Хрупкая надежда

      Несколько дней после разговора с Ли пролетают незаметно. Я погружаюсь в работу с головой не только потому, что ее много, но и потому, что бездействие оставляет слишком много места для мыслей. А обдумывать каждый раз наш разговор с Ли, прокручивать одни и те же фразы в голове мне просто не хочется. Словно, это пустая трата времени, которое я могу потратить на более полезные дела: помощь пациентам и целителям, поиск информации для Ремуса.       Я из раза в раз беру дополнительные смены. Стараюсь быть просто полезной, а не только делать видимость, что от меня есть толк, да и работа действительно помогает отвлечься, просто выключить голову и ни о чем не думать. Можно сказать, что работа стала моим спасительным причалом. Пока я помешиваю зелья, раскладываю ингредиенты в правильном порядке, меняю повязки пациентам и облегчаю их недуги, в голове нет никаких лишних мыслей, я только и успеваю думать, как и что правильнее будет сделать. Руки и глаза уже отработали все до автоматизма, а мозг сам генерирует наилучший путь. И для воспоминаний и рефлексии просто не остается места. Никакого Ли с его дрожащими руками и дурацкими комиксами.       Архив становится моим вторым домом. Я спускаюсь туда каждый вечер, когда заканчивается смена. Свет палочки каждый раз выхватывает меня из лап темноты, тени на стенах пляшут, когда я двигаюсь между стеллажей. Иногда мне даже кажется, что у меня развивается паранойя, но оно не удивительно от такого мрачного и холодного места, да еще и крысы периодически дают о себе знать. Из темноты за мной постоянно кто-то следит, но, когда я оборачиваюсь, направляя свет в узкие проходы и кипы книг, там — никого. Только книги и пыль, и даже не понятно: это разыгрывается мое воображение или там действительно кто-то наблюдает за мной. Со временем я начинаю привыкать к тишине, привыкаю слышать собственное дыхание и сердцебиение. Мысли о Ли и маме потихоньку стихают, маячат где-то на заднем плане, и это даже хорошо. От этого становится спокойнее на душе, приходит смирение. Архив начинает меня успокаивать, тут все понятно и иногда даже по алфавиту. Нет абсолютно никаких неожиданностей, только я и бесконечное количество букв и строк. Иногда я ловлю себя на мысли, что разговариваю с книгами и пергаментами. Каждый раз бормочу себе под нос: «Ну где же ты? Где ты прячешься?» Книги молчат, но я точно знаю: ответ где-то здесь.       Книги по ликантропии попадаются редко, а те, что я нахожу, не дают ответа. Только общие фразы, постоянные отсылки к несуществующим источникам. А эта фраза: «Недостаточно изучено», она стоит у меня перед глазами, не исчезая. Порой я закрываю глаза и вижу ее в полной темноте, каждый раз, она становится все больше и не дает мне покоя. Из раза в раз я перелистываю страницы, пробегаюсь по строкам, выписываю в блокнот названия, имена и даты, но ничего полезного попросту нет. Каждый раз я возвращаю книги на место. С каждым разом становится все тяжелее искать новую информацию. Открывая очередной фолиант, надеюсь что-то увидеть, но каждый раз меня встречает только глухая стена. Авторы пишут об одном и том же: симптомах, лечении, том, как отличить оборотня от анимага, но нигде нет главного: что происходит, когда оборотень становится отцом.       На самом деле, теперь у меня есть кое-что еще: «Генетика». Я таскаю эту потрепанную маггловскую книгу с собой, перечитываю отдельные главы, пытаюсь понять, как применить эти странные знания к магии. Наследственность. Доминантные и рецессивные гены. Мутации. Если ликантропия передается так же, как цвет глаз или волос… если это просто ген, который может быть активным или нет… Но есть вопрос, который пугает меня больше всего: работают ли в магии маггловские законы или нет? Я не знаю, и никто мне не ответит на этот вопрос. Ведь никто и никогда не изучал ликантропию с этой стороны. Для магического мира оборотни были изгоями, а не объектом исследования. Их не лечили, не изучали, не делали записей о истории семей. Их просто боялись и избегали.       