Хрупкая надежда

      Проходит еще неделя или даже две. Я уже давно не смотрю на календарь, только отсчитываю: два для работаю, два — «отдыхаю». Дни сливаются в один бесконечный серый ком: работа, архив, короткий сон, снова работа. Я двигаюсь по инерции, как заведенный механизм, который не может отключиться. Ноги сами несут не меня по кабинетам, руки помешивают котлы, глаза пробегаются по строкам книг и свитков. Я уже давно не чувствую время, усталость постоянная, она тяжелая и тянущая, поселилась где-то в костях и не уходит, сколько бы я не спала.       Порой я ловлю себя на том, что не помню, как оказываюсь в том или ином месте. Сначала я в столовой с пустой кружкой в рука, а вспомнить, как сюда пришла и поела ли, не могу. Потом оказываюсь в архиве, передо мной несколько открытых книг, но что же я искала и сколько вообще прошло времени, не понятно. Замечаю, что перестаю обращать внимание на лица коллег, что уж говорить про пациентов. Все здороваются, что-то говорят, а я отвечаю, наверное, правильно, ведь никто не смотри на меня с подозрением. Имена постоянно вылетают из головы, стоит мне только отвернуться от человека. Даже Дейв порой мне кажется незнакомцем, пока я не услышу его голос и не увижу беспокойный взгляд.       Еда просто не имеет вкуса. Я жую, потом глотаю, потому что понимаю, что организму это нужно, иногда даже через силу, но ничего не чувствую. Ни вкуса, ни запаха, ни текстуры. Ем я яблоко, пастуший пирог или кашу, разницы нет. Только иногда в столовой дают что-то сладкое, и на языке всплывает далекое эхо. Кажется, я чувствую, и мне даже нравится. Сон отдыха не приносит. Периодически я просто проваливаюсь в темноту, не обязательно в своей комнатушке, вижу обрывки снов: мама, Ли, разбросанные страницы комиксов, синее зелье в котле. Каждый раз я просыпаюсь разбитой, с тяжелой головой и ватным телом. Порой кажется, что я вообще не сплю, а просто лежу с закрытыми глазами и слушаю, как стучит сердце. Считаю удары, пытаясь провалиться в объятья Морфея. Сто, двести, триста. Не помогает.       Каждое утро начинается одинаково: холодный душ, попытка съесть хоть что-то, взгляд в зеркало. Лицо всякий раз становится бледнее, круги под глазами — темнее. В моменте я просто перестаю обращать на это внимание. Главное, чтобы никто не задавал вопросов.       — Лизи, ты здесь? — голос Дейва врывается в мои мысли, я поднимаю голову от котла и понимаю, что стою так уже минуту: глядя в одну точку.       — Здесь, — отвечаю я.       — Уверена? — он смотрит на меня с тревогой. — Ты уже третью ложку мимо котла кладёшь.       Я смотрю на свои руки, ложка и вправду лежит на столе. Но я уверена, что держала ее в котле. На мгновение замираю, глядя на свои пустые ладони. Моргаю, потом еще раз и еще. Ложка не двигается. Она просто лежит себе на столе, спокойная, равнодушная, словно издевается надо мной. «Как я ее выпустила? Как?» — проносится в моей голове. Я пытаюсь вспомнить и не могу. Последние минуты просто выпали из головы, как страницы из древней книги. Я точно помню, как мешала зелье, как считала обороты, как думала о… О чем я думала? Тоже не помню.       — Лизи? — голос Дейва доносится будто издалека. — Ты в порядке?       Я поднимаю глаза, он смотрит на меня с тревогой.       — Да, — отвечаю я, — задумалась просто.       Дейв тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Наверное, он уже давно не задает вопросы, просто старается находится рядом. За это я ему благодарна. Парень уходит, а я остаюсь стоять у котла, наблюдая, как на остывающем зелье медленно оседают последние пузырики. В комнате тихо, слишком тихо, я слышу собственное дыхание. Странно, но сейчас в тишине мне не становится легче. Она не успокаивает, просто есть… Как фон, на котором мысли становятся еще громче. Я заставляю себя доделать работу, разливаю готовое зелье по склянкам, подписываю каждую и расставляю на полках. Руки делают все сами, мне даже не приходится следить за ними, ведь голова занята чем-то другим.       Когда последняя бутылочка встает на свое место, я понимаю, что не помню, как дохожу до двери в свою комнатку. Просто вдруг оказываюсь в коридоре, а потом в душевой. Горячая вода стекает по лицу, а я просто стою. Мысли исчезают мгновенно, внутри ничего нет. Вода остывает, когда я проворачиваю вентиль, закутываюсь в полотенце и бреду в комнату. Ноги совсем не держат, на кровати я замечаю конверт, и даже не могу вспомнить, что это за письмо, когда оно появилось в моей комнате и читала ли я его вообще. Почерк Алисии я узнаю сразу, вскрываю конверт и смотрю на аккуратный почерк.       «Лизи, я волнуюсь! Ты не отвечаешь на сов. Том спрашивал про тебя. Я сказала, что ты занята. Это правда? Пожалуйста, напиши хоть слово. Мне все равно что, просто дай знать, что ты жива.

Алисия»

             Я некоторое время смотрю на письмо и не могу заставить себя взяться за перо, чтобы ответить. А что мне вообще ей написать? «Я в порядке» — неправда. «Я разваливаюсь» — слишком страшно. «Я не знаю, кто я и что со мной происходит» — слишком честно. Я все же беру перо, держу его в руке, после кладу обратно. Вновь пробегаюсь по строкам, написанные Алисией и думаю, после чего вновь беру перо в руку. Пергамент лежит прямо передо мной, чистый, слегка желтоватый и ожидающий моих действий. Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается знакомая пустота. Слова находятся где-то глубоко в голове, но стоит посильнее подумать о них, они тут же рассыпаются.       «Дорогая Алисия…», — я зачеркиваю, звучит уж слишком официально.       «Привет…», — зачеркиваю, слишком просто.       «Извини, что молчу…», — нет, это слишком жалко.       Я вновь откладываю перо. На пергаменте красуются три зачеркнутые надписи. Отвечу завтра или послезавтра. А может, вовсе никогда. Внутри что-то колет. Это чувство вины, оно острое, неприятное. Алисия волнуется, а я даже не могу найти слов. Я представляю ее лицо, как она читает мое письмо, если я его вообще напишу. Как она хмурится, увидев мои каракули, как вздыхает и говорит Тому: «С ней что-то не так». А Том в ответ пожимает плечами, он ведь меня совсем не знает. Алисия заслуживает честности. Она всегда была рядом, когда мне было плохо. Она пустила меня в свой дом, поила чаем, слушала мои истерики про Ли и маму. Она никогда не задает лишних вопросов, не лезет с советами, просто находится рядом. Я не могу написать ей даже пары строк. Глаза закрываются, я откидываюсь на спинку стула. Стыд разливался по груди, горячий, липкий, невыносимый. Но слов все равно нет. Есть только усталость и тишина.       Вскоре я ложусь на кровать, чтобы вновь попробовать уснуть. Я ловлю себя на мысли, что думаю о нем. Это случается всегда неожиданно: когда я гашу свет, когда закрываю глаза, а особенно, когда тишина становится совсем грустной. В сознании всплывает лицо, его улыбка, веснушки, взгляд, как он смотрел на меня в «Ракушке». Я вспоминаю, как он обнимал меня: крепко, надежно, словно ничего плохого случится не может, пока он рядом. Я не зову эти мысли, они приходят сами, крадутся, как тот самый кто-то, кто следит за мной в архиве. Я слышу его голос: «Лизи, ты как?». Чувствую его руки, как он убирает волосы с моего лица, словно в тот день, на пляже. Голубые, теплые глаза, совсем не такие, как у Ли. Я позволяю себе побыть в этом воспоминании совсем немного, секунду, две, максимум три. А после внутри что-то сжимается, холодное, отрезвляющее.       