сладко шевелится, а все мысли обращаются к этому залитому светом окну. «Mon ami!..»-изумлённо думает он, поправляя котелок на голове. Ему тяжело будет вернуться в свою комнату в западном крыле. Ему тяжело будет закрыть дверь и погасить свечи, а потом лежать, уткнувшись носом в подушку, чтобы забыть этот детский образ. А сейчас он ловит каждое её движение взглядом: как она пугается его пронзительно сверкающих глаз, как она отскакивает от окна и отпускает шторы, как она осторожно выглядывает последний раз. И сейчас полупьяным мозгом он принимает решение втянуть её в очередную авантюру. Она преодолевает последнюю ступеньку и выходит из церкви, стягивая с волос лёгкий пастельного цвета платок. Краем глаза она замечает сына, который с детским неподдельным интересом и удивлением рассматривает прохожих, и переводит взгляд к небу. Чистому, светлому, бескрайнему. — Мама! — зовёт мальчик, дёргая её легонько за подол платья.- А вон тот господин смотрит на вас. Почему? Валерия Андреевна удивлённо и слегка заторможенно после бессонной ночи смотрит в сторону, куда указал Мишель, и едва сдерживает желание вскрикнуть и убежать. «Матерь божья!» — испуганно шепчет она и уже поднимает руку, чтобы перекреститься, но уже поздно. По-кошачьи мягкий и нежный голос приветствует её сначала слегка издалека, а потом всё ближе и ближе. — Ба! Какая встреча! -он разводит руки в стороны и тут же, подходя к испуганной девушке, хлопает.- Валерия Андреевна. Сколько лет, сколько зим… — Ровно четыре, Пётр Степанович.- сдержанно улыбается она, пряча сына за своей хрупкой спиной.- Рада вас видеть. Не стоит!..- неловко улыбается она, одёргивая руку, которую норовит поцеловать Верховенский. — А вы, я смотрю, не одна.-он с натянутой и злобной улыбкой кивает на ребёнка, который испуганно выглядывает, сверкая голубовато-зеленоватыми глазами.- Кто ваш кавалер? — Это…- она уже собирается назвать Мишеля, но тот перебивает её с детской непосредственностью и бестактностью. — Мама, а кто это? Её сердце разрывается от боли и бессилия, а Верховенский на секунду теряет своё непринуждённо-шутовское выражение лица. « Мишель, перебивать некрасиво!..» — строго произносит она, и мальчик видит в глазах матери невыносимую тоску. — Поедемте обедать с нами, Пётр Степанович? — улыбается она. Силы покинули её-противиться желанию видеть его она уже не может.- Негоже на улице говорить. — Ну, как я могу вам отказать? Они останавливают первый же экипаж и отправляются в милый дом. Валерия Андреевна нежно гладит светлые кудри сына и отвлечённо беседует с Верховенским, чувствуя удивительный душевный покой, какого не было уже так давно. Она снова ощущает себя семнадцатилетней девочкой, которую провожает домой кавалер. Девочкой, которая смущённо опускает глаза, когда он говорит что-то, что выходит за рамки приличия. Её усталое, постаревшее лицо улыбается и кажется теперь молодым-молодым, будто бы и дня не прошло с их последней встречи. Выдают только тёмные круги под глазами и красные ниточки полопавшихся сосудов. Ему горько видеть эту картину. Он был бы куда счастливее, если бы она была радостной и цветущей в этом браке, но всё же какая-то часть его тёмной и злобной души радуется тому, что без него жизнь этой маленькой девочки превратилась в ад. Ему доставляет удовольствие видеть эти старчески сухие руки, похудевшие щёки, впавшие глаза и тонкие выпирающие косточки. Ему нравится смотреть на то, с каким усилием она поднимает ручку, чтобы погладить сына по голове. Сына. Своего сына… — У вас донельзя милый ребёнок.- хмыкает Верховенский, наблюдая за тем, как этот маленький мальчик подаёт маме руку, чтобы помочь ей ступить на землю.- Правда…-он запинается в деланной нерешительности.-Позвольте сказать? — Говорите.- она улыбается так искренне, что удивляется даже не очень проницательный Мишель. — На вас не сильно похож. — Господь не дал.- разводит руками она, но так и не упоминает мужа. Ни слова о муже. А уж тем более, когда речь идёт о сыне. Они входят в дом. Мишенька сразу же передаётся гувернантке, и где-то в соседней комнате слышатся торопливые шаги-готовятся к обеду. Верховенский удивляется молчаливому порядку в доме его любимицы. С момента, как они вошли, Валерия Андреевна не говорит ни слова, но движения столько, будто отдана дробь приказов. « Рассказывайте.» — подперев кулачком голову просит она, когда они садятся в гостиной.-«Рассказывайте мне всё!». Они долго говорят. Говорят обо всём-о его путешествиях, о её увлечениях, о былых временах, о погоде, о книгах, о революции. Он чувствует невероятное удовольствие от разговора с ней: пылкие речи, спокойный и рассудительный тон, распущенная принципиальность, точность и меткость суждений. Он видит в ней собственное отражение, видит лучшую версию себя. — Замужние женщины так очаровательны и так недосягаемы! -восхищённо восклицает он и целует её маленькую ручку, наблюдая за тем, как она возмущённо поджимает губы.- Но вы, -добавляет он, не выпуская из рук её ладошки.