Каждую ночь я сижу на кровати, обложившись книгами и записками, и пытаюсь представить. У Ремуса есть ген. У Тонкс — нет. Ребёнок получает по половине от каждого. Если ген доминантный, ребёнок унаследует ликантропию. Если рецессивный, может быть носителем, но не болеть. Или наоборот? Я путаюсь в терминах, перелистываю страницы назад, вычитываю определения снова и снова. Голова от этого каждый раз идет кругом, я постоянно путаюсь. «Ген — это как проклятие? Или проклятие — это как ген?» Вопросов слишком много, ответов — ни одного. От этого незнания хочется лезть на стены, но я беру книгу, снова и снова вчитываюсь в строки, пытаюсь найти логику там, где ее, возможно, нет. Рисую в блокноте схемы, которые сама же и придумываю: кружки, квадратики, стрелочки. Ремус — кружок. Тонкс — квадрат. Ребёнок — вопрос. Может быть, это безумие? Может я зря трачу время? Но когда я смотрю на свои каракули мне кажется, что я держу в руках ниточку. Тонкую и хрупкую, почти незаметную. Осталось только понять, куда она меня приведет.       — Лизи, ты опять тут? — голос Дейва вырывает меня из мыслей, он стоит в проеме, держа в руках две кружки с чаем. — Я так и думал. Держи.       Я беру кружку, чувствуя, как тепло разливается по замерзшим пальцам. Керамика обжигает ладони, приятно, почти забыто. Я так давно не держала ничего горячего, не сидела вот так, просто с кружкой, не думая ни о чем. Пальцы отогреваются медленно, с покалыванием, будто возвращаются к жизни после долгой зимы.       — Спасибо.       — Сколько можно? — он садится на корточки рядом. — Ты здесь уже который день. Нашла хоть что-то?       — Нет, — честно отвечаю я.       — Тогда, может, хватит?       Я лишь качаю головой и делаю еще один глоток. Теплая жидкость согревает, наполняя теплом все тело. Она течет по горлу, расходится по груди, по животу, будто пытается растопить тот холод, что поселился внутри за эти дни. Чай слишком сладкий, явно Дейв перестарался с сахаром, но сейчас это даже хорошо. Организму нужны калории, нужна энергия, даже если я сама этого не понимаю.       — Не могу. Понимаешь? Не могу остановиться.       Дейв вздыхает, но спорить не намерен.       — Лизи, я знаю, что у тебя выходной… — начинает он. — Но может ты отвлечешься и поможешь мне с зельями?       Дейв прав, нельзя все выходные сидеть в архиве. В больнице полно дел. Стоит мне согласиться, как парень чуть ли не прыгает от счастья. Мы вместе выходим из затхлого помещения, направляясь в привычную комнату. В последнее время мы часто тут пропадаем. Дейв что-то рассказывает, но я не слушаю, на автомате ставлю котел, набираю в него воды и принимаюсь варить зелье. В голове же вновь начинаю прокручивать мысли про генетику, и как ее можно применить. Вот был бы способ узнать, какие гены доминантные, а какие рецессивные, может, пошло бы все проще? В мгновение, я понимаю, что Тонкс еще и метаморф... Как в таком случае будет происходить смешение? Вопросов становится еще больше.       — Лизи! Оно синеет! — голос Дейва вырывает меня из мыслей.       Я уставляю взгляд в котел, но через мгновение осознаю: зелье, которое должно быть идеально зеленым, приобретает насыщенно синий оттенок. Пузыри на поверхности становятся крупнее — верный признак того, что процесс идет неправильно. — Нет, нет, — шепчу я, хватая ложку.       Начинаю мешать быстрее, надеясь вернуть цвет, надеясь обратить процесс вспять. Но ложка только вязнет в густеющей массе. С каждым движением становилось только хуже. Синева сгущается, превращаясь в фиолетовый, потом в бурый. Запах становится невыносимым. Он ударяет в нос с такой силой, что я начинаю кашлять. Горелая полынь, кислота и что-то еще, тошнотворно-сладкое, от чего щиплет в горле. Зелье шипит, подергивается, на поверхности появляются круги. Все потеряно!       — Лизи, — голос Дейва звучит глухо, будто издалека. — Прекрати. Ты только хуже делаешь.       Я останавливаюсь, не в силах больше ничего исправить. Дейв смотри на меня с ужасом.       — Это уже третий котел за неделю, — тихо произносит он. — Лизи, что с тобой?       Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот же момент в дверях появляется лекарь. Высокий, сухой, с вечно поджатыми губами. Он смотрит на котел, на меня, на Дейва, зажимая нос между пальцами. Я сразу же понимаю, что мне сейчас прилетит нагоняй.       — Мисс Дэвис, — его голос не предвещает ничего хорошего. — Ко мне в кабинет. Немедленно.       Я отпускаю голову и плетусь за ним в соседнюю комнату. Спиной чувствую взгляд Дейва, он пытается что-то сказать, но его не слушают. В кабинете лекарь молчит несколько минут, просто глядя на меня поверх очков, после вздыхает тяжело и устало.       — Я знаю, что у вас были трудности. Знаю про маму. Знаю, что вы живете здесь. — он говорит ровно, без злости, но от этого только хуже. — Но работа есть работа. Если вы не можете сосредоточиться — возьмите отгул. Но не портите зелья. У нас и так их не хватает. Люди умирают, Лизи. А мы тут третью партию выливаем. Помогите кому-нибудь другому, если с зельями у вас не выходит.       — Я поняла, — шепчу я. — Простите. Больше не повторится.       Он кивает, давая понять, что разговор окончен. Я выхожу в коридор и прислоняюсь к стене, закрывая глаза. Руки мелко дрожат, и от этого противно, словно они не мои. Я сжимаю кулаки и прячу их в карманы мантии, но дрожи не уходит. В голове крутятся его слова, спокойные, ровные, но без злости. От этого только хуже. Может, если бы он накричал или обвинил, было бы легче? Я бы смогла разозлиться в ответ, оправдаться или защититься. Но он только сказал правду: «Люди умирают, Лизи. А мы тут третью партию выливаем». Я открываю глаза и смотрю на белую стену напротив, выдыхаю и собираюсь идти. Нужно убирать котел, начинать все заново. Или действительно помочь где-нибудь в другом месте? Нужно просто делать вид, что все в порядке. Он прав: я сама не своя. Но как быть своей, когда всё вокруг разваливается? Я не знаю, и выбора нет.       После уборки котла я все же решаю оставить зелья на Дейве, а сама отправляюсь помогать в палатах. Разношу зелья, меняю повязки, делаю работу, которая не требует сосредоточения. Руки все делают сами, а голова где-то далеко. Пациенты смотрят на меня, что-то говорят, благодарят, жалуются, я лишь киваю, улыбаюсь и отвечаю нужными словами. Их лицо сливаются в одно расплывчатое пятно. Иногда что-то пробивается сквозь эту пелену: детский плач, старческий кашель, запах гноящихся ран. Я меняю повязки пожилому волшебнику, он попал к нам с каким-то проклятьем, его раны никак не заживают. Он молчаливый, седой, с глубокими морщинами на лице. Я уже заканчиваю, когда он хватает меня за руку. От неожиданности, все мысли пропадают, я невольно дергаюсь и замечаю, что он смотрит сквозь меня.       — У тебя глаза как у моей дочери, — голос тихий, скрепит. — Она тоже все время куда-то бежала. Спасала кого-то. Думала, что без нее мир рухнет. А потом ее не стало.              Я замираю. В горле непонимание.       — Я не бегу, — почему-то произношу я. — Я ищу.       Старик моргает, словно возвращаясь в реальность, и разжимает пальцы. Смотрит на меня уже осмысленно, качает головой:       — Ищи, девочка. Но не забывай жить. А то однажды оглянешься, а жизни и не было.       