Милонег

      Калитка скрипнула, когда лесник открыл её и застыл на месте, ожидая, что я войду во двор. Не желая заставлять его ждать, я прошёл дальше и застыл у того самого колодца. Пришла моя очередь ждать лесника. Мужчина закрыл за собой калитку, улыбнулся мне и направился в сторону дома, что казался маленьким на фоне вековых деревьев, однако это не мешало ему мрачно возвышаться передо мной. Он будто всем своим видом говорил мне, мол, тебе здесь не рады, иди туда, откуда пришёл, чужак. Однако лесник решил всё за меня и, пока я озирался по сторонам, рассматривая всё, что попадало в поле моего зрения, смело постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, скрылся в доме.       Я не успел проследить за процессом его исчезновения в недрах этого мрачного деревянного строения, поэтому какое-то время просто стоял посреди двора, то и дело бросая заинтересованные взгляды в сторону колодца. Давненько я не видел подобных сооружений. Вскоре рыжая голова лесника высунулась из-за двери, после чего его массивный силуэт чётко нарисовался в дверном проёме.       — Дома никого, значится, где-то в лесу хозяин. Слышишь, топор стучит? Недалеко, — стужа внутри меня постепенно отступала, впуская в голову присущее мне любопытство, поэтому я безмолвно кивнул своему спутнику и, подобно безвольному барану, двинулся следом за ним. Только тогда, когда он акцентировал внимание на стуке топора, мне удалось услышать со стороны леса похожие звуки. Что ж, буду надеяться, что хоть этот знакомый лесника не станет кидать в мою сторону ни злобные, ни насмешливые взгляды. Безразличие будет для моей персоны лучшим исходом на данный момент.       Этот лес немного отличался от того, из которого меня недавно вывел лесник. Он был мрачнее, видимо, деревья в нём росли ближе друг к другу, и их кроны не пропускали много солнечного света, храня на территории своего дома вечный сумрак. Однако заметить небольшую полянку было несложно. Трава искрилась жизнью под солнечными лучами, неподалёку, фыркая, паслась рыжая лошадь, которая заинтересованно подняла голову, когда мы вышли из-под тени деревьев. Резко вспыхнувший своей яркостью солнечный свет ослепил меня, лесник же радостно поприветствовал пока незнакомого мне мужчину, что, завидев нас, отложил топор и прекратил своё занятие.       — Очередной чужак? — без злобы и какого-либо интереса спросил незнакомец и ухмыльнулся, когда мой спутник кивнул в ответ. Я почувствовал лёгкий холодок, вновь пробежавший по спине неприятными мурашками, когда мужчина посмотрел в мою сторону. Взгляд у него был задумчивый, на дне зрачков, видимо, запечатанная утратой, плескалась вечная скорбь. Один из глаз его был навечно прищурен, а большую часть левой стороны лица украшал красный шрам ожога. Не сумев выдержать длительного зрительного контакта, я поспешил перевести внимание на потерявшую к нам всякий интерес лошадь, которая казалась мне единственным мирным существом здесь, пусть ни лесник, ни незнакомец не проявляли в мой адрес никакой агрессии.       — Парень журналист, приехал что-то расследовать. Видно, сильно его желание, раз сумел в деревню вашу попасть, — решил проинформировать своего товарища лесник, отвлекая того от изучения внешнего вида моей персоны. — А это приятель хороший мой, лесоруб местный.       «Волк, значит», — подумал я, вспомнив вчерашний наш разговор, и пожал протянутую мне руку, вновь переводя свой взгляд на лесоруба. Тот, не в обиду ему будет сказано, действительно напоминал волка. Несмотря на некоторую собачью мягкость во взгляде, он всем своим видом показывал окружающему миру, что нелюдим. Чего стоил дом, построенный вдали от всех. Возможно, и отношения с остальными жителями были у него напряжённые, поэтому-то в мой адрес не последовало никакой агрессии с его стороны. Даже никакого скептицизма. Лишь лёгкое безразличие старого пса, что, увидев безобидность чужака, осторожно принюхался к новому запаху и, удостоив только взглядом, вернулся на своё привычное место, утратив всякий интерес.       — Ну, заходи на чай, раз пришёл. И приятеля своего прихвати, — проговорил лесоруб, скрепляя связку дров, и, закрепив на поясе свой топор, повёл нас в сторону дома. Возвращаться к нему мне не хотелось, однако прослыть в этой деревушке невоспитанным чужаком не хотелось ещё больше. Нужно выбирать меньшее из двух зол.       Внутри дом лесоруба был не так мрачен, как то казалось внешне. Создавалось впечатление, что снаружи эта лачуга отражает самого своего хозяина, а вот внутреннее убранство наводило на мысль о том, что в этом доме не обходится без женской руки. С порога нас окружил аромат яблок, той самой шарлотки, которую почти каждому человеку пекла в детстве мать, вкладывая в этот пирог частичку своей души, отчего он становился только вкуснее в глазах ребёнка. Однако ни лесник, ни его мрачный товарищ не обратили должного внимания на то, что, можно сказать, и создавало уют в этом небольшом пространстве, где могла, или даже когда-то жила, маленькая, но дружная семья. Жила. Это было видно по потёртым фотографиям, сделанным с помощью какого-то допотопного аппарата, однако они были развешены по стенам, казалось, с такой заботой, а люди на них так светло улыбались, что само качество фотографий меркло на фоне этих счастливых лиц.       Вероятно, в этой маленькой семье случилось какое-то горе, раз сам лесоруб почти не похож на того мужчину, который так живо и приветливо смотрел на меня с одной из фотографий, с той единственной, где членов семьи было трое. Возможно, будь я ближе обычного чужака, осмелился бы задать пару вопросов насчёт семьи лесоруба. Они так и зависли в воздухе, когда мои спутники поняли, что я отстал, не пройдя следом за ними в сторону небольшой кухоньки. Зависли и растаяли, когда рядом со мной неожиданно вырос тихо подошедший хозяин дома и, смерив меня взглядом, от которого сразу же стало не по себе, положил ту единственную фотографию, что была в рамке, так, чтобы я больше не мог увидеть счастливых людей, на ней запечатлённых, стеклом вниз. Будто никого из них больше нет, будто это больно режет его душу и тело множеством осколков прошлого. Так хочется копнуть глубже и получить ответы.       — Не стоит гостю одному слоняться. Это говорит о плохом воспитании, — к подобным словам я, конечно же, привык, но почему то именно в этот момент они сумели меня задеть, словно чьи-то горячие пальцы тронули края моих ушей, заставляя их запылать. Я забыл всё, о чём думал до появления хозяина дома, замешкался на мгновение, не решаясь встретиться с ним взглядами, словно боялся, подобно провинившемуся ребёнку, которого застали врасплох и отругали за пакостную мелочь. — Чайник уже закипел, проходи на кухню, журналист.       Кухня была небольшой, но уютной. Опять же везде казалось, что не обошлось без лёгкой женской руки, которая поддерживала порядок на различных полочках и в шкафчиках, где у обычного холостяка постоянно творится хаос, одному ему понятный и приятный. Деревянный стол, за которым уже сидел лесник, был небольшим, накрытым приятного вида тряпичной скатертью, одной своей стороной плотно прилегал к стене, отчего свободны были только три места. Сразу создавалось впечатление, что в этом доме не часто принимают гостей, учитывая ещё и то, что краем глаза я успел заметить, насколько мало посуды стоит в одном из шкафчиков. На стенах были развешаны различные засушенные травы, вероятно, их использовали во время готовки в качестве приправы, а в обычное время они являлись одной из частей своеобразной атмосферы этого внутренне уютного домика. Лесник ухмылялся