THE MISEDUCATION OF EVE POLASTRI

Моя блуждающая душа Наконец-то нашла утешение Я хотела знать Как долго это будет продолжаться Она теряет контроль над собой Она быстро падает Это сердце, которое я украла Я не отдам назад Я никогда не отдам его обратно Starsailor - Some of Us В прошлый День святого Валентина, который был проведен с Нико, Ева думала о Вилланель. Не специально, она сидела в интернете, чтобы попытаться подавить свою скуку, и наткнулась на гугл уведомление, рекламирующее лучшие цитаты, которые люди могут написать на своих валентинках. Среди отвратительно сладких фраз о бесконечной любви и родственных душах что-то привлекло внимание Евы. Это было стихотворение Майкла Фоде. Читается: Ты мой Валентин Редкая роза со злобными шипами. Моя любовь написана окровавленными пальцами. Ева не могла не думать о блондинке, когда читала эту цитату. И прямо сейчас, лежа на простынях в объятиях Вилланель, Ева поймала себя на том, что думает о том, как подходит это стихотворение для них двоих. Вилланель сейчас бросает вызов всем возможным сценариям, которые Ева могла бы придумать в своей голове о гипотетическом утре после (не то, чтобы она много думала об этом. На самом деле страшно, как много она об этом думала.) Вилланель обвилась вокруг Евы, стараясь оставить между ними как можно меньше места. Рука тянется к животу Евы, а одна нога цепляется за её бедро. Ее лицо прижимается в том месте, где шея Евы соприкасается с плечом, и каждый раз, когда старшая женщина пытается пошевелиться, Вилланель только крепче прижимает ее к себе. Ева думает, что это невероятно мило, сонное бормотание и звуки, которые издает блондинка. Она напоминает себе, что после этого будет дразнить ее. Тем временем Ева довольна тем, что крутит прядь светлых волос между пальцами и смотрит на глупо великолепный профиль Вилланель, пока та спит. Словно почувствовав работу мозга Евы, Вилланель просыпается. Это все равно, что смотреть на кошку, вытянувшую свои длинные лапы и выгнувшую спину на матрасе. Простыни сползают и стягиваются вокруг ее бедер, но она не делает и малейшего движения, чтобы прикрыться. Самодовольная задница, думает Ева. Блондинка плюхается обратно на кровать, положив руку за голову, затем поворачивается к Еве. Ева пристально смотрит, потом глазеет еще, потому что может, а также потому, что ее телу и мозгу очень трудно осознать, что да, умопомрачительный секс прошлой ночью действительно случился, и да, есть действительно голая Вилланель, смотрящая на нее с самой самодовольной улыбкой, которую она когда-либо видела на её лице. — Доброе утро, — говорит блондинка, глаза её мерцают от счастья. — Доброе, — отвечает Ева, стараясь говорить невозмутимо, но безуспешно, чувствуя, как ее щеки пылают. Боже, неужели с этого момента все так и будет? Сможет ли она когда-нибудь забыть, что Вилланель показывает так много своё тело? Ева не уверена, но опять же она хотела бы знать, кто не будет чувствовать себя хоть немного взволнованным, просыпаясь с подобным видом. Ева также понимает, что она только что подумала о том, чтобы просыпаться рядом с Вилланель, как будто это будет обычным делом с этого момента. Она понимает, что не против. — Ты когда-нибудь перестаешь думать? — спрашивает Вилланель, снова придвигаясь ближе к Еве, их плечи соприкасаются. — На самом деле нет, — Ева отвечает правдиво. Я не переставала думать с тех пор, как впервые встретила тебя, хочет сказать она, но слова застряли у нее в горле. — Как насчёт утреннего поцелуя? — лицо Вилланель меняется, когда она произносит эти слова, и Ева понимает, что сейчас она разговаривает с Оксаной. Это то, как все ее черты смягчаются, и улыбка теперь отражается в её глазах, как ее тело расслабляется и делает ее меньше, моложе, почему-то более