Хрупкая надежда

      Я трансгрессирую перед тропинкой, ведущей прямо к знакомому забору, тому самому, с облупившейся краской, за которым скрывается мой дом. В груди подпрыгивает сердце, а в голове проносится мысль: «Это место не ощущается как МОЙ дом». Сейчас это просто здание, просто адрес, просто место, где меня никто не ждет. Снег растаял и смешался с тропинкой, мне приходится перепрыгиваться через лужу грязи, когда я чуть не падаю, но успеваю схватиться за калитку, ведущую во двор. В руке я резко ощущаю жгучую боль, смотрю на ладонь, по которой стекает кровь. Этот момент словно предупреждает: «Здесь опасно. Уходи». Но я не ухожу, я захожу внутрь.       Дверь поддается с привычным скрипом. В доме темно, холодно и пахнет сыростью, ведь его давно не топили. Я зажигаю палочку и поднимаюсь на второй этаж, в свою комнату, попутно захватывая со стола гостиной салфетки, чтобы остановить кровь. Тут все по-прежнему: кровать, стол, стопка книг на подоконнике, мои старые записи по зельеварению, которые я так и не выбросила, фотография на стене, на которой мы с Чарли смеемся над чем-то в саду Уизли. Я тогда была совсем другой. На письменном столе я замечаю листок бумаги, прижатый камнем, который я когда-то привезла из «Ракушки». Камень гладкий, серый, с белой прожилкой. Мама тогда сказала: «Он будет напоминать тебе, что даже в самую плохую погоду можно найти что-то красивое». Сейчас он просто лежит на столе, холодный и равнодушный.       Я беру листок в руки, почерк мамин. Она была здесь, оставила это для меня. «График патрулей» — гласит верхняя надпись. Дальше идет несколько дат, зачеркнутые аккуратной чертой: «28.01, 3.02, 7.02, 12.02, 16.02», следующая дата не перечеркнута: «20.02» — это сегодня. Я сжимаю листок в руке, он тут же пропитывается капельками моей крови, которая сочится от движения. Я разжимаю кулак и разглаживаю этот кусочек пергамента, чтобы еще раз удостовериться, что мои глаза меня не обманывают, после сворачиваю и прячу в карман мантии. Двадцатое — сегодня.       Я сажусь на кровать и начинаю ждать.       Сначала я пытаюсь думать о чем-то другом. О том, что в больнице сейчас, наверное, суетятся: Дейв мешает зелья, кто-то из целителей спорит о диагнозе, пухлая блондинка на ресепшене раскладывает карточки пациентов. Обычный вечер, а здесь — тишина, такая густая, что хочется говорить шепотом. Я слышу, как ветер гуляет за окном. Как остатки снега с грохотом осыпаются с крыши. Как где-то далеко, на другой улице, лает собака и тут же замолкает, словно ее кто-то заставил.       Я сижу на кровати, прижавшись спиной к стене, и смотрю на окно. Луна уже поднялась бледная, холодная, похожая на старую монету, которую кто-то обронил на темном бархате неба. Свет от нее падает на пол косыми полосами, чертит знакомые тени. Мое отражение в стекле кажется чужим: бледное лицо, темные круги под глазами, волосы, которые я давно не стригла. Я думаю о том, когда в последний раз сидела в этой комнате. В тот день, когда «мама» оставила записку: «Отлучусь на пару дней». Тогда я не волновалась. Тогда я верила, что она всегда возвращается. Глупая!       Часы в гостиной бьют девять, потом десять, потом одиннадцать. Я считаю удары, каждый раз вздрагивая от громкого «бом», разрывающего тишину. Снаружи темнеет, небо затягивает тучами, луна прячется. Снег, перемешанный с грязью, перестает чавкать под чьими-то ногами, потому что на улице никого нет. Только ветер и ночная тишина. Только я, приросшая к кровати, как к единственному знакомому месту. В половине двенадцатого я встаю. Ноги затекли, спина заныла, но я не чувствую боли, только странную легкость, будто тело стало чужим и движется само по себе. Я подхожу к окну и смотрю на улицу. Фонари не горят, их давно никто не зажигает. Только луна, снова выглянувшая из-за туч, серебрит крыши и дорожки. Дом, напротив, темный и пустой, с заколоченными ставнями. Его хозяева уехали еще летом, когда в Хогсмиде начались обыски. Соседний дом такой же и следующий. Наша улица уже словно вымерла, остались немногие.       Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Если бы я могла сейчас что-то загадать, я бы загадала, чтобы она пришла. Чтобы я открыла дверь, увидела ее: живую, настоящую, и просто обняла. Не спрашивая ни о чем. Не требуя объяснений. Просто обняла и почувствовала, что это не сон. Но я ничего не загадываю, потому что знаю: желания не работают, если в них не веришь. А я уже перестала верить в чудеса еще тогда, когда мама не вернулась.       Сирены воют ровно в двенадцать. Я вздрагиваю каждый раз, даже зная, что они включатся. Хогсмид давно уже не та уютная деревушка, где можно гулять до рассвета. Теперь после десяти на улице только Пожиратели смерти и те, у кого есть особое разрешение. Сирены предупреждают: «Нарушители будут наказаны». Их вой пронзительный, тоскливый, он разливается над деревней, проникает сквозь стены, сквозь закрытые окна, сквозь меня. Я зажимаю уши, но звук все равно слышу, он в голове, в костях, в каждом ударе сердца.       Я сижу в темноте своей комнаты и жду. Проходит час. Два. Я давно перестала смотреть на часы. Время теряет смысл, когда ты не знаешь, чего ждешь: встречи или конца. Я сижу на полу, прислонившись к кровати, и смотрю на дверь. Палочка в руке теплая и живая, единственное, что напоминает мне: я не беспомощна. Если что-то пойдет не так, я смогу защититься. Смогу убежать. Смогу… что? Я не знаю. Я не хочу об этом думать.       Где-то внизу часы отбивают два, когда я слышу шаги. Сначала скрип выпавшего за это время снега на улице. Кто-то идет по заснеженной дорожке, не скрываясь. Двое. Я различаю по звуку: один идет уверенно, тяжело, скорее всего мужчина. Второй ступает легче, осторожнее. Они приближаются. Мое сердце пропускает удар. А вдруг это не она? А вдруг это ловушка? Я тихо пробираюсь в коридор и слышу голоса, приглушенные, тихие, но я различаю их сквозь стены. Женский и мужской. Женский я узнаю сразу, даже сквозь шум крови в ушах. Это она! Это мама! Входная дверь открывается. Я замираю в тени, прижавшись к стене в коридоре второго этажа. Палочку не зажигаю, слишком рискованно. Малейший свет могут заметить с улицы. Только слушаю. Только дышу медленно, глубоко, почти беззвучно.       — Я зайду на минуту, — голос мамы уставший, но живой, настоящий. Не тот призрачный голос из снов, а живой, хрипловатый, с родными нотками, от которых у меня перехватывает горло. — Проверю, все ли в порядке.       — Я с тобой, — отвечает мужчина. Голос низкий и спокойный, но незнакомый и в то же время… что-то в нем есть, что-то, от чего внутри все сжимается.       Холодок пробегает по спине, пальцы на палочке сжимаются сильнее. Я не знаю этого голоса. Но тело знает, оно помнит то, что разум похоронил.       — Не надо. Я быстро.       Пауза. Тишина. Я слышу, как скрипит снег под его ногами. Он не ушел, просто отошел и ждет. Потом шаги, одни, они легкие и осторожные. Мама входит в дом. Я не выдерживаю, выхожу из тени и спускаюсь по лестнице. Ступеньки скрипят под моими ногами, и я ругаю себя за это, но уже поздно. Она слышит, она знает, что я здесь. Женщина стоит в прихожей, освещенная луной из окна, постаревшая, похудевшая, но это она. Волосы, которые она когда-то красила в светло каштановый, чтобы быть похожей на меня, теперь отливают сединой. Лицо осунулось, под глазами тени. На ней темная мантия, не ее, чужая, великоватая. И палочка в руке тоже чужая. Но это точно она.       — Мама.       Она замирает. Поворачивается медленно, будто боится, что я призрак. Будто если она повернется слишком резко, я исчезну.       — Лизи, — шепчет она. — Что ты здесь делаешь? Ты не должна…       — Ты оставила график, — перебиваю я, голос дрожит, но я стараюсь говорить твердо, — в моей комнате. Ты знала, что я приду.       