Что ты делаешь? — шипит внутренний голос. — Ты не имеешь права!       И я действительно не имею права думать о таком, не сейчас, не после всего, что я пережила в последнее время. Я до сих пор ему ничего не рассказала. Каждый раз думаю об этом и представляю, как в глубине души он рад, что больше Джордан не появится в моей жизни. Что теперь я принадлежу только ему. Я сама намеренно отрезаю себя от всех. Не выхожу из больницы, прячусь в архиве и перестаю отвечать на письма. Я сама строю эту стену. И теперь у меня нет права выглядывать из-за нее. Я жмурюсь, заставляя себя думать о другом: о книгах, о поисках, о ликантропии, о доминантных и рецессивных генах, о проклятых схемах с кружочками и квадратиками, о чем угодно, только не о рыжих волосах и голубых глазах. Иногда это действительно помогает, иногда я проваливаюсь в сон, уставшая, вымотанная, и до утра меня никто не тревожит. Но это не всегда срабатывает. В те редкие минуты, когда я уже не могу контролировать свои мысли, я позволяю себе помечтать, всего на секунду.       Представляю, что прихожу к нему. Нет, не в «Ракушку», а в их магазинчик всевозможных вредилок. Он стоит за прилавком, рядом Фред, они о чем-то спорят. Так часто бывает. Он поднимает голову, видит меня и улыбается. Также, как в то утро, когда мы проснулись вместе на диване. «Лизи, ты пришла» — радостно произносит он. В этой фантазии я не чувствую вины и страха. Есть только тепло, разливающееся по груди. А потом я открываю глаза. Вокруг темнота, тишина и пустота.       Я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как тепло уходит, сменяясь привычной усталостью, ничего не меняется. Я все так же одна в этой маленькой комнате. Он все так же далеко. Я ворочаюсь с боку на бок, пытаясь найти положение, в котором можно уснуть. Подушка слишком мягкая, одеяло слишком тонкое, воздух слишком спертый. Я встаю, открываю окно, впуская холодный ночной воздух. Возвращаюсь в кровать, закрываю глаза. Мысли роятся, как мошки: Джордж, архив, гены, мама, Дейв, Ли, Джордж и снова Джордж. Я считаю до ста, двухсот. До тысячи. Ничего не помогает.       В эту ночь я сплю плохо. Вернее даже, мне кажется, что я вовсе не сплю. Просто проваливаюсь в темноту и тут же выныриваю обратно. Такое назвать сном невозможно. Точнее, это не тот сон, который приносит отдых. Я все еще слышу часы, чувствую холодок от окна. Но я еще здесь и одновременно уже не здесь. Темнота сгущается, становится плотнее, и вдруг я понимаю, что стою. Под ногами ничего нет, пустота. Вокруг серый, бесконечный туман, который клубится, дышит, живет своей жизнью. Я делаю шаг и не чувствую опоры. Второй шаг, понимаю, что иду по чему-то, чего нет. А потом я вижу ее.       Мама.       Она стоит в десяти шагах от меня, в этом бесконечном сером нигде. На ней та самая домашняя мантия, которую она носила по утрам, когда мы жили вместе. Волосы распущены, падают на плечи, как в моем детстве. Она смотрит на меня, и в ее глазах такая тоска, такая боль, что у меня перехватывает горло.       — Мама, — шепчу я.       Она не отвечает, просто смотрит. Я бросаюсь к ней и врезаюсь во что-то твердое, невидимое, прозрачное, как стекло, но непроходимое, как каменная стена.       — Мама!       Я бью кулаками, но стекло не поддается, только глухо гудит, отдавая болью в костяшки. Я кричу, царапаю эту проклятую преграду ногтями, колочу снова и снова, а она стоит и смотрит. Не двигается. Не говорит. Только смотрит.       — Мама, пожалуйста! — мой голос срывается на крик. — Иди ко мне! Открой! Что мне сделать?       