в свои усы, наблюдая за тем, как я задумчиво, не без интереса, рассматриваю убранство комнаты и, в особенности, странного вида кухонную плиту, которая больше была похожа на печь. В любом случае, мне был понятен механизм её работы, однако допотопность данного предмета обихода вводила меня в лёгкий ступор и создавала впечатление действительного большого шага во времени, который я мог по неосторожности сделать в обратном направлении. Если бы только подобные перемещения были возможны. Я постарался забросить эту мысль в самый угол своего сознания, чтобы она лишний раз не тревожила и без того занятую мыслями голову.       Кружка приятно обжигала ладони, аромат чая с травами приятно щекотал ноздри, а первый глоток словно бы отбросил все мои переживания и сомнения на задний план, будто сейчас важным было только то, что происходило в четырёх стенах тесной кухоньки, где тихие голоса двух старых друзей шелестели множеством дежурных сведений, которые не имели никакого веса даже для любопытного меня. Тепло разливалось по всему телу с невероятной скоростью, вскоре я начал медленно клевать носом, а мысли мои утекали из головы, так и не успев нигде зацепиться, что уж говорить о теме разговора лесника и лесоруба, которые вмиг стали серьёзными, затронув какую-то тему, углубиться в которую мне, к сожалению, было не суждено.        — Гробовщик опять сам ни свой ходит. Кидается на всех с пеной у рта, стоит только сказать что-то не то или даже посмотреть косо, — почёсывая рыжую бороду, говорил лесник. К слову, ни он, ни сам хозяин к чаю так и не притронулись, что могло бы меня удивить и насторожить, если бы только веки не казались свинцовыми, а голова не казалась такой тяжёлой.        — Воспоминания начинают захлёстывать его, как и всех нас, — мрачно и нехотя отвечал ему лесоруб, трогая пальцами края шрама. — Приближается годовщина, старик теряет голову и беснуется. Все мы там были… ты понимаешь, — на долю секунды мне показалось, что здоровым глазом мужчина покосился в мою сторону, однако через мгновение я провалился в пустоту, словно меня толкнули туда чьи-то сильные руки, лишь бы я не услышал больше ничего лишнего. Темнота поглотила меня, приняла, как своего долгожданного гостя, раскрыла объятия, в которые я охотно падал, не имея возможности оказать сопротивление. Меня парализовало, но не было ни страха, ни мороза, который должен был дополнительно сковать всё тело перед погружением в вечный сон, от которого нет ни одного варианта пробуждения.              — Адам… — женский голос приятно щекотал сознание, подобно танцу колоска пшеницы прямо над кончиком носа, когда ты лежишь посреди колосящегося поля, пытаешься измерить одним взглядом необъятные просторы небосвода, а лежащая рядом с тобой девушка с пшеничными волосами, до боли знакомая и не менее желанная, показывает пальцем то на одно облако, то на другое, говоря, на что они похожи. И смотрит так нежно, с долей беспокойства, когда понимает, что не реагируешь никак на её слова, задумавшись о чём-то своём. Зовёт по имени, а сердце сжимается от прилива нежности и чего-то страшного, что роковым мечом нависло над вами ещё с самой первой встречи.       Она ещё раз зовёт по имени, но я не откликаюсь, увлечённый небесными скачками белых коней на фоне загадочной синевы. Тогда-то в дело и вступает колосок. Он касается кончика носа своими усиками, щекочет, заставляя сначала поморщиться, а следом и чихнуть, вызывая взрыв звонкого смеха со стороны красавицы, которая после успокоения накрывает обеими ладонями лицо, заставляя заглянуть прямо в глаза, где в зрачках полно своих чертей, а в зелени радужки плавают саблезубые сирены. Придвигается ближе, позволяя чертей на дне зрачков зажечь хитрые искорки своими глазами, жмурится, подобно коту, улыбаясь, а потом