Хрупкая надежда

      Выходной — слово, которое для меня почти теряет смысл. Когда работаешь по двенадцать часов, когда каждый день видишь боль и отчаяние, когда война за окном уже не удивляет, выходной превращается просто в паузу. Время, когда можно не бежать, не спешить, не спасать. Но остановка почему-то оказывается тяжелее бега. Наверное, в тишине мысли настигают быстрее. Раньше в такие дни можно было пойти к маме, позавтракать вместе, посмеяться над чем-то глупым. Теперь мамы нет. Есть только эта маленькая комната, тишина и бесконечное «что дальше». Выходной — это роскошь, которую я не знаю, чем заполнить.       Я лежу на кровати в своей маленькой больничной комнате. Настенные часы тикают и показывают десять утра, я знаю, что за дверью происходит суматоха, все куда-то бегут и спешат. Каждый миг может стоить кому-то жизни, но сегодня мой «выходной», который я все равно проведу пускай и в мелкой, но помощи другим. Конечно, можно бы пойти к Алисии, или в «Ракушку», или просто прогуляться по Лондону, прячась от мокрого снега, но сил нет ни на что. Тело требует отдыха, а голова — тишины. Хотя бы на один день.       Еще раз я переворачиваюсь на бок, на прикроватной тумбочке лежит гора книг, вчера я наткнулась на книгу с названием «Генетика». Раньше, я никогда не слышала этого слова, ведь эту… как они говорят «науку», придумали магглы. Многие ученые изучали закономерности наследственности и изменчивости организмов, что показалось мне очень занимательным. Я сидела всю ночь, погруженная в эту «Генетику», книга словно поглотила мой разум и сознание, я не могла оторваться ни на минуту. В моей голове возникла идея, что благодаря ей и другим трудам, я смогу найти закономерность наследствования гена ликантропии.       Неожиданный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.       — Лизи? Ты здесь?       Я замираю, все еще не отводя взгляда от стопки книг на тумбочке. Этот голос я узнаю из тысячи или мне все же показалось? Я медленно сажусь на край кровати, чувствуя, как сердце уходит в пятки. В голове множество мыслей сменяют друг друга: «Что он здесь делает? Как нашел? И главное — зачем?»       — Лизи, пожалуйста, открой. Я знаю, что ты там. Алисия сказала…       Дальше я не слушаю, мне становится все понятно, кто надоумил прийти его сюда. Конечно же Алисия. Кто бы еще это мог быть? Наверняка, она просто решила, что нам нужно поговорить и надумала вмешаться во все это: отправила его сюда. Конечно! Я набираю в легкие побольше воздуха и медленно выдыхаю, направляясь к двери, и открываю ее.       Ли стоит в коридоре, пряча руки в карманы мантии. Выглядит он паршиво: темные круги под глазами, осунувшееся лицо, волосы растрепаны, будто он не спал несколько ночей. Щеки впали, скулы заострились, кажется, он вообще перестал есть. Мантия висит на нем мешком, словно чужая, и я вдруг замечаю, как сильно он похудел с нашей последней встречи. Раньше его вид разбил бы мне сердце. Сейчас я просто смотрю и отмечаю факты: не спал, не ел, не следит за собой. И ничего не чувствую. Только усталость. В одной руке он сжимает какой-то бумажный сверток, но, встретив мой взгляд, поспешно убирает его за спину. Жест настолько детский, неловкий, что я почти усмехаюсь. Почти. Он всегда так делает, когда хочет сделать сюрприз: прячет подарок за спину и краснеет, как первокурсник. Только сейчас это не трогает. Сейчас это выглядит жалко.       — Привет, — тихо произносит он.       — Привет, — отвечаю я, скрестив руки на груди. — Заходи, — делаю несколько шагов назад.       