Хрупкая надежда

      Утро встречает меня серым, тяжёлым небом и ледяным ветром, который пробирается под мантию, несмотря на все согревающие чары. Я ежусь и ускоряю шаг, ныряя в неприметный вход старого универмага, за которым скрывается вестибюль больницы Святого Мунго. В холле привычно суетливо. Пухлая блондинка за стойкой справок разговаривает с пожилой ведьмой, указывая ей направление. Кто-то торопливо шагает с охапкой пергаментов, чуть не снося меня с ног. Запах целебных зелий и чистящих средств ощущается более приветливым и привычным, после холода улицы и нескольких недель проведенных вдали от этого. Я быстро поднимаюсь на нужный этаж и стучу в знакомую дверь.       — Войдите, — раздается спокойный голос мистера Линга.       Я открываю дверь и делаю уверенный шаг. Мужчина сидит за своим столом, просматривая какие-то бумаги. Он поднимает голову, его взгляд тут же смягчается, а на лице появляется облегчение.       — Элизабет! — он жестом указывает на стул рядом со столом. — Рад тебя видеть. Выглядишь… лучше, чем в прошлый раз.       — Я и чувствую себя намного лучше, — улыбаюсь я, присаживаясь.       Мистер Линг понимающе кивает и достает из ящика папку с моим именем.       — Что ж, давай посмотрим, — он пролистывает несколько страниц, задерживаясь взглядом на записях, одновременно применяет пару заклинаний на мне и на тонометре, который обвивает мою руку и начинает мерить давление. — Температуры нет, давление в норме, реакция в порядке, — он поднимает на меня взгляд, слегка прищурившись. — Зелья принимала, как я прописывал?       — Каждый день.       — Молодец! — мистер Линг захлопывает папку и откидывается на спинку кресла. — В общем, формально ты здорова и можешь приступать к работе. Но, — он поднимает палец, предупреждая мою радостную улыбку, — я серьёзно, Элизабет. Никаких переработок. Никаких трёх смен подряд. Твой организм ещё не до конца оправился, и если ты снова свалишься, я тебя на больничный отправлю принудительно. С привязкой к кровати, — добавляет он с лёгкой усмешкой.       — Обещаю, — отвечаю я, чувствуя, как от этой заботы теплеет на душе. — Мистер Линг… можно спросить о небольшой просьбе?       Он кивает, откладывая папку в сторону и с легким прищуром смотрит на меня.       — Я не хочу возвращаться домой. В Хогсмиде сейчас слишком опасно, да и за эти недели я у кого только не пожила, чтобы не оставаться одной. — я глубоко вздыхаю. — Мистер Линг, могу ли я пожить какое-то время здесь? В больнице? Вы же сами иногда ночуете…       Мистер Линг смотрит на меня с удивлением, и не спешит отвечать. Он вдыхает полной грудью, трет переносицу и внимательно смотрит на меня. В ответ я смотрю на мужчину тем самым взглядом, которым упрашивала свою маму сделать или купить что-либо для меня в детстве. На секунду я замечаю, как уголки его губ поднимаются для улыбки, но он тут же становится более серьезным.       — В больнице, значит, — тянет он задумчиво. — Комната, где ты очнулась в прошлый раз, свободна. Она небольшая, но для одного человека хватит. Там есть душ, кровать, даже чайник, — он все же усмехается. — Не курорт, конечно.       — Мне больше и не надо, — выдыхаю я с облегчением.       — Хорошо, — кивает он. — Живи. Но при одном условии.       — Каком?       — Ты будешь нормально питаться и отдыхать. Я проверю, — он грозит мне пальцем, словно маленькому ребенку. — А если узнаю, что ты недостаточно отдыхаешь — выселю.       — Договорились, — с гордостью произношу я, а на душе словно камень падает, я уже собираюсь встать, когда резко вспоминаю. — Кстати, вы спрашивали про мою маму в прошлый раз. Её до сих пор не нашли.       На лице мистера Линга мелькает сочувствие. Он молчит несколько секунд, давая мне время, а потом тихо произносит:       — Мне очень жаль, Лизи. Это… нелёгкое испытание.       — Знаю, — я сцепляю пальцы в замок, отводя взгляд вниз. — Надеюсь, работа поможет мне отвлечься.       Мистер Линг задумчиво смотрит на меня, а потом с грустью в голосе произносит:       — Моя жена с дочкой все еще во Франции, мы практически не общаемся. Мне этого очень не хватает. Но знаешь, я сам решил остаться, — он усмехается, но в глазах заметна печаль. — Иногда мне кажется, что я выбрал работу вместо них. А иногда — что просто пытаюсь их защитить. Сам не знаю, что правильнее.       