Она молчит, потом кивает медленно, будто каждое движение дается ей с трудом.       — Знала, — я делаю несколько шагов к ней, она не отступает, но я вижу, как ее рука сжимает палочку.       — Почему? — спрашиваю я, и голос срывается. — Почему ты с ними?       Мама смотрит на меня долго, даже слишком долго. Я вижу, как в ее глазах что-то происходит, то ли борьба, то ли сомнение, а может быть… страх. Она будто решает, сколько правды я выдержу. Потом опускается на ступеньку лестницы, и я вдруг понимаю, как она устала. Не просто устала, она вымотана до предела. Под глазами тени, на лбу залегла глубокая морщина, которой раньше не было. Даже плечи опущены, не как у бойца Ордена, а как у человека, который нес непосильную ношу слишком долго. Я сажусь напротив, на корточки. Нам так неудобно говорить, в темноте, на холодных ступеньках, когда за дверью ждет он. Но времени нет, и мы обе это знаем.       — Ты не понимаешь, Лизи, — тихо говорит она. — Это не так просто.       — А как просто? — мой голос дрожит, я пытаюсь говорить тихо, но внутри все кипит. — Ты пропала, оставила меня. Я думала, ты мертва. Я каждую ночь просыпалась от мысли, что тебя пытают, что ты лежишь где-то в канаве, что я никогда больше тебя не увижу. А ты… ты просто ушла к ним?       — Я не уходила к ним, — она качает головой, и в этом жесте столько усталости, что мне становится стыдно. — Меня взяли, но я не под заклятием, если ты об этом думаешь. Я здесь по своей воле.       — По своей воле? — голос срывается, я почти кричу, но вовремя прикусываю язык, оглядываясь на дверь: там он, тот, с низким голосом, я понижаю голос до шепота. — Ты… добровольно?       — Так надо, Лизи. Для всех нас. Для тебя.       — Не надо мне врать! — я чувствую, как на глазах выступают слезы, они горячие, противные, я вытираю их тыльной стороной ладони, но они все равно текут. — Не надо говорить, что ты делаешь это для меня. Я не просила! Я просто хочу, чтобы ты была рядом, чтобы мы могли выпить чай на кухне, как раньше, чтобы я могла прийти к тебе, когда мне страшно. Ты даже не знаешь, что со мной было. Ты не знаешь…       Я замолкаю, потому что дальше говорить не могу, горло сжимается. Мама встает, подходит ко мне, берет мое лицо в ладони, как в детстве, когда я плакала от разбитой коленки или от того, что мальчишки дразнили в школе. Ее пальцы холодные, шершавые, раньше они были мягче. Но прикосновение такое же родное, такое же… мамино.       — Я знаю больше, чем ты думаешь, — тихо говорит она. — Я знаю про Ли. Про то, как ты жила в больнице. Про то, что ты теперь спишь в каморке, потому что боишься возвращаться домой. Я знаю, что ты ищешь информацию для Ремуса. Я знаю про тебя почти все, Лизи. Я замираю.       — Откуда?       — У меня есть свои источники, — она грустно усмехается. — Не только у Ордена. Я не могла оставить тебя совсем без присмотра.       Я смотрю на нее, и внутри меня борются два чувства: злость на то, что она следила за мной, и облегчение от того, что ей не все равно.       — Тогда ты знаешь, как мне было плохо, — шепчу я. — И ты все равно не вернулась.       — Не могла, — она качает головой. — Если бы я вернулась, меня бы убили. Или хуже: использовали бы, чтобы добраться до тебя.       — А теперь? — я смотрю на нее в упор. — Теперь ты в безопасности?       Она вновь молчит, долго. Слишком долго.       — Я не могу сейчас уйти, — наконец говорит она, голос тихий, но твердый. — Есть вещи, которые я не могу тебе объяснить. Но поверь: я здесь не потому, что предала Орден. Я здесь потому, что так надо. Для всех нас.       — Это он тебя заставил? — шепчу я, и в голосе слышится то, чего я сама боялась: не обвинение, а надежда. Надежда на то, что есть объяснение, которое сделает все это менее страшным. — Тот, кто с тобой? Мой…       Она вздрагивает, отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону, на пятно лунного света на полу. Я вижу, как ее руки дрожат.       — Да, — наконец выдавливает она.       Одно слово, и в нем столько боли, что у меня перехватывает дыхание.              — И ты… ты с ним?       — Я с ним, потому что вынуждена, — в ее голосе появляется тяжесть, такая глубокая, будто она говорит не со мной, а сама с собой. — Потому что он — единственная причина, по которой я до сих пор жива. Он защищает меня, прикрывает. Без него меня бы убили в первый же день.       — И ты благодарна ему? — я не верю своим ушам. — Тому, кто…       — Я ничего к нему не чувствую, — перебивает мама. — Кроме страха. И, может быть, жалости.       — Жалости? — переспрашиваю я, не понимая.       — Он… — мама замолкает, подбирая слова. — Он не всегда был таким. Когда-то он был другим: добрым, заботливым, а потом война сломала его. Я не оправдываю его, но я вижу, что он страдает.       — Тебе его жалко? — я не верю своим ушам. — После того, что он сделал?       — Я не знаю, что я чувствую, — честно признается мама. — Я просто констатирую факты. Но это неважно. Важно то, что я должна сделать.       Она смотрит на дверь, потом на меня. В ее глазах что-то меняется, страх отступает, уступая место решимости. Она принимает решение.       — Слушай внимательно. У Пожирателей есть график дежурств. Я его переписала, не весь, конечно, но то, что касается Хогсмида. — она говорит быстро, шепотом, будто боится, что ее могут услышать. — Через три дня, двадцать четвертого февраля, я буду патрулировать восточную окраину Хогсмида. Одна, — она сжимает мою руку, ее пальцы холодные, но хватка крепкая. — Сможешь прийти — приходи, если нет, я пойму. Но если придешь… мы сможем поговорить подольше. Без него, без страха, что кто-то войдет.       — Приду, — выдыхаю я, не раздумывая. — Обязательно приду.       — Только не одна, — добавляет она, и в ее голосе слышится мольба. — Возьми с кем-то, кому доверяешь. Чарли. Ремуса. Близнецов. Кого угодно. Я не хочу, чтобы ты рисковала.       — Я справлюсь.       — Лизи, — она смотрит на меня строго, и на секунду я вижу ту самую маму, которая ругала меня за двойку по астрономии. — Обещай мне, не ходи одна.       Я молчу, потом киваю:       — Обещаю.       Она кивает, на секунду прижимается губами к моему лбу. Поцелуй сухой, быстрый, но такой родной, что у меня слезы просачиваются на глаза.       — Мне пора. Если он хватится…       Я киваю. Отступаю на шаг, хотя все внутри кричит: не отпускай, держи ее, не дай уйти, но я не могу. Я знаю, что, если она не вернется к нему сейчас, все будет зря. Все ее жертвы, все мои слезы. Мама идет к двери, останавливается на пороге. Обернувшись, смотрит на меня, и я вижу в ее глазах то, чего не видела никогда: страх. Не за себя, а за меня. Настоящий, животный страх матери, которая боится за свое дитя.       — Береги себя, Лизи, — говорит она тихо.       — Ты тоже, — отвечаю я.       Она слабо улыбается уголками губ и выходит. Дверь закрывается, шаги удаляются. Я слышу, как снег скрипит под ее ногами, как он, тот, с низким голосом, что-то говорит ей, как она отвечает коротко, отрывисто. Потом шаги затихают. Я стою одна в пустом доме. Тишина давит на уши. Холод пробирается под мантию. Я чувствую, как внутри все перемешивается: боль, надежда, страх и еще что-то, чему я не могу найти название. Может быть, это решение или принятие.       Двадцать четвертое. Я буду там!       Я поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Сажусь на кровать и смотрю на потолок. В голове прокручивается наш разговор, каждое слово, каждый взгляд. «Я знаю про тебя почти все», она следила за мной. Все это время она была где-то рядом, а я думала, что потеряла ее навсегда. Я не знаю, что чувствовать. Злость? Облегчение? Боль? Наверное, все сразу. В голове так и крутится: «Восточная окраина. Одна.» Три дня, я выдержу.       