медленно тянется к губам, собираясь коснуться теплом своих, подарить любовь, которой так не хватает…              — Приятель, — я распахиваю глаза, дёргаясь и выпрямляясь на стуле, с которого едва не съехал, погрузившись в некоторое подобие сна. Встревоженное лицо лесника накидывало ему ещё пару лет к тому возрасту, который я готов был приписать этому человеку, он держал меня за плечо, словно я действительно мог рухнуть на пол. За его мощными плечами виднелся задумчивый силуэт хозяина дома, который даже не смотрел в мою сторону, делая небольшие глотки из своей кружки и устремив взгляд в сторону окна, где лёгкий ветер трепал узорчатые занавески. — Видно, чай тебя сморил, не привык ты к этому месту ещё. Иди лучше прогуляйся, подыши воздухом. Я сам тебя найду, — лесник ободряюще похлопал меня по плечу и помог встать, когда я по-прежнему не мог опомниться.       Пришёл в себя я только тогда, когда оказался на крыльце. Сам дошёл или же меня просто выпроводили — не имело сейчас значения. Все мысли сконцентрировались вокруг того реалистичного видения, что посетило меня во время беспамятства, дарованного странным чаем лесоруба. В тяжёлой голове набатом стучала фраза лесника о том, что я ещё не привык к этому месту. Говорит так, будто я действительно отправился в путешествие во времени и пока не оправился после своего случайного перемещения в это странное прошлое. Мысли уходили всё глубже, вытягивая за края ту, которую я поспешил загнать в самый угол, когда нужно было сразу уничтожить, пока она не перетянула всё внимание на себя. Эта мысль утянула меня в водоворот себе подобных, утопила в своём беспокойном омуте, выбраться из которого уже не казалось возможным, пока я брёл куда-то, совершенно не понимая, куда я иду, а уж тем более, куда такими темпами приду.       Озарение пришло внезапно, будто бы до меня снизошла неизведанная доселе сила. На мгновение я почувствовал себя тем самым Ньютоном, которому по легенде на голову упало яблоко, что и привело к важному открытию в области физики. Только в моём случае это самое яблоко было вполне реально и ощутимо ударилось своим небольшим весом прямо в темечко, будто прицел у яблони, под которой мне посчастливилось оказаться, был что надо. Подняв свалившийся на мою голову плод с земли, свободной рукой потёр ушибленное место и с присущим мне любопытством ко всему перевёл своё внимание на дерево. Яблоня смеялась надо мной, качая ветвями и шелестя листьями. И я уже был готов поверить в то, что именно она вывела меня из своеобразного транса, однако мелькнувшая меж налитых солнцем плодов тень развеяла все мои сомнения.       — Яблоки нынче ранние, — эта фраза перевернула всю мою жизнь, громом среди ясного неба разделив её на «до» и «после». Хотел бы я не слышать этих слов в тот ненастный день, однако всё моё нутро оборачивается протестом и встаёт на дыбы при одной только мысли об этом. Вторая роковая ошибка шла следом, стоило только любопытному глазу наткнуться на пару зелёных огоньков среди ветвей. То были не листья, то был горящий на солнце хризолит чужих глаз, двумя виноградинами выделявшийся на фоне светлой кожи. Я замер на мгновение, не смея отвести взгляд от цепких зрачков. Я влюбился сразу же, моментально был пронзён тысячами стрел Амура, решившего выполнить свою работу наверняка. Осознание пришло позже, навеянное тёплыми ветрами этой местности, несущими в себе аромат торфяных болот, стоящей воды и речной растительности, жжёных костров, старых деревянных изб и свежей древесины. Оно не было неожиданным, не было предсказуемым, схватило за руку, встряхнуло, подобно расшалившемуся ветру, подняло над землёй и уронило обратно, ввинтив в голову осознание того, что я необратимо утонул в омуте чужих зрачков.       