Я вижу, как она медленно качает головой. В ее глазах слезы? Или это туман так играет?       А потом за ее спиной появляется кто-то еще. Темный силуэт, высокий, худой, с длинными пальцами, которые скрючены, как ветви старого дерева. Он выплывает из тумана бесшумно, будто всегда был там, просто я не замечала. Лица не видно, только очертания, только тень и холод, который идет от него даже сквозь стекло. Я не знаю этого человека. Никогда не видела. Но я знаю, кто это. Мой отец. Человек, которого я никогда не знала, который забрал у мамы все, что мог, который появился в ее жизни только для того, чтобы ее разрушить. Он подходит к ней сзади и кладет руку ей на плечо. Длинные бледные пальцы ложатся на ее мантию, сжимают, и она даже не дергается, не отстраняется. Только опускает голову, покорно, как кукла, у которой выключили свет.       — Нет! — кричу я, задыхаясь. — Не трогай ее!       Он не слышит. Или делает вид, что не слышит.       — Мама! — я бью в стекло с такой силой, что, кажется, сейчас кости треснут. — Мама, не надо! Не уходи с ним! Мама!       Она поднимает голову. Смотрит на меня сквозь прозрачную стену. В ее глазах столько всего: любовь, боль, прощание. И что-то еще. Что-то, от чего у меня останавливается сердце. Смирение.       — Мама! — ору я уже не своим голосом.       Она открывает рот. Хочет что-то сказать, и в этот момент… Темнота. Я просыпаюсь в холодном поту. Сердце колотится где-то в горле, простыня скомканная. Я дрожу, но от чего понять не могу, то ли от холода, то ли от страха. В комнате тихо, только часы тикают на стене. Я сижу долго, обхватив колени руками, смотрю в темноту за окном. Сон не отпускает. Он слишком реальный, слишком страшный. Что, если это не просто сон? Что, если она правда теперь с ним? Я жмурюсь, прогоняя мысли, но они не отступают.       На следующий день я снова помогаю с зельями. После бессонной ночи все буквально валится из рук. Сначала я проливаю настойку пижмы, хорошо, что не всю, только половину. Потом путаю очередность ингредиентов и приходится начинать заново. После вообще чуть не опрокидываю котел, зацепившись рукавом за край стола. Дейв молчит, не лезет и не спрашивает. Только смотрит на меня с таким выражением, что мне хочется провалиться сквозь землю.       — Извини, — говорю я уже в сотый раз, наверное.       — Да ладно, — он пожимает плечами. — Бывает.       Но я знаю, что не «бывает». Я разваливаюсь на части, и это видно всем.       К концу смены я еле держусь на ногах. Глаза слипаются, руки дрожат, голова гудит. Я прислоняюсь к стене в коридоре и позволяю себе просто постоять так минуту. Холод кафеля пробирается сквозь мантию, но это даже хорошо — отрезвляет. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на ощущениях. Дрожь в руках постепенно затихает, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Ноги гудят так, будто я пробежала десятки километров, а не просто ходила по палатам. Голова… голова находится где-то отдельно, чужая, не моя. Я делаю глубокий вдох, потом еще один. Где-то вдалеке кричит пациент. Кто-то пробегает мимо, даже не взглянув. Жизнь в больнице идет своим чередом, никого не волнует, что одна из целительниц стоит, прислонившись к стене, и пытается не упасть.       — Лизи?       На зов я открываю глаза. Дейв, конечно он.       — Ты чего тут стоишь? — парень подходит ближе, вглядываясь в мое лицо. — Ты белая как мел.       — Устала просто, — тихо выдыхаю я и пытаюсь улыбнуться, но выходит криво.       — Ты на себя в зеркало давно смотрела? — он смотрит устало. — Ты похудела. Сильно. Ешь вообще?       Я хочу сказать «да», но он перебивает:       — Не ври. Я же вижу.       