Он переступает порог и застывает, будто не уверен, что ему рады. Оглядывает мою каморку тесную, но чистую. Взгляд скользит по кровати, столу, стулу, книгам на подоконнике и прикроватной тумбе. Руки все еще за спиной, плечи напряжены. Я киваю на стул, единственный в этой комнате, сама же сажусь на кровать, стараясь сохранять дистанцию. В воздухе повисает напряженная тишина, но я ее не нарушаю, ожидая, что же скажет Ли. Он садится на самый краешек, будто ожидает, что я сейчас вышвырну его обратно в коридор. Сверток так и остается за спиной. Он сцепляет пальцы в замок и отводит взгляд в пол.              Мы молчим еще пару минут, я замечаю, как Ли переминает свои худощавые пальцы. Пытается настроиться на разговор, ну а что ему еще делать, раз уж пришел и постучал в мою дверь.       — Я… — он запинается, голос звучит неуверенно, на него не похоже. — Я знаю, что облажался. Сильно. И я не жду, что ты меня простишь. Но я хочу, чтобы ты поняла… — он смолкает.       Проводит рукой по лицу, устало, обреченно. Пальцы дрожат, когда он убирает их обратно в карман. Смотрит в пол, будто там, в линолеуме, спрятаны правильные слова.       — Что поняла? — в моем голосе проскальзывает холодок.       — Что я не хотел тебе сделать больно, — выпаливает он. — Когда я узнал про маму… я просто не знал, как сказать. Я думал, что она найдется, что все обойдется, и тебе не придется переживать. Я надеялся…       — Ты надеялся? — перебиваю я, зацепляясь за эту фразу.       Подаюсь вперед, сцепляя пальцы в замок, чтобы не вцепиться ему в плечо. Чувствую, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет, ровно настолько, чтобы не сорваться в крик.        — Ты надеялся, что мама найдется, и ты не будешь тем, кто принес плохие новости? Ты надеялся, что все само рассосется? А пока ты ждал, ты притворялся? Целый день, Ли. Ты притворялся, что все нормально. Ты спал со мной в одной кровати. Ты делал вид, что заботишься.       — Я заботился! — он поднимает на меня глаза. — Я правда хотел тебя поддержать…       — Поддержать? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Поддержать — это сказать правду. Поддержать — это не врать. А ты просто воспользовался ситуацией. Ты подумал: «Она уязвима, сейчас самое время снова подобраться ближе».       — Лизи, нет! — он вскакивает со стула.       Тот с грохотом падает на пол, но Ли даже не оборачивается. Руки сжаты в кулаки, грудь тяжело вздымается. Он делает шаг ко мне и тут же замирает, будто наткнулся на невидимую стену. Не решается подойти ближе.       — Ты не так поняла…       — А как я должна это понять? — я тоже встаю, чувствуя, что голос начинает срываться. — Ты пришел, когда меня не было дома. Ты подделал записку, которую мама даже не писала. Ты мог сказать мне сразу. В ту же минуту. Но ты не сказал. Ты молчал. Ты притворялся. Ты… — я запинаюсь, подбирая слово. — Ты ел со мной за одним столом, пил чай, читал мои комиксы, спал рядом и молчал! А я думала… я думала, что ты просто пришёл поддержать.       Ли стоит передо мной, сжимая кулаки. В его глазах блестит что-то похожее на слезы, но мне все равно. Сейчас меня не трогают его слезы. Сейчас меня вообще ничего не трогает, кроме этой кипящей внутри злости. Она разливается по груди горячей волной, сжимает горло, мешает дышать. Я чувствую ее вкус: горький, металлический, как кровь на разбитой губе. И впервые за долгое время я не пытаюсь ее проглотить, затолкать поглубже, сделать вид, что все в порядке. Я смотрю на него и думаю: «Интересно, он сам верит в то, что сейчас плачет? Или это просто еще один способ заставить меня пожалеть его?» Раньше я бы устыдилась таких мыслей. Раньше я бы назвала себя циничной. А сейчас мне просто было все равно. Плачь не плачь — это ничего не изменит.       — Я знаю, что поступил как последний… — начинает парень.       — Как эгоист, — заканчиваю за него я. — Ты поступил как эгоист, Ли! Ты думаешь только о себе. О том, как тебе будет легче. О том, чтобы снова стать для меня близким. А про меня ты не думаешь. Про то, что я имею право знать. Про то, что я схожу с ума от неизвестности. Про то, что Фреду пришлось говорить мне правду, потому что ты струсил.       — Я не струсил! — выкрикивает он. — Я…       — Струсил, — вновь перебиваю я. — И не только сейчас.       На несколько мгновений в комнате повисает тишина. Я смотрю на Ли, а внутри меня что-то обрывается. Будто тонкая нить, которая держала меня все это время, лопнула, и теперь все, что я копила годами, хочет хлынуть наружу. Если уж говорить, то говорить все. Хватит молчать! Хватит носить это в себе! Я так устала быть хранительницей его тайн. Так устала делать вид, что все а порядке. И в эту секунду я принимаю решение: больше никакой лжи. Никакой жалости. Никаких «я подумаю потом». Сейчас. Здесь. Всё.       — А знаешь, что самое смешное? — я усмехаюсь, но в усмешке веселья нет. — Ты бегаешь между мной и Анджелиной годами. То к ней, то ко мне. То она у тебя, то я. А теперь она с Фредом, и ты не можешь к ней подойти, потому что Фред — твой друг. И я осталась единственной, кого можно мучить.       Ли белеет так резко, что мне кажется, что он сейчас упадет. Парень хватается за спинку упавшего стула, пальцы скользят по дереву.       — Лизи, это не так…       — Не так? — я делаю шаг к нему. — А что тогда было на той вечеринке? Когда вы с Анджелиной…       Я не успеваю договорить, но он и так все понимает. Открывает рот и не может выдавить ни звука. Только хриплый выдох, будто его ударили под дых.       — Откуда ты… — срывается с его уст.       — Я видела, — говорю я холодно. — Утром. Вы спали в соседней комнате. Я ушла сразу. Никому и ничего не сказала. И знаешь, что самое страшное? Фред до сих пор не знает. Он думает, что вы просто друзья. А я молчу. Я храню твой грязный секрет уже… сколько? Год? Два? Я молчу, чтобы не разрушить их отношения. Чтобы Анджелина не пострадала. Чтобы Фред не возненавидел тебя. Я молчу, Ли. А ты? Ты снова врываешься в мою жизнь и делаешь мне больно.       Ли стоит, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо уже совсем серое.       — Лизи, я… я не знал… прости… — его голос дрожит. — Я был пьян, это ничего не значило… Я жалею об этом каждый день…       — Ты жалеешь, — я лишь качаю головой. — Ты жалеешь, но продолжаешь делать мне больно. Это не сожаление, Ли. Это привычка.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже не хочу слушать.       — Уходи, — говорю я тихо. — Пожалуйста. Мне больше нечего тебе сказать.       Секунду он стоит на месте. Потом, словно очнувшись, оборачивается, поднимает сверток с пола и протягивает его мне.       — Я… я принёс это. Твои любимые комиксы. Новый выпуск. Я думал… может, хоть это…       Я смотрю на сверток. На его протянутую руку. На лицо, на котором застыла надежда: глупая, неуместная, почти детская надежда на то, что все можно исправить парой картинок. Я смотрю и вдруг замечаю, как дрожит его рука. Совсем чуть-чуть. И эту дрожь я видела раньше: когда он боялся, когда врал, когда надеялся, что я не замечу. И в этом жесте — вся его суть. Он всегда так делал. Когда мы ссорились, приносил шоколадную лягушку. Когда я злилась, включал дурака. Когда я плакала, обнимал и говорил, что все будет хорошо. Только теперь я поняла: он никогда не решал проблемы. Он просто их замазывал, как старую трещину свежей краской. А трещина всё росла.       И внутри меня что-то щелкнуло.       — Ты правда думаешь, что комиксы все исправят?       Мой голос был тихим. Спокойным. Наверное, это спокойствие было страшнее любого крика.       — Лизи, я просто хотел…       Он не успевает договорить, когда я вырываю сверток из его рук. Меня захлестывает ярость, я разрываю бумагу одним резким движением и швыряю комикс в стену. Страницы веером разлетаются по комнате, некоторые падают на пол, другие повисают в воздухе и медленно оседают, как осенние листья.       — Вот что я думаю о твоих комиксах, — произношу я, голос все еще тихий, но теперь в нем звенит сталь. — Вот что я думаю о твоих «хотел». Ты не хотел мне помочь. Ты хотел, чтобы тебе было легче. Чтобы тебя простили. Чтобы все стало как раньше. Но ничего не станет, Ли. Никогда.       Парень смотрит на разбросанные страницы. В его глазах виднеется что-то… я не знаю. Может быть, он наконец понял. А может, просто испугался.       — Уходи, — повторяю я. — И больше не приходи.       Он открывает рот, но ничего не говорит. Просто разворачивается и выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. Я стою посреди комнаты, глядя на разорванный комикс. На полу валяются знакомые картинки: те самые черепашки, которых мы когда-то читали вместе, смеясь до упаду. Тогда это было смешно. Тогда это было наше. Теперь это просто мусор.       Меня начинает накрывать. Не злость, а что-то другое. Тяжелое, липкое, от чего перехватывает горло. Я только что вышвырнула из своей жизни человека, которого любила. Которого, наверное, до сих пор люблю, хотя бы ту его часть, которая когда-то была настоящей. Ту часть, что смеялась надо мной в поезде по пути в Хогвартс, таскала мои учебники, когда я уставала, сидела со мной до утра, когда мне было страшно. Тот Ли, который был моим другом. Моим первым всем. Он умер не сегодня. Наверное, он умер гораздо раньше: в ту ночь, когда переспал с Анджелиной? Или в тот день, когда решил, что ложь лучше правды? На самом деле, я просто не хотела этого замечать. А теперь замечаю.       Проходит минута. Две. Я смотрю на разбросанные страницы и вдруг замечаю, что дышу. Глубоко, ровно, впервые за долгое время. В груди больше не давит. Сказала. Все сказала. И пусть теперь летит в тартарары, по крайней мере, это будет честно. Я поднимаю одну из страниц. Черепашка на картинке улыбается во весь рот, занося ногу для удара. Когда-то это было смешно. Теперь я смотрю на нее и не чувствую ничего. Просто бумага. Просто краска.       Подхожу к окну и раздвигаю шторы. За стеклом все тот же серый Лондон, мокрый снег и люди, спешащие по своим делам. Они не знают, что только что в этой маленькой комнате закончилась целая эпоха. Им все равно. И, наверное, мне тоже должно быть все равно. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и позволяю себе просто стоять так. Секунду. Минуту. Час. Сколько нужно. В груди отпустило, но дышать все еще тяжело. Я чувствую, как дрожат руки. Не от холода, а от всего сразу. Хочется поговорить с кем-то. Алисия не самый лучший вариант, она и так слишком много для меня сделала, да и Ли пришел по ее наводке, я не хочу ее впутывать еще больше. Близнецы слишком близко к этой истории, слишком много знают, слишком много переживают со мной. Мне нужен кто-то… нейтральный. Тот, кто выслушает, но не будет лезть с советами, кто просто будет рядом.       Ответ приходит сам: «Чарли». Сейчас он должен быть в «Ракушке». Он всегда умел слушать. И он единственный, кто не спал с Ли, не дружит с ним и не состоит в Ордене так плотно, чтобы у него были свои счеты. Он просто Чарли. Мой почти брат. Я встаю, накидываю мантию и выхожу, даже не оглядываясь на разорванный комикс.       Я трансгрессирую прямо к знакомому дому. «Ракушка» встречает меня серым небом и соленым ветром с моря. Дождь уже не моросит как в Лондоне, он льет стеной, тяжелыми холодными струями, которые мгновенно пробивают мантию. Волосы облепляют лицо, по щекам течет вода, а в голове лишь одна мысль: «Поскорее бы спрятаться от этого холода». Я замечаю, что в окнах горит теплый свет. Значит, в «Ракушке» точно кто-то есть. Я поскорее подхожу к двери, стараясь не утонуть в мокром песке, и стучу. Тишина. Потом шаги, и дверь открывается. На меня смотрят голубые глаза Чарли. Он с удивлением, оглядывает меня с головы до ног, на лице читается тревога, когда он пропускает меня внутрь.       — Лизи? Что случилось? Заходи быстрее, ты вся ледяная!       Я перешагиваю порог, и теплый воздух окутывает меня, резкий контраст с ледяным дождем, который еще стучит по спине. В гостиной горит камин, пахнет хвоей и дымом, и этот запах такой родной, такой забытый, что у меня перехватывает горло. Здесь так уютно, так спокойно. Никто не бежит, не кричит, не умирает. Только огонь потрескивает, только дрова пощелкивают. Я стою на пороге, впитывая это тепло каждой клеткой, и на секунду мне кажется, что все не так уж плохо, что я дома, и если закрыть глаза и не думать, то можно поверить, что снаружи просто дождь, а не война.       — Билл с Флёр уехали к Мюриэль, — говорит Чарли, снимая с меня мокрую мантию и накидывая на плечи плед. — Я тут один. Садись, я сделаю чаю.       Я опускаюсь на диван перед камином. Пламя танцует, выкидывая причудливые тени. Я смотрю на него не отрываясь. Чарли возится на кухне, и через пару минут возвращается с двумя кружками. Садится рядом, вглядывается в мое лицо.       — Рассказывай, — говорит он без предисловий.       — Ко мне приходил Ли, — я замечаю, как Чарли напрягается, но молчит, давая мне говорить. — Он пришел извиняться. Объяснять, что не хотел мне сделать больно. Что просто боялся сказать про маму. Что надеялся, что все само рассосется.       Я рассказываю все. Про то, как он притворялся. Про то, как я сорвалась. Про Анджелину. Про Фреда. Про то, что я молчу все эти годы. Говорю быстро, сбивчиво, но Чарли слушает не перебивая, он только хмурится все сильнее, и я вижу, как на его скулах играют желваки. Когда я заканчиваю, в комнате повисает тишина. Парень отводит взгляд. Смотрит на огонь, на свои руки, куда-то в пустоту. Я вижу, как он подбирает слова по тому, как шевелятся его губы, как он сжимает и разжимает кулаки. Он явно хочет что-то сказать, но не знает, как. Он молчит долго. Словно целую вечность. Потом вздыхает.       — Лизи, я… — Чарли трет затылок. — Я не знаю, что сказать. Это все… жесть.       Я смотрю на него и жду. Жду, что он скажет что-то правильное.       — Ты права, что злишься, — продолжает он. — То, что он сделал… это подло. Особенно с запиской. И с Анджелиной…       Он замолкает, хмурится.       — Но?       — Что «но»? — он удивленно смотрит на меня.       — Ты сейчас скажешь «но», — в моем голосе слышна горечь. — Всегда есть «но».       — Нет, — Чарли качает головой. — Никаких «но». Он поступил дерьмово. Я просто… я не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь. Что я должен сделать?       Я моргаю, а мои брови сами ползут вверх. Такого ответа я не ожидала.       — Я… я просто хотела, чтобы ты выслушал, — говорю я тихо. — Чтобы ты был рядом.       — Я рядом, — Чарли разводит руками. — Я здесь. Но я не знаю, что говорить. Если я скажу «он козёл» — тебе станет легче?       — Наверное, да.       — Он козёл, — послушно произносит Чарли.       Я невольно усмехаюсь. Звучит так по-детски, так нелепо, что на секунду мне правда становится легче.       — Видишь? — Чарли тоже улыбается, но тут же становится серьезным. — Лизи, я правда не знаю, как правильно. Я не психолог, не твоя мама, не Алисия. Я просто Чарли, который умеет только драконов пасти и в карты дуться. Если ты хочешь, чтобы я сказал, что Ли мудак — я скажу. Если хочешь, чтобы я молчал — я буду молчать. Если хочешь, чтобы я сходил и навалял ему — я схожу. Он мне не настолько близок, чтобы ради него рисковать, но ради тебя — пожалуйста.       Я смотрю на него и чувствую, как ком в горле тает. Он не пытается быть умным. Не пытается оправдывать Ли. Он просто… растерян. И честен в этой растерянности.       — Я не хочу, чтобы ты кому-то навалял, — говорю я. — Я просто хотела, чтобы кто-то был рядом.       — Я рядом, — повторяет Чарли. — Я никуда не уйду.