- прекраснейшая из них. — Полагаю, -с натянутой вежливой улыбкой отвечает она, накрывая его ладонь своей.- вам есть, с кем сравнивать. Не стану с вами спорить.- быстро проговаривает Валерия Андреевна и высвобождает свои ручки. Пьер торжествует. Его приводят в тихий восторг её ревность и боль. Всё же в их отношениях чувствуется что-то нездоровое, злое, токсичное; что-то такое, что заставляет обоих корчится в невыносимых муках, но не отпускает их друг от друга. В комнату тихо и осторожно входит Мишенька, который точно знает, что в час дня мама всегда зовёт его кушать. А сегодня почему-то уже минут пять не зовёт. — Mama…- тихо зовёт он, бросая испуганные и косые взгляды на Верховенского.- Вы не голодны? — Ах! Боже, Michelle, прости!..- она суетливо вскакивает с кресла, чем несказанно удивляет Пьера, который привык видеть её ленивую и тягучую нерасторопность в своём доме.- Иди за стол-я скоро приду. — А?..- он уже хочет спросить про гостя, но увидев осуждающий взгляд матери, замолкаете и уходит. Дело нечистое-он чувствует. После обеда Валерия Андреевна выпроваживает Мишеньку к гувернантке и приглашает Пьера прогуляться по саду. Они прохаживаются по обсыпанным жёлтой калькой дорожкам и мило беседуют совсем не затрагивая тем, которые крутятся у обоих на языках. Валерия Андреевна рассказывает о планах съездить в Париж к семье, расспрашивает Верховенского о его путешествии, крутит в руках лилию. Ей так тепло и хорошо рядом с ним, что даже больно и неприятно. — Вы были моей первой любовью.- задумчиво ухмыляется она, смотря сквозь деревья на голубоватое небо.- Настоящей, детской и чистой…- она останавливается около маленького прудика и не бросает даже косого взгляда на человека, встречи с которым ждала четыре года. — Вы стали моей последней, mon ami.- он делает два по-кошачьи лёгких шага к ней, а затем останавливается, разглядывая её тёмные волосы с мелкими детскими завитками у лица, её тонкие запястья и голые плечи. Шаль сползла к локтям. — Избитая такая фраза.- цокает она и поднимает глаза к небу.- А я замужем. Она показывает ему кольцо, не глядя, а он чувствует непривычное и давящее чувство в груди. Он хотел её себе! Он хотел целовать её, подавать ей руку, гулять с ней по набережным… Он хотел любить её так, как не любит никто, а уж тем более- её муж. Очевидно было, что она несчастна. Несчастна глубоко и безвозвратно. Она хотела совсем другой жизни, с другим человеком, другом кольцом, другим венчанием. Очевидно было, что мужа она совсем не любит, а, возможно, даже наоборот. Верховенский подходит к ней, берёт её маленькую ладошку в свои руки и прижимает к губам, закрыв глаза. «Мне так жаль.» — срывается у него с губ, но как-то странно неестественно. — Отойдите, -страстно шепчет она, повернувшись к нему, и не скрывает тонких дорожек на своих раскрасневшихся щеках.- нас увидят! Нас увидят, и у нас будут неприятности!.. Пётр Степанович! — Пьер.- он не выпускает её маленькой ладошки и только тихо спрашивает.- Зачем вы тогда ушли? Она ни секунды не задумывается, ни секунды не сомневается, ни секунды не подбирает слова. Ей так больно, так адски больно и так сладко стоять сейчас рядом с ним, положив свою ладошку поверх его руки и прислонившись своим лбом к его. Ей не страшно за себя, ей страшно за сына, которому она так хотела дать счастливое будущее, красавицу и умницу жену, должность и богатое наследство. Ей страшно сейчас проявить слабость и лишить ребёнка всего и сразу. — Мы бы отравили друг другу жизнь, Пьер.- отвечает она без колебаний.- Я должна была оставить вас, а вы-отпустить меня. Но я…- она выдыхает тяжело и с болезненным поскуливанием.- Я люблю вас, как и прежде. Как никого другого в этой жизни. Вы мне надобны, — он с иронией усмехается, она тоже.- как и прежде. — Я вас недостоин!..- отчаянно хмыкает он. Искренне хмыкает.- Но я всё ещё имею наглость любить вас, как в нашу первую и последнюю встречу. Вы… Вы мой свет. Моя муза, моё счастье! Он медленно, нежно и страстно тянется её поцеловать, но она резко отпрыгивает от него, как ужаленная и выставляет руки вперёд. «Я замужем.» — твёрдо, но со страшной болью в голосе повторяет она. -«Замужем!..». Валерия Андреевна трогает обручальное кольцо, как бы вспоминая, что она больше не весёлая и лёгкая на подъём выпускница Смольного. Она резко разворачивается и, шурша платьем, выбегает из сада. Её ломает любовь к этому человеку-она давится слезами от осознания того, что разрывается между жизнью своего ребёнка и собственным секундным счастьем. — Mama, кто был тот господин? — спрашивает Мишенька, когда мать уже собирается уходить из его комнаты. — Старый друг.- она улыбается и гладит белые кудри сына, целуя его в нос.- Спи, Michelle. Пьер ушёл, а она даже не обернулась на него. Снова. Его взгляд с непривычно искренней болью не сидит в её памяти, и это очень хорошо, ведь он не будет сниться ей холодными ночами, и она не будет выкрикивать имя любимого во сне, цепляясь за мужа. А Пьер ушёл, но держит в голове её изменившийся образ и белокурые вихры её сына.