реальной. Точно так же, как было на танцевальной площадке всего несколько дней назад, когда она обернулась вокруг Евы и прошептала ей на ухо твёрдые признания Именно неуверенность в том, как произносятся эти слова, доходит до Евы. Как будто после всего, через что они прошли, Оксана почему-то все еще боится, что ее отвергнут. Что Ева собирается отвергнуть ее. Это разбивает сердце Евы, думая, что молодая женщина до нее так систематически терпела неудачи от людей, о которых она заботилась, что теперь не знает, как доверять кому-либо. Ева также чувствует прилив гордости, зная, что даже в своем страхе быть отвергнутой, Оксана решила, что да, Ева достойна увидеть настоящую её. Ту, до которой больше никто не доберется. Ева поднимает руку и обводит указательным пальцем контур скулы блондинки, затем нежно обхватывает ее подбородок. Она улыбается. — Конечно, ты можешь, — отвечает она. Блондинка улыбается в ответ. Она — драгоценная застенчивая вещь, которую Ева хочет украсть и спрятать, чтобы никто больше не увидел. Оксана наклоняется и прижимается к губам Евы — это совсем не похоже на их предыдущие поцелуи. Первый, еще в автобусе, был жестким и сухим и предназначался для обезоруживания. Те, что они разделили прошлой ночью, наполнены страстью и настойчивостью, и были предназначены для того, чтобы попытаться взять верх, как будто они пытались выиграть гонку, о которой знали только они. Этот же поцелуй сладок, мягок и пронизан такой нежностью, что у Евы защемило сердце. Она снова чувствует непреодолимую потребность обнять блондинку и никогда не отпускать, чтобы защитить ее от любого вреда. Это должно быть забавно, действительно, желать оградить от опасности Оксану, от всех людей, но для Евы это имеет весь смысл. Вилланель на самом деле не нуждается ни в чьей защите. Но с другой стороны, Оксана —это совсем другая история. Когда они отдаляются, улыбка блондинки все еще держится на лице, ещё больше и довольнее, чем до этого. — Я давно хотела это сделать. Поцеловать тебя утром, я имею в виду, — она говорит так, будто делится секретом. — Да? — Ева играет скромницу. Она знает это, Оксана знает, но это не имеет значения. — Да, это очень приятно, — блондинка выглядит взволнованной, как ребенок на Рождество, который только что получил все игрушки, который он просил у Санты. — Да, это Оксана. — Ева понимает, что это чувство взаимно. Она целует блондинку в ответ, и они обе улыбаются, так что это немного неловко, и их носы соприкасаются, а потом они начинают смеяться друг другу в рот, и это всё, думает Ева. Она также думает, что это может быть лучшим шансом, который она когда-либо получит, чтобы задать вопросы. Старшая женщина слегка сдвигается, чтобы иметь возможность смотреть Оксане в глаза, но в то же время не переставая прикасаться к ней. — Как твоя рука? — спрашивает Ева, пытаясь начать с относительно безопасного места и проверить воду. — Все в порядке. Это не так уж больно, у меня была очень хорошая медсестра, — Оксана все еще улыбается. Ева готовится и пытается сформулировать вопрос как можно мягче. — Теперь ты расскажешь мне, что случилось? Пожалуйста. Оксана сглатывает. Ее улыбка исчезает, глаза мерцают. Она выдыхает. Когда она говорит, ее голос звучит тихо и почти неслышно. — Тебе это не понравится. — Я не хочу, чтобы мне это нравилось, я просто хочу понять, — Ева пытается успокоить ее, положив руку на плечо. Оксана вздрагивает. Ладно, это будет плохо, думает Ева. — А если тебе это не понравится? А что, если ты изменишь своё мнение? — Оксана уже почти паникует, и Ева понимает, что она говорит о ней, о них. Она боится, что то, что она собирается сказать, может поставить под угрозу все шаги сделанные вперед, которые они совершили. Оксана боится потерять её. Ева должна все