Я смотрю на него и вижу не просто начальника, а человека, который тоже разрывается между долгом и семьёй. У него есть жена, дочка. И он их отправил за сотни миль, потому что здесь слишком опасно. И теперь постоянно пропадает на работе, читает мои анализы и пытается шутить, чтобы я не раскисала. Сейчас всем непросто, но раньше я никогда не задумывалась, что война задела абсолютно всех в Англии. Мистер Линг прав, если лекарь покажет пациентам слабину, то все будет потеряно. Так и сейчас, он не дает мне скатиться в пучину отчаяния и негативных эмоций, он поддерживает, помогает и объясняет. Он пытается показать, что я не одна — даже если он сам сейчас одинок, хоть у нас обоих и есть близкие люди.       — Думаю, они знают, что вы их любите, — тихо произношу я. — Это главное.       — Спасибо, Элизабет.       Еще несколько минут мы просто сидим, каждый погруженный в свои мысли. Я стараюсь представить, как близкие мистера Линга себя чувствуют без него. Его дочка наверняка перевелась в Шармбатон, ведь продолжать обучение, пускай не в Хогвартсе, но тоже нужно. Его жена несомненно скучает и волнуется, ведь знать, что твой любимый сейчас находится не в самом безопасном месте страшно. На секунду я вновь вспоминаю слова Ремуса про мою маму, где она и как оказалась у Пожирателей смерти мне все еще не известно. Точно, Ремус! Если я буду жить в больнице, то мне будет проще изучать информацию о ликантропии, ведь большинство книжек нельзя выносить за пределы здания, а у меня будет своя личная комнатенка, так что технически я не нарушу запрет, если вынесу пару книжек из архива.       — Мистер Линг, чем мне сегодня заняться? — наконец прерываю я тишину.       Мужчина смотрит на меня, еще раз оценивающе осматривая. Я улыбаюсь, давая знать, что со мной все в порядке и я готова мчаться в бой. Он достает небольшой листок с графиком из ящика и внимательно изучает его.       — Так… — тянет он, — Дейв сегодня варит зелья, можешь присоединиться к нему. Тем более, что у тебя получится намного лучше. Пару дней назад нам пришлось вылить два котла с рябиновой настойкой. Я не знаю, что он там напутал, но эффект явно был не тем.       Я тихо хихикаю, ведь я знаю, в чем секрет приготовлении зелий Дейва — он всегда пользуется моими мозгами. А тут меня не было, вот у него и произошел конфуз. Зельеварение было одним из моих любимых предметов. Даже в Хогвартсе профессор Снейп никогда не мог докопаться до моих зелий, хотя он очень сильно любил снимать баллы со всех факультетов, кроме Слизерина. Часто мне приходилось помогать сокурсникам, но я была только рада. Зельеварение всегда действовало на меня успокаивающе. Может, дело в том, что здесь всё подчиняется строгим правилам: три оборота по часовой стрелке, ровно семь капель, ни секундой больше. Главное — все делать по инструкции. Никаких неожиданностей, никаких «а вдруг». Только ты, котел и инструкция. Конечно, каждое зелье всегда можно улучшить, потому рецептура в больнице святого Мунго немного отличается от того, что обычно написано в учебниках, ведь они предназначены для простых обывателей. А также, всегда есть небольшие хитрости и тонкости, о которых я тоже узнала только тут.       Мы еще перекидываемся парой фраз с мистером Лингом, после чего я покидаю кабинет и направляюсь в раздевалку. Быстро переодевшись, я спускаюсь обратно на первый этаж. Людей стало еще больше, кто-то трется в очереди на получение лекарств, кто-то расспрашивает пухлую волшебницу на ресепшене о своих близких. Наверное, вновь привезли множество пострадавших волшебников, вот родственники и столпились, чтобы навестить больных. Мимо меня вновь проносится человек с кипой документов, но на этот раз я вовремя успеваю отскочить. По стенке я пробираюсь в одну из комнат, где булькают и кипят котлы. На меня тут же оборачивается Дейв, из его котла валит густой дым, а в глазах паника.       — Лизи! Это ты! — радостно кричит он.       — Что за дым? — я недоуменно смотрю, как вся комната начинает заполняться.       — Это все кровоостанавливающее зелье! Я не знаю, что вновь пошло не так! Прошу, пожалуйста, помоги мне… Иначе меня прибьют!       Я широко улыбаюсь и подхожу к парню, заглядываю в котел. Зелье, которое там находится, начинает сворачиваться, превращаться в кашу и невыносимо вонять. Быстрым движением, я отключаю огонь и приказываю Дейву открыть окно, сама же применяю заклинание, чтобы чад быстрее растворился в воздухе. Я чувствую, как нос и горло жжет, от чего хочется кашлять и чихать. Подойдя к Дейву, мы вместе выглядываем в окно, вдыхая свежий и влажный воздух. Лондон пропитан серыми тонами, из-за того, что солнце спряталось за черными тучами. Мимо нас проскальзывают зонтики, благодаря которым магглы прячутся от мороси, но я точно уверена, что нас они не видят, ведь все здание заколдовано.       — Лизи, ты спасла меня! С возвращением в строй, — бросает Дейв мне, пряча руки под водолазку. — Долго ты. Я уж думал, придется всё одному расхлёбывать.       — Скучал по мне?       — Как по ожогу на пятой точке, — фыркает он, но в голосе слышится улыбка. — Ладно, не обижайся. На самом деле рад. Вдвоём веселее.       — Не переживай, я тоже скучала, — я толкаю его бедром и подмигиваю. — Нужно убирать теперь твое зелье.       — Да, не впервой, — с неловкостью говорит парень и оглядывает то, что творится в комнате.       — Давай, нужно убирать, а то и мне попадет за это, — я подталкиваю парня к котлу.       Сама же переношу заклинанием еще один котел, наполняю его при помощи «агуаменти» и зажигаю огонь. Из шкафа ко мне летят все нужные ингредиенты, приземляясь рядом на столик. Дейв же заглядывает в котел и громко вздыхает, от чего я перевожу на него взгляд. Парень произносит: «Экскуро», направляя палочку на испорченное зелье. Розовая пена тут же наполняет сосуд, мыльные пузыри лопаются и исчезают, буквально через минуту котел становится идеально чистым. Дейв вновь наполняет водой сосуд и поджигает огонь. При помощи заклинания мы помогаем жидкости в наших котлах закипеть чуть ли не мгновенно. После добавляем несколько ингредиентов, Дейв орудует деревянной ложкой, помешивая с ленивой грацией человека, который делает это тысячу первый раз.       Через несколько минут в котлах уже булькает темно-зелёная жижа, пахнущая полынью и чем-то сладковатым, почти приторным. Я вновь беру ложку и начинаю помешивать: три оборота по часовой, три — против. Стараюсь не спешить, чтобы сохранить баланс и не перегреть жидкость. Я считаю про себя, погружаясь в ритм.       — Дейв, — отвлекаюсь я через минуту. — Ты случайно не знаешь, где у нас хранятся старые архивы? Ну, те, что не в общей библиотеке?       Он оборачивается, приподнимая бровь.              — Тебе зачем? Решила стать лучшим целителем года и написать научный труд?       — Что-то вроде того, — уклончиво отвечаю я.       Дейв хмыкает, но допытывать не начинает. За это я его и ценю — он умеет не лезть, когда не просят. Да и в книгах он любит сидеть побольше меня, хоть на вид и кажется бестолковым.       — В подвале, — говорит он. — Второй коридор налево, самая дальняя дверь. Только там темно, как у тролля в пасти, и пахнет плесенью. Если хочешь, схожу с тобой после смены.       — Справлюсь, — улыбаюсь я. — Спасибо.       Он кивает и возвращается к своему котлу. Я снова помешиваю зелье. Три оборота по часовой. Пять капель настойки пижмы. Ещё минуту подержать на огне. Всё просто. Всё понятно. Если бы жизнь была такой же предсказуемой, как зельеварение. Через пару часов в обоих котлах остывает идеальное кровоостанавливающее зелье. Дейв уже несет несколько коробок с баночками, и мы начинаем разливать содержимое моего сосуда. Еще через полчаса мы заполнили четыре ящика и договорились встретиться в столовой, когда разнесем по паре ящиков в отделения.       После обеда мы вновь возвращаемся в комнатушку, где продолжаем варить зелья и разносить их по отделениям. Пару раз к нам заглядывает мистер Линг, давая советы, как правильнее будет сделать и просто наблюдая за нашей работой. Он ужасно счастлив, что ему не приходится сегодня выслушивать нотации от других лекарей, которые либо оставались без зелий вовсе, либо те работали не так, как надо. Смена заканчивается ближе к полуночи. Мы с Дейвом разносим последние ящики с зельями по отделениям, перебрасываемся парой фраз в столовой, и вот я наконец остаюсь одна.       Без лишних раздумий я направляюсь в архивы. Подвал встречает меня мрачностью и сыростью. Дейв не соврал — здесь было темно, хоть глаз выколи. Я взмахиваю палочкой, свет на ее конце выхватывает меня из мрака узких коридоров, заставленных старыми коробками и сломанной мебелью. Пахнет пылью, плесенью и чем-то кислым, от чего я зажимаю нос между пальцами. Где-то в углу раздается шуршание — то ли мышь, то ли ещё кто. Я ускоряю шаг, стараясь не думать о том, что в таких местах обычно водятся пауки. Второй коридор налево. Самая дальняя дверь. Она оказывается тяжёлой, дубовой, с табличкой: «Архив. Посторонним вход воспрещён». Я толкаю её, и она поддается с протяжным скрипом, от которого по коже пробегают мурашки.       Внутри тесно. Стеллажи уходят в темноту, они забиты пыльными папками, пергаментными свитками и книгами в потёртых переплётах. Некоторые труды лежат неровными стопками прямо на полу, рискуя в любой момент рассыпаться по всему помещению. Я провожу пальцем по корешкам — «Травматология XVII века», «Отравления и противоядия», «Случаи необъяснимых регенераций»… Ничего нужного на первый взгляд не видно.       — Ликантропия, ликантропия… — бормочу я себе под нос, двигаясь вдоль стеллажей. — Где же ты прячешься?       Час поисков не дает ничего. Два часа — почти ничего. Я нахожу лишь отдельные упоминания, но всё это общие слова, никакой конкретики. В одном старом свитке написано, что «передача недуга потомству возможна, но случаи крайне редки и недостаточно изучены». В другом — что «оборотни, зачавшие ребёнка в человеческой форме, с высокой вероятностью производят здоровое потомство». Но нигде не было ответа на главный вопрос Ремуса: передастся ли ликантропия его ребёнку, если он был обращён в полнолуние, а не родился таким?       Уже отчаявшись, я добираюсь до самого дальнего угла, где книги казались особенно старыми: с выцветшими буквами на корешках, рассыпающимися страницами и запахом тлена, от которого першило в горле.       И тут я её увидела.       Тонкая, потрёпанная папка без названия, засунутая между огромными фолиантами так, что её почти не видно. Если бы я не провела рукой по корешкам в поисках опоры, ни за что бы не заметила. Я вытаскиваю её, сдуваю пыль и открываю. Внутри записи не официальные, а чьи-то личные. Почерк мелкий, торопливый, но разборчивый. Буквы прыгают, словно писавший очень спешил или очень волновался. Я пробегаю глазами по первым строкам и чувствую, как сердце пропускает удар.       «Случай передачи ликантропии потомству. Наблюдение велось в течение семи лет. Ребёнок, рождённый от оборотня в полной форме и чистокровной волшебницы, не проявил признаков заражения при рождении, однако в возрасте трёх лет…»       Дальше текст обрывается. Страница вырвана неровно, с остатками бумаги у корешка. Кто-то очень хотел, чтобы эта информация не попала в чужие руки.       — Мерлин… — выдохнула я, перелистывая дальше.       Остальные страницы чисты. Только в самом конце, на последнем листе, кто-то крупными буквами вывел: «См. дело № 1347. Архив Министерства Магии. Допуск строго ограничен».       Я закрываю папку и прислоняюсь спиной к стеллажу. Сердце колотится где-то в горле. Значит, ответ существует. Где-то в Министерстве хранится дело с полным описанием. Но как туда попасть? Сейчас, когда Министерство кишит Пожирателями смерти, когда каждый шаг отслеживается, когда за мной самой уже могут следить… Я глубоко вздыхаю и заставляю себя успокоиться. По крайней мере, я знаю, где искать. И это уже больше, чем ничего. Я зажимаю папку под мышкой, погашаю свет и направляюсь к выходу. В коридоре снова что-то шуршит, но теперь мне всё равно. В голове крутилась только одна мысль: «дело № 1347. Архив Министерства».       Завтра я вернусь сюда. И послезавтра. И столько раз, сколько понадобится, чтобы найти способ добраться до этого дела. Ремус заслуживает знать правду. И Тонкс — тоже.