Я молчу. Он вздыхает и вдруг сует мне в руки что-то теплое. Я опускаю взгляд на сверток. Это бутерброд. Откуда он его взял, я не понимаю.       — Ешь, — говорит он строго. — И не спорь.       Я послушно кусаю. Еда кажется безвкусной, но я заставляю себя проглотить.       — Спасибо, — тихо произношу я.       — Не за что, — он махает рукой. — Только не умирай тут, ладно? А то мне будет скучно одному.       Я лишь слабо улыбаюсь.       Сегодня вечером я вновь не могу уснуть. Просто лежу на кровати, глядя в потолок, и думаю о маме. Впервые за долгое время позволяю себе думать о ней не как о пропавшей, не как о проблеме, а просто… о маме. О ее улыбке. О том, как она гладит меня по голове, когда я болею. О ее стряпне, самой вкусной на свете! О том, как мы сидим на кухне и болтаем ни о чем. А после мысли снова поворачиваются ко сну, к тому силуэту за ее спиной. Где она сейчас? Что с ней? Почему она ушла? Почему не вернулась? И зачем он появился? Я жмурюсь, прогоняя вопросы. Ответов все равно не нет. Но внутри растет странное чувство не страх… что-то другое. Предчувствие. Что-то должно случиться. Я чувствую это каждой клеткой.       Утром, перед сменой, я захожу в кабинет мистера Линга.       — Вы просили зайти, — говорю я, останавливаясь на пороге.       — Садись, Лизи, — он кивает на стул.       Я сажусь, внутри все сжимается, я не знаю, чего ожидать. Мужчина протягивает мне короткую записку, написанную его аккуратным почерком.       — Мой знакомый… Он что-то вроде согласился. Ничего не обещает, но хотя бы посмотрит кое-что. Как только найдет, мы сможем наведаться к нему, — лицо мистера Линга мрачнеет с каждым словом, в голосе чувствуется напряжение.       Я смотрю на записку и чувствую, как внутри загорается крошечный огонек — надежда. Та самая, хрупкая, почти незаконная.       — Спасибо, — выдыхаю я. — Спасибо вам огромное.       — Пока не за что, — он качает головой. — Если он что-то найдет, я скажу. А ты… — он смотрит на меня внимательно. — Ты бы поспала, Лизи. Вид у тебя, честно говоря, неважный.       Я усмехаюсь:       — Мне все об этом говорят.       — Может, потому что это правда?       Я не отвечаю, просто беру записку и выхожу из кабинета.       День тянется бесконечно. К вечеру я выматываюсь так, что еле держусь на ногах. Дейв уговаривает меня поесть, и я даже съедаю целую тарелку чего-то горячего, кажется, супа.       — Ты сегодня получше выглядишь, — замечает он, когда мы сидим в столовой. — Что, нашла что-то?       — Не совсем, но есть надежда.       — Это хорошо, — он кивает. — Надежда — штука полезная.       Мы недолгое время молчим, но потом Дейв вдруг говорит, не глядя на меня:       — Лизи, я, конечно, не лезу в твои дела. Но если что… я рядом, ладно?       Я замираю.       — В смысле?       — В прямом, — он жмет плечами. — Ты последнее время сама не своя. Мечешься, ищешь что-то, не спишь. Если нужна помощь — скажи. Я не кусаюсь.       Я смотрю на него и чувствую, как в груди разливается тепло, простое и человеческое.       — Спасибо, Дейв.       — Да не за что, — он смущённо отворачивается.       После ужина я поднимаюсь в свою комнату. В голове гудит, глаза слипаются, но спать почему-то не хочется. Я сижу на кровати, сжимая в руках записку от мистера Линга, и думала о том, что завтра снова будет новый день. Новая смена. Новые поиски.       Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.       — Лизи? Ты не спишь?       Я узнаю голос сразу. Чарли! Вскакиваю, накидываю халат и открываю дверь. Он стоит в коридоре, взъерошенный, с покрасневшими от ветра щеками. Выглядит так, будто бежал сюда без остановки. Под глазами тёмные круги, и я впервые замечаю, что он тоже похудел.       — Чарли? Что ты здесь делаешь? — я впускаю его в комнату, чувствуя, как внутри зашевелилась тревога. — Случилось что-то?       Он входит, оглядывается, будто проверяя, нет ли кого еще. Потом садится на стул, единственный в этой комнате, и выдыхает:       — Лизи, слушай. Я только что от Кингсли.       — От Кингсли? — я опускаюсь на кровать напротив.       — Он видел твою маму. В Хогсмиде. Пару дней назад.       У меня перехватывает дыхание. Я ждала этого. Знала, что рано или поздно кто-то ее заметит. Но услышать…       — Она была… — Чарли замолкает, подбирая слова, и эта пауза хуже любых признаний.       — Что? — мой голос дрожит. — Чарли, говори.       Он смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде боль, которую он пытается скрыть, но не может.       — Она была… С твоим отцом. Кингсли сказал, что выглядело это так, будто она… будто она по доброй воле.       Я знаю. Я уже знаю. Ремус сказал мне еще месяц назад. Но слышать это снова, а тем более от Чарли, он ведь не знает всей истории, это уже совсем другое.       — Этого не может быть, — шепчу я, не потому что не верю, а потому что не хочу верить.       — Лизи… — Чарли делает шаг ко мне, но я встаю и отступаю к стене.       — Она не могла. Не после всего. Не после того, что он с ней сделал.       Чарли замирает.       — Что он с ней сделал?       Я смотрю на него, на его растерянное, испуганное лицо и понимаю: он не знает. Он вообще ничего не знает. Только то, что Кингсли сказал.       — Он… — начинаю я и запинаюсь, — Это было давно… Он ударил её. Мама потеряла ребёнка. Второго. И потом они расстались, мы переехали в Хогсмид.       Чарли белеет.       — Лизи… я не знал.       — Никто не знал. Только Ремус.       Он молчит. Потом медленно опускается на стул.       — И теперь она с ним. По доброй воле, — я почти выплевываю эти слова. — Кингсли так сказал? По доброй воле?       — Он сказал, что выглядело так, будто… — Чарли не договаривает.       — А может, ей просто выживать надо? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Может, она притворяется? Или он держит ее под заклятием? Или… или у нее есть план?       Чарли смотрит на меня, и в его глазах столько боли, что я почти жалею о своих словах.       — Я не знаю, Лизи. Я просто… я думал, ты должна знать.       — Я знала, — выдыхаю я. — Ремус рассказал мне еще месяц назад. Но слышать это снова… от тебя…       Я замолкаю и отворачиваюсь к окну.       — Почему ты не сказала? — тихо спрашивает Чарли.       — Потому что я надеялась, что это неправда. Потому что если она с ним…       Я не договариваю, попросту не могу. Чарли встает, подходит ко мне и кладет свои руки на плечи тяжело и неуклюже, но так, что я чувствую: он здесь. Он не ушел. Мы стоим там непродолжительное время. Чарли молчит, а потом медленно выдыхает:       — Я… не знал, Лизи. Прости.       — Не за что извиняться, — качаю головой. — Ты же не знал.       — Всё равно.       — Я не знаю, что тебе делать, — наконец-то тихо произносит он.       — Я пока что тоже не знаю… — тихо вздыхаю я и оборачиваюсь к нему. — Думаю, мне нужно побыть одной.       — Хорошо, — соглашается Чарли и направляется к двери. — Если что… я в «Ракушке». Ты знаешь.       Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Сижу на кровати, смотрю в одну точку. В голове пусто. Только одна мысль пульсирует где-то на периферии, не давая провалиться в забытьё: «Она в Хогсмиде. Она рядом. Она с ним.» Я смотрю на тумбочку. Записка от мистера Линга. Блокнот с именем Эдмунда Крича. Неотвеченное письмо Алисии. Я встаю, подхожу к окну и касаюсь пальцами холодного стекла. — Хогсмид, — шепчу я.