Я выхожу из палаты, ноги словно вата. Его слова прокручиваются в голове, повторяются и не дают покоя. «Не забывай жить». А я вообще помню, как это — жить? Я попыталась представить: просто сидеть и ничего не делать, смотреть в окно на закат, смеяться над глупой шуткой, чувствовать, как внутри разливается тепло от того, что рядом кто-то есть. Ничего не выходит. Внутри пусто. Как будто кто-то взял и выключил свет. Я стою еще с минуту, потом разжимаю кулаки и иду дальше. Работа не ждет. А «жить» может и подождать.       В архив я возвращаюсь в тот же вечер. Слова старика не отпускают, но я не позволяю себе думать о них. Думать — значит зациклиться и остановиться, а этого делать никак нельзя. Времени совсем нет. Я сажусь на пол, прислоняясь спиной к стеллажу. Сердце стучит, книги сужаются в бесконечные ряды. Надо что-то менять. Мозговой штурм приносит отличную идею: если метод «перепробовать все подряд» не работает, нужно искать по-другому. Я начинаю пересматривать не названия, а даты и имена авторов. Выписываю отдельным списком тех, кто писал о редких случаях, наследственных проклятиях, передаче недуга. Записываю каждое упоминание, каждую сноску, каждое имя, которое может привести к чему-то большему.       Это медленно и утомительно. Глаза слипаются, пальцы дрожат от усталости. Но это дает результаты. На третью ночь я нахожу. В старом, рассыпающемся сборнике, засунутом между огромными кипами книг по трансфигурации, мелькает знакомое слово — ликантропия. Я вытаскиваю книгу, едва не рассыпав её в руках, и впиваюсь глазами в текст. Статья очень короткая: описание случая, который никто не может объяснить. И в самом конце, в сноске мелким шрифтом значится: «Подробнее см. работы Эдмунда Крича, начало века». Я выдыхаю. Крич, тот самый, что уже мелькал в других источниках. Я записываю имя в блокнот и обвожу его жирным кругом. Это не ответ, но это ниточка. А ниточка может привести к клубку.       — Ты опять в архив? — Дейв находит меня в столовой, когда я допиваю остывший чай.              Даже не помню какой сегодня день. Возможно, пятница, а может быть вторник. Это совсем не важно, дни сливаются в одно большое полотно, которое, кажется, уже никогда не закончится. Только рутина и монотонность.       — Ага, — быстро отвечаю я.       — Лизи, — он садится напротив и смотрит на меня слишком серьезно. — Ты себя вообще видела? Круги под глазами, руки дрожат. Ты спишь хоть иногда?       — Сплю, — на автомате произношу я.       — Не ври, — он качает головой. — Я тебя знаю. Постоянно думаешь о чем-то своем.       Я лишь вздыхаю, спорить точно не хочется:       — Дейв, мне нужно это сделать. Понимаешь?       Он молчит, глядя на меня, вздыхает и кивает.       — Ладно. Но если вновь испортишь зелье, я тебя сам привяжу к кровати.       — Спасибо, — я усмехаюсь.       — Ага, — он встает, но на пороге оборачивается. — Лизи… ты только не пропадай насовсем, ладно?       Дейв уходит, а я еще долго сижу, глядя в одну точку. В столовой постепенно пустеет, кто-то приходит, кто-то уходит, а я все сижу. Мысли вязкие и тяжелые, как то зелье, которое я испортила. Когда я наконец поднимаюсь, часы показывают далеко за полночь. Спать не хочется, идти в архив тоже. Я просто бреду к себе, падаю на кровать и проваливаюсь в черную пустоту без снов.       Утром меня будит собственный внутренний будильник. Тело ломит, голова гудит, но я заставляю себя встать. Холодный душ немного приводит в чувство. Я смотрю на себя в зеркало и думаю: «Сегодня будет новый день. Надо жить дальше». Перед сменой я решаю зайти в кабинет мистера Линга. Он сидит за столом, как всегда, с какой-то папкой в руках. За эту неделю он явно привык к моим внезапным появлениям, но сегодня, кажется, что-то почувствовал. Мужчина откладывает дела в сторону и снимает очки.       — Лизи? Что-то случилось?       Я прикрываю дверь и сажусь на стул напротив. Сердце колотится где-то в горле, в голове мелькают десятки мыслей. Я не знаю, как начать диалог, но уже отступать нельзя, ведь я уже тут и уйти будет просто глупо. На самом деле, я даже не уверена, что имею право просить его об этом. Но кто ещё?       — Мистер Линг, можно вас спросить?       Он кивает, глядя на меня с легким беспокойством.       — Я ищу информацию. О ликантропии. Для друга, - я запинаюсь и тут же принимаю решение не врать, если я прошу его о помощи, то он должен знать правду. — Для Ремуса Люпина. У него скоро родится ребенок от полукровной волшебницы, и он боится, что ликантропия передастся.       Мистер Линг слушает внимательно, не перебивая. Но я замечаю, как его бровь чуть приподнимается, когда я упоминаю Ремуса.       — Я нашла одну папку в нашем архиве. Там было упоминание… — я протягиваю ему блокнот, где крупными буквами выведено: «См. дело № 1347. Архив Министерства Магии. Допуск строго ограничен».       Мужчина берет блокнот, смотрит на запись, а потом на меня. Все или ничего!       — Я не знаю, как туда попасть, — выпаливаю я. — Там Пожиратели, там проверки, у меня нет допуска. А у вас… у вас же есть связи? Может, вы знаете кого-то, кто мог бы…       Я замолкаю, слова кончаются, в моем сознании остается только надежда, тонкая, хрупкая, почти незаконная, пропахшая бумагой и зельями. Мистер Линг молчит долго. Слишком долго. Я уже собираюсь встать и уйти, забыть все, о чем я только что попросила. Но мистер Линг с осторожностью произносит:       — Лизи, ты понимаешь, о чем просишь? Министерство сейчас — не самое безопасное место. Даже для тех, у кого есть допуск.       — Понимаю, — шепчу я. — Но Ремус… он мой друг. Он был мне как отец все эти годы. Я не могу просто сидеть и ждать.       Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Наверное, вспоминает свою дочь во Франции. Или жену, которую отправил подальше от войны. Или просто видит во мне ту же усталость, что чувствует сам.       — Я не могу обещать, — наконец говорит он. — Но я знаю одного человека в Отделе магического правопорядка... Старый знакомый. Если кто и может помочь, то это он.       У меня перехватывает дыхание.       — Вы правда…?       — Правда, — он усмехается уголком губ. — Но без гарантий. И если он откажется, я ничего не смогу сделать.       — Спасибо, — выдыхаю я, все было не напрасно. — Спасибо вам!       Мистер Линг лишь махает рукой и смотрит на мое счастливое лицо.       — Иди уже. И поспи сегодня нормально, а не в архиве.       Я улыбаюсь впервые за много дней и выхожу из кабинета.       В тот вечер я вновь решаю не идти в архив, а постараться выспаться и отдохнуть. Я сижу на подоконнике в своей маленькой комнате, смотрю на серый Лондон, освещенный фонарями, и просто дышу. Мокрый снег все так же перемешивается с дождем, люди спешат по своим делам, ничего не меняется, но внутри меня словно новое чувство - надежда. Тонкая, хрупкая, как та ниточка, за которую я уцепилась в архиве. Но она есть. Я закрываю глаза и позволяю себе просто сидеть так столько, сколько мне захочется. Странное чувство — не делать ничего. Раньше я ненавидела пустоту, тишину, безделье. Они оставляли слишком много места для мыслей. Но сегодня тишина не давит, она просто есть. Словно старый знакомый, который умеет молчать рядом с тобой.       В голову приходят слова старика из палаты: «Не забывай жить». Может быть, это оно? Может быть, это и есть жизнь: просто сидеть и дышать, не думая о завтрашнем дне? Я не знаю. Но сегодня мне хочется в это верить. Завтра я вернусь в архив. Завтра я продолжу искать. Но сегодня, сегодня я просто есть.