Я не помню, как после пробуждения вышла из дома, как трансгрессировала, как оказалась на пороге дома тетушки Мюриэль. Помню только, что на мне та же одежда, что вчера, а под глазами темные круги, которые не скрыть никакой магией. Волосы растрепались, мантия в каких-то разводах то ли от крови, то ли от грязи, которой я перепачкалась, когда падала у калитки. Я даже не подумала привести себя в порядок. Просто аппарировала сюда, в это место, где меня еще могли ждать. Дверь открывает домовой эльф старенький, с огромными ушами и печальными глазами. Он смотрит на меня с каким-то щемящим сочувствием и молча пропускает внутрь. Я не спрашиваю его имя, в голове пустота. Он провожает меня в гостиную, где у камина сидят Ремус и Тонкс.       Нимфадора выглядит… уставшей. Шестой месяц дает о себе знать, живот уже заметен, но она еще подвижна, хотя каждое движение дается с трудом. Сегодня ее волосы отливают мягким персиковым оттенком, таким теплым и уютным, будто она пытается согреть этим цветом всю комнату. Она сидит, откинувшись на спинку кресла, и держится за поясницу. Рядом с ней на полу стопка книг и пустая кружка. Ремус сидит на подлокотнике ее кресла напряженный и встревоженный, но при этом бесконечно нежный, когда смотрит на нее. Он держит ее за руку, и я замечаю, как его пальцы машинально и успокаивающе поглаживают ее ладонь.       — Лизи! — он вскакивает при моем появлении. — Что случилось? Ты бледная словно призрак.       — Я видела маму, — перебиваю я.       Ремус застывает. Его рука, которая тянулась ко мне, замирает в воздухе. Тонкс подается вперед, насколько позволяет живот, и я вижу, как ее персиковые волосы на секунду темнеют от напряжения или испуга, не знаю.       — Что? Где? Когда?       Я сажусь на край стула, на спинку не откидываюсь, на самый край, будто готова сорваться с места в любую секунду. Рассказываю все: про дом, график, маму, про то, что она с ним, про разговор и дату, двадцать четвертое февраля. Ремус слушает не перебивая, его лицо каменеет с каждым моим словом. Только желваки играют на скулах, это единственное, что выдает его. Тонкс хмурится, гладит живот круговыми движениями, успокаивает и ребенка, и себя.       — Она сказала, где именно? — Ремус подается вперед, и в его голосе появляется сталь.       — Восточная окраина Хогсмида. Будет одна.       Ремус смотрит на Тонкс, та лишь качает головой, не отрицая, а скорее размышляя.       — Это может быть ловушка, — тихо говорит она.       — Может, — соглашаюсь я. — Но я ей верю.       Ремус молчит. Я слышу, как в камине потрескивают дрова, как Тонкс вздыхает, меняя положение. Где-то за стеной ветер гуляет в печной трубе. А потом он кивает.       — Хорошо. Я поговорю с Кингсли. Если есть хоть малейший шанс вытащить ее…       — Она не хочет, чтобы ее вытаскивали, — перебиваю я. — Она сказала, что должна там быть, что так надо.              Ремус замирает, смотрит на меня в упор. В его глазах боль, которую он пытается скрыть, но не может.       — Для чего? — спрашивает он тихо.       — Не знаю. Она не сказала.       Я отвожу взгляд, смотрю на огонь, на танцующие языки пламени, на угли, которые мерно тлеют внизу. В голове пустота. Я рассказала все, что знала. И теперь просто сижу, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом. Тонкс подает голос мягко и осторожно:       — Лизи, ты как? Держишься?       — Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверное.       — Садись ближе, — она кивает на диван рядом с собой. — Ты дрожишь.       Я послушно пересаживаюсь. Тонкс накрывает мою руку своей. Ремус садится напротив, на кофейный столик, не обращая внимания на чашки, которые приходится отодвинуть. Теперь он близко, я вижу морщины у его глаз, седину в волосах, которую раньше не замечала.       — Лизи, — он берет мою вторую руку. — Ты веришь ей?       — Да, — отвечаю без раздумий.       — Почему?       Я смотрю на него, на его лицо, которое стало мне родным за все эти годы. На его руки сильные, но такие бережные, когда он держит меня.       — Потому что она моя мама, — говорю я. — И потому что она не предатель. Ты сам это знаешь.       Ремус молчит, потом медленно кивает, будто соглашаясь с чем-то, что давно уже решил для себя.       — Знаю, — тихо говорит он. — Просто… боялся, что ты не заметишь, если что-то пойдет не так.       — Не заметила бы, — признаюсь я. — Если бы она не сказала сама.       Тонкс тяжело вздыхает, гладит живот, потом меня по плечу.       — Что будешь делать двадцать четвертого? — спрашивает она.       — Пойду.       — Одна?       Я задумываюсь, мама просила не ходить одной, и я обещала.       — Может, с Чарли, — говорю я. — Еще не решила.       Ремус смотрит на меня долго, потом вдруг поднимается и подходит к окну. Стоит спиной, смотрит на улицу. Я вижу, как его плечи напряжены, как он сжимает и разжимает кулаки.       — Ремус, — тихо зову я.       Он оборачивается, в его глазах что-то, чего я раньше не видела.       — Я бы пошел с тобой, — говорит он. — Но не могу. Тонкс… — он смотрит на нее, и в этом взгляде столько всего, что у меня щиплет глаза. — Она на шестом месяце. Я не могу ее оставить, не сейчас.       — Я понимаю, — киваю я. — Ты нужен здесь.              — Чарли — хороший выбор, — Тонкс подает голос. — Он сильный и не полезет на рожон без нужды.       — Возьму его, — говорю я. — Если он согласится.       — Согласится, — Ремус усмехается. — Он тебе в отцы годится, но слушается, как щенок.       — Не в отцы, — поправляю я тихо. — В старшие братья.       Ремус кивает, возвращается к креслу, садится на подлокотник рядом с Тонкс. Берет ее за руку.       — Твой отец, — говорит он. — Ты… ты видела его?       Я мотаю головой.       — Только силуэт. И слышала голос.       — Какой он? — Ремус сглатывает. — Голос?       Я закрываю глаза, вспоминая: низкий, спокойный, холодный. Я перечисляю все это. Ремус кивает, будто ожидал этого.       — Он всегда был таким, — тихо говорит он. — Спокойным, даже когда злился. Это было… страшнее крика.       — Ты его знал, — говорю я, и это не вопрос.       — Знал, — Ремус смотрит в огонь. — Учился с ним. Он был старше на два курса, но мы иногда пересекались в библиотеке. Он любил темные искусства. Не как… не как Пожиратели. Он изучал их, теоретически. Говорил, что понимать врага — значит уметь его победить.       — А потом он стал врагом, — шепчу я.              — Потом он перестал изучать и начал применять, — Ремус кривит губы. — Это было его падение, не сразу, постепенно. Сначала маленькие проклятия для практики, потом оправдания: «так надо», «это ради защиты». А потом… — Он замолкает, Тонкс кладет руку ему на колено, смотрит с такой любовью, что у меня щиплет глаза. — Потом он ударил Роуз, — заканчивает Ремус. — И я чуть не убил его за это.       — Но не убил, — говорю я. — Мама тебя остановила, она не хотела, чтобы ты пачкал руки, — Ремус усмехается, но в усмешке горечь. — Или чтобы я не стал таким, как он. Не знаю. Я так и не понял.       Мы сидим в тишине, камин потрескивает. Где-то наверху скрипит половица, наверное, эльф наводит порядок. Я смотрю на Ремуса и думаю: он мог бы быть моим отцом. Он и был им все эти годы. А тот, другой, остался тенью за дверью.       — Ремус, — я выдыхаю. — А если она права? Если она действительно должна быть там?       — Тогда мы поможем ей сделать то, что она должна, — отвечает он. — И вытащим ее, когда все закончится.       — А если не закончится?       Ремус смотрит на меня долго, потом переводит взгляд на Тонкс, на ее заметный живот, персиковые волосы и усталую улыбку, но счастливую.       — Закончится, — говорит он. — Должно закончиться. Ради нас, — кивает на Тонкс. — Ради ребенка, ради тебя, ради всех, кто еще жив.       Я киваю. Сжимаю руки в кулаки, чтобы не разреветься. Тонкс уходит наверх, устала, ей нужно прилечь. Она поднимается медленно, держась одной рукой за перила, другой за поясницу. Ремус хочет помочь, но она отмахивается: «Я не инвалид, справлюсь». Он все равно стоит внизу, готовый подхватить, если она оступится. Тонкс замечает это, и на ее лице появляется улыбка.       — Иди уже, — говорит она ему. — Поговори с Лизи, а я пока подремлю.       Она скрывается за дверью спальни. Мы с Ремусом остаемся вдвоем в гостиной. Огонь в камине уже тлеет. Ремус сидит в кресле напротив, сцепив пальцы в замок. Он выглядит таким же уставшим, как я себя чувствую. Под глазами тени, плечи опущены. На коленях у него какая-то книга, он так и не выпустил ее из рук, когда Тонкс уходила. Сейчас он сжимает ее, будто это якорь.       — Лизи, — начинает он после долгого молчания, голос тихий и осторожный. — Я должен спросить. Ты нашла что-нибудь? О ликантропии.       Я смотрю на него. В его глазах надежда и страх одновременно. Они борются друг с другом, и я не знаю, кто из них побеждает.       — Нашла, — говорю я. — Не все, но кое-что.       Он подается вперед, книга падает на пол, но он не замечает.       — Расскажи.       Я достаю блокнот, тот самый, с записями. Страницы замялись, некоторые исписаны каракулями, которые трудно разобрать даже мне. Пролистываю до нужной страницы. Нахожу тот самый заголовок, который выучила наизусть.       — В нашем архиве я наткнулась на старую папку. Без названия. Она была засунута между огромными фолиантами так, что ее почти не видно. Если бы я не провела рукой по корешкам в поисках опоры, ни за что бы не заметила. — я смотрю на свои записи, но вижу ту папку пыльную, потрепанную, с выцветшими буквами. — Там были записи, чьи-то личные наблюдения. Про случай передачи ликантропии потомству. Ремус замирает. Его пальцы, сцепленные в замок, белеют.       — И что там?       — Не все, — осторожно говорю я. — Самое важное было вырвано, страница или несколько просто отсутствуют. Но осталась ссылка: «Дело № 1347». Оно в Министерстве магии.       — В Министерстве… — повторяет он. — Сейчас там…       — Знаю, — перебиваю я. — Поэтому я попросила помощи у мистера Линга. У него есть знакомый в Отделе магического правопорядка, он согласился посмотреть. Ремус молчит, потом закрывает лицо руками. Я вижу, как его плечи дрожат. Он не плачет, он просто… не может смотреть на меня.       — Я не знаю, что хуже, — глухо говорит он. — Узнать, что ребенок унаследует это… или не знать и надеяться.       — Ремус… — я не знаю, что сказать.       Что я могу сказать человеку, который каждую ночь просыпается от мысли, что передаст свое проклятие ребенку? Что я знаю о таком страхе? Он убирает руки и смотрит на угольки.       — Я каждый день думаю об этом, каждую ночь. Тонкс говорит, что все будет хорошо, что она верит. Но я вижу, как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Она тоже боится.       — Это нормально — бояться, — тихо говорю я. — Ты не один такой.       — Знаю, — он усмехается, но в усмешке горечь. — Лизи, если ты узнаешь что-то еще… что угодно… ты скажешь мне? Честно, без жалости?       — Честно, — отвечаю я. — Без жалости.       Он кивает.       — Спасибо.       Я смотрю на него и вдруг понимаю, что должна сказать. Не потому, что он просил. А потому что это важно.       — Ремус, я читала одну маггловскую книгу. «Генетику», — я листаю блокнот, нахожу страницу с каракулями, которые рисовала ночью. — Там есть такое понятие, как доминантные и рецессивные гены. Если ликантропия передается как ген…       — Ты думаешь, это можно предсказать? — он смотрит на меня с новой надеждой.       — Не знаю, — честно отвечаю я. — Но я пытаюсь понять, рисую схемы. Если ген доминантный, то шанс выше, если рецессивный, то ребенок может быть носителем, но не болеть.       — Или, наоборот, — тихо говорит он. — Я уже столько всего перечитал, что запутался окончательно.       — Я тоже, — признаюсь я. — Но есть одна зацепка. В той старой папке было написано: ребенок, рожденный от оборотня в полной форме и чистокровной волшебницы, не проявил признаков при рождении, но в возрасте трех лет…       — Что? — перебивает он, его голос срывается.       — Дальше ничего нет, — вздыхаю я. — Поэтому мне так нужно это дело из Министерства. Там может быть ответ.       Ремус молчит долго, смотрит в одну точку, на свои руки, переводит взгляд на меня, потом кивает.       — Спасибо, Лизи. За то, что не сдаешься.       — Я не могу сдаться, — говорю я. — Это слишком важно.       Мы сидим в тишине. Где-то наверху Тонкс ворочается, пытаясь устроиться поудобнее. Я слышу, как скрипит кровать, как она вздыхает, как Ремус, не оборачиваясь, чуть заметно улыбается. Сверху доносится тяжелый вздох, потом кряхтенье, потом сдавленный стон. Ремус мгновенно вскакивает, даже не успев сообразить, что делает.       — Тонкс?       — Все в порядке, — доносится сверху, но голос звучит натянуто. — Просто… этот ребенок решил, что мои ребра, это идеальное место для тренировок.       Ремус уже на лестнице. Я иду за ним, на всякий случай, в голове мелькает мысль: «Если что-то не так, я смогу помочь. Я же целительница. Ну, почти.» Тонкс сидит на кровати, откинувшись на подушки, и держится за живот. Лицо у нее красное, волосы меняют цвет от напряжения, сейчас они отливают чем-то между розовым и фиолетовым. Шестой месяц не самый тяжелый, но она выглядит так, будто несет на себе весь мир.       — Я принесу воды, — говорю я.       — Не надо, — Тонкс машет рукой. — Посиди лучше. А то Ремус сейчас начнет паниковать, а мне нужно, чтобы кто-то сохранял спокойствие.       Ремус, который уже мечется по комнате, застывает, смотрит на нее обиженно.       — Я не паникую.       — Ты паникуешь, — Тонкс и я говорим это одновременно.       Тонкс фыркает, Ремус обиженно садится на край кровати, но я вижу, как его рука тянется к ее машинально, как к единственному якорю в этом мире.       — Дыши, — командую я, садясь на стул рядом. — Глубоко. Вдох, выдох. Тонкс послушно дышит, я слежу за ее животом, за тем, как он поднимается и опускается. Рядом с кроватью на полу лежит книга по уходу за новорожденными, закладка на середине. Тонкс явно готовится. Через минуту лицо у нее становится спокойнее, волосы возвращаются к привычному ярко-розовому.              — Легче?       — Легче, — она выдыхает.       Я улыбаюсь. Ремус берет ее за руку, смотрит на меня поверх ее головы. В его глазах благодарность. А я смотрю на них и думаю: вот за что я буду драться. Не за абстрактное «добро». За это. За возможность сидеть в теплой комнате и ждать, когда родится ребенок, который, может быть, унаследует проклятие отца. За то, чтобы у этого ребенка были родители, которые его любят. За то, чтобы у меня были люди, которые готовы быть рядом. Даже когда страшно, даже когда непонятно и кажется, что сил больше нет. И еще я думаю о тех схемах в блокноте, о кружках и квадратиках, о генах, которые не спрашивают, хочешь ты их унаследовать или нет. О том, что даже если ответ из Министерства будет страшным лучше знать, чем всю жизнь гадать.       — Мне пора, — говорю я. — Выспитесь. Оба.       — Ты куда? — Ремус поднимает голову.       — К себе, в больницу. Нужно отдохнуть перед… — я не договариваю.       Перед двадцать четвертым. Ремус кивает, он все понимает.       — Держи нас в курсе, — говорит он.       — Обязательно.       Я выхожу из спальни, спускаюсь по лестнице. В гостиной камин уже совсем погас, на полу валяется книга, которую Ремус уронил. Я поднимаю ее и кладу на столик. За окном уже совсем светло, серое небо обещает дождь. Я выхожу на крыльцо и глубоко вдыхаю, холодный воздух обжигает легкие. Я трансгрессирую, не оглядываясь.