Девушка смотрела с интересом, чуть щурясь то ли от солнца, то ли от лисьей сущности, что пружиной напряглась внутри, готовясь сделать большой прыжок и сдавить мягкими лапами мою грудь. Вальяжно расположилась на толстой ветви дерева, будто с рождения была кошкой и не боялась падения от случайной вспышки тревоги. В руках — очередной плод яблони. Почти такой же, что едва помещался сейчас в капкан моих пальцев. Она держит его в руках, прокручивает, подобно зажёванной киноленте, не спуская с меня испытывающего взгляда с затаённой на дне зрачков насмешкой. Создаётся впечатление, что девчонка так на всех смотрит, это позволяет иллюзии избранности развеяться так же быстро, как та была наложена. Впивается жемчужными зубами резко, неожиданно, заставляя меня вздрогнуть, пусть значительный кусок был только что отодран не от моей плоти. Стирает сок с подбородка этой же рукой, тыльной стороной ладони, ненадолго отвлекаясь от изучения моей недоумевающей физиономии. Я будто попал на рентген, боюсь пошевелиться, с каждой минутой врастая ногами в землю. Словно она взглядом одним заставила мои ботинки пустить корни на неродной земле. Они так устали странствовать. Они желают влаги и питательных веществ, необходимых для жизни.       — Я Ева, — разрывает полотном висящее в воздухе молчание, оставляя лоскуты его медленно опускаться вниз, приземляться на мои плечи, отягощая их. В несколько укусов убивает яблоко с точностью хладнокровного хищника. Огрызок летит чуть дальше от яблони, дети её вскоре прорастут рядом, недалеко от своих корней. Протягивает мне руку, нежную и гладкую, несмотря на ороговевшие местами мозоли. Здесь у всех такие руки. Я хлопаю глазами, тупо пялясь в протянутую ладонь. И только позже понимаю, что одной рукой она держится за ветку, свесившись в моём направлении, что мне следует представиться в ответ.       — Адам, — мой голос звучит тише и глубже, будто только что тронули спящего кота. Собственной кожей чувствую её мягкость, когда вместо рукопожатия девушка сплетает наши пальцы, захлопывая пасть мухоловки, задорно прикусывая нежную губу. Она продолжает щурить глаза, продолжает смеяться подвижными зрачками, не улыбаясь при этом губами. Я совершаю третью роковую ошибку, делая шаг вперёд, когда нужно было развернуться и бежать, бежать без оглядки. Наше своеобразное рукопожатие скрепляется не кровью, для этого достаточно и липкого яблочного сока, которым перепачкана вся её ладонь.       — Ты веришь в вещие сны, Адам?       — Не имею привычки.       — Зря. Ведь ты мне снился.       Я задыхаюсь. Хватаю ртом ставший в один миг тяжёлым воздух. От этого мероприятия голова идёт кругом. Запах яблок усугубляет ситуацию, просачиваясь вместе с воздухом через встрепенувшиеся ноздри. Ева смеётся, но я нутром чую, что говорит она серьёзно. Выпускает мою руку из своей хватки, я не спешу её вытирать, ошарашенный, казалось бы, бредовой фразой. Девушка покачивается на ветке, подобно обезьянке, спрыгивает ловко, едва пошатнувшись после приземления. Лишь для того, чтобы восстановить равновесие.       — Вижу, у лесника с тятей всплывают старые секреты, раз они так спешно тебя выпроводили, — я стараюсь более ничему не удивляться, задумчиво и коротко кивая на каждое слово, набатом раздающееся в голове. Думал, меня не так легко выбить из колеи, однако она сумела это сделать с первоклассной точностью. — Что ж, тогда тебе придётся провести остаток дня в моей компании. У меня как раз припасена история для разбавления беседы.       Вновь киваю, не смея пока противиться удивительному напору спустившегося с яблони солнца, которое не слепит глаза, но обжигает своими прикосновениями душу.       — Слышал ли ты когда-нибудь о Фреде? — мотаю головой, отрицая. Ева кивает серьёзно, набирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы начать рассказ.