прояснить, сейчас же. — Ты ешь младенцев? — Что? — Оксана выглядит, мягко говоря, озадаченной. — Я спрашиваю, ты ешь младенцев? — Нет, я не каннибал, Ева. — Ну, я думаю, тогда мы в порядке. — Что ты хочешь этим сказать? — Это значит, что ничто из того, что ты можешь сказать, не заставит меня изменить мнение,— Ева говорит и очень четко жестикулирует между ними, на случай, если осталось недопонимание (его нет). Оксана сейчас смотрит на нее с таким напряжением, что Еве кажется, что она вот-вот утонет в глубине ее карих глаз. Глаза полны слез, непролитых, но готовых упасть. Она пытается отвести взгляд, но Ева мягко возвращает ее лицо к своему, положив руку на щеку. — Все в порядке, обещаю, — Ева пытается ее успокоить. Слеза падает и исчезает между ее пальцами. Оксана сильнее прижимается к руке Евы, как будто ища утешения. Затем — Я убила свою мать. Примерно неделю назад. Было бы ложью сказать, что Ева вообще ничего не чувствует, слыша эти слова. Она сглатывает и пытается не реагировать вообще. Это действительно важная вещь. Казалось бы, очень серьёзный, очень плохой поступок. Почти непростительная вещь. Но потом Ева вспоминает, как мало она знает о прошлом Оксаны, и она уверена, что та помнит детский дом. — Окей, — она говорит, — Полагаю, у этого есть какая-то история? Оксана смотрит на нее так, словно у нее вдруг выросла вторая голова. — Ты меня слышишь? Я сказала, что убила собственную мать. — Она заслужила это? — Оксана выглядит так, будто Ева говорит на иностранном языке, и ей требуется несколько секунд, чтобы ответить. — Я...Я поехала туда и подумала, что, может быть, она изменилась, но я ошиблась. Она причиняла боль моему младшему брату. Сводному брату. — Ты его тоже убила? — Кого, Борьку? Конечно, нет. Я дала ему денег, чтобы увидеться с Элтоном Джоном. — Ева слегка улыбается, потому что только Оксана могла сделать такое. — Это твоя мать отдала тебя в детдом? Тот, что сгорел дотла? — Ева легонько подталкивает. — Да, — ещё один всхлип. — Почему? — Не знаю. Когда я пришла к ней, она сказала, что во мне темнота. Что она не хочет, чтобы я была там. Что я не часть семьи, что мне там не место. Она велела мне уйти. — И ты убила ее за это. — Мне пришлось. Я думала, что это остановит это, — слезы теперь свободно текут по щекам блондинки, но Ева не может оставить все как есть, она должна знать. — Остановит что? Это уже слишком, потому что Оксана начинает всерьез плакать, и рыдания сотрясают все ее тело. Ева не знает, что делать, поэтому она действует чисто инстинктивно и обхватывает рукой тело блондинки, стараясь избегать ее поврежденной руки, но в остальном держа ее как можно ближе. Она проводит пальцами по волосам Оксаны, гладит ее спину вверх и вниз, пытаясь как можно больше успокоить. Целует ее в висок, щеки, ощущая соль её слёз. Оксана прячет лицо в шею Евы, бормочет что-то так тихо, что Ева почти не слышит. — Я была неправа. Все ещё больно, — говорит она. Сердце Евы разрывается из-за нее. Её следующие слова вылетают без раздумий, как будто это единственные логичные вещи, которые можно сказать. — Все хорошо, малышка, все будет хорошо. Я поняла тебя, — ласковое слово легко слетает с ее губ. Ева решает, что это вовсе не звучит неправильно. Она продолжает массировать голову блондинки пальцами, а другой рукой рисует успокаивающие узоры на ее спине. Рыдания постепенно стихают и переходят в сопение, потом дыхание Оксаны наконец успокаивается. Через некоторое время Ева задает робкий вопрос. — Ты хочешь еще немного поспать? —Оксана приоткрывает один глаз, но не делает ни малейшего движения, чтобы высвободиться из объятий Евы. Ее голос щекочет шею Евы, когда она наконец говорит. — Нет. Я голодна. Я хочу позавтракать. — Это моя девочка, — говорит Ева, улыбаясь. И она не шутит.