Кинки и фетиши

В первый день второго учебного года Аизава, наконец, понимает, как сильно он попал. Зимние каникулы, которые ученики провели, работая в своих агентствах, пошли им на пользу. Аизава не раз видел по телевизору репортаж о Мидории, или Бакуго, или Тодороки, которые крушили/спасали города различной значимости. Но он как-то даже и не подозревал, что Хитоши Шинсо, официально переходящий на геройский курс только с этого года, тоже даром время не терял. Он заметно окреп. Тонкие руки обросли мускулатурой, плечи стали шире. Но самое катастрофичное случилось с его голосом. Он стал ниже. Весь первый год Шота был слишком занят проблемными детьми Мидорией и Бакуго, так что на Шинсо у него оставался только автопилот, но сейчас… — Сенсей, — улыбается мальчик… молодой человек, и у Шоты трясутся колени. Низкий баритон нежным бархатом обволакивает все помещение, касается грудной клетки и пробивает ее, крепко стягивая легкие. Аизава забывает, как дышать. — Сенсей, с вами все в порядке? Конечно же, нет Кто вообще может быть в порядке после такого? Во имя всех богов, ему даже причуда не нужна, можно просто подходить к Злодеям и здороваться с ними. Плохо-то как. — Конечно, — кивает Аизава, делая глубокий вдох и мысленно отвешивая себе звонкую пощечину. Какой, к черту, без причуды?! Ребенок пришел к тебе совершенствоваться, будь добр, собери себя в кучу и покажи ему, кто тут вообще-то Про. К концу тренировки Шота понял, что можно подавать в отставку. Шинсо так часто укладывал его на лопатки, что это уже даже не смешно. — Как вам, сенсей? — улыбается Хитоши, в очередной раз помогая своему наставнику подняться. — Я стал лучше управляться с оружием, не так ли? О да. С оружием-то. Конечно. — Намного, но все еще есть над чем работать, — он все же находит в себе мужество посмотреть ученику в глаза. — Жду тебя в среду, как обычно. — Я теперь в вашем классе, так что до завтра, учитель, — Хитоши кланяется, покидая спортивный зал, а Аизава падает на пол, словно его толкнули. Точно. Он же теперь в его классе, то есть, этот голос будет преследовать его каждый день? В ту ночь он кончил дважды. Впервые за очень долгое время он не мог перестать касаться себя. Это было отвратительно. И очень горячо. И совершенно неправильно. Он думал о Хитоши, о его взъерошенных волосах, о его широких плечах, о его горящих глазах, о его улыбке. О его блядском голосе. Низком, глубоком, вибрирующем и… Темном. Его голос идеально подходил для его причуды. Его голос пугал. Парализовал. Ломал. Подчинял. Аизава раз за разом прокручивал их тренировку: как Шинсо перехватывал его запястья, перебрасывал через себя и падал сверху, прижимая к полу всем своим весом; как он ловил его за талию своей версией нано-лент Аизавы и притягивал к себе, чтобы вжать в стену. И его лицо. Так близко каждый чертов раз, что можно почувствовать сбитое дыхание на щеках. И его губы в легкой улыбке, парень явно наслаждался своими победами. «Сенсей», — звал его Хитоши, и по телу темноволосого мужчины проходила теплая волна возбуждения. «Аизава-сенсей», — повторял Шинсо в воображении Шоты прямо ему в ухо, играясь с его волосами: «Кончите для меня». И Аизава послушно кончил, закусив губу и прогнувшись в спине. Это было стыдно. Думать об ученике, который ломает тебя. Ему всего шестнадцать, и, конечно же, для него Аизава является только учителем, примером для подражания, возможно, но никак не… Мужчиной? Любовником? «Спокойной ночи, сенсей», — через полчаса самобичевания он получил сообщение в «Ватсап», и тут же проклял его создателей за голосовые сообщения. Шинсо, как любой современный подросток, предпочитал записывать, а не печатать. «Спокойной ночи, Шинсо», — успевает написать мужчина, прежде чем открыть новое голосовое сообщение: «Рад был… Снова вас увидеть». Звучит так, словно Хитоши не решался сказать это, считая слишком личным/ неправильным/ неуместно /переходящим границы. Перед словом «снова», — он сделал паузу, очевидно поджав губы. На «Вас», — голос слегка поднялся. Ровно на полвздоха. Привычное профессиональное внимание к деталям Убивает Твой чертов голос надо запретить. Аизаву ломает сильнее, когда он представляет Хитоши, лежащим на своей кровати в общежитии в свободной длинной футболке и боксерах, закинув одну ногу на другую и убрав руку за голову под подушку, а другой сжимая телефон. Он представляет, как парень пролистывает ленту в соцсети, натыкается на что-то интересное и решает отправить другу. Большим пальцем перебирая списки контактов в поисках нужного, он натыкается на Аизаву и, переслав, что собирался, некоторое время колеблется, написать или нет, хмурится, чуть высовывает кончик языка, чтобы облизать пересохшую губу, и все же открывает диалоговое окно. Поджав губы, он говорит быстро, на выдохе, и тут же снова крепко сжимает губы, когда видит, что его сообщение прослушали. Тогда, обрадовавшись, он так же быстро наговаривает второе, спотыкаясь, когда в голову ударяет: «А что, если это слишком?», — но палец привычно срывается с кнопки, отправляя. Шота так увлекается этой сценой в своем воображении, что даже не замечает, как снова начинает водить рукой по твердому члену. Как же это отвратительно. Но он не может остановиться. Воображение ведет Аизаву дальше. Он видит Хитоши, надевающего наушники и открывающего свернутую вкладку с порно в браузере телефона. Выдавив достаточно смазки на пальцы, Шота переворачивается на живот, приподнимая бедра, и, уткнувшись лицом в подушку, стараясь спрятать в ней собственный стыд, вводит один палец внутрь. Шинсо проводит рукой по своему животу, медленно спускаясь к кромке боксеров. Стягивает их небрежным движением, отпинывает в сторону. Выдавливает смазку из небольшого тюбика, растирает на пальцах, устраивается поудобнее, раздвигая ноги… Второй палец присоединяется к первому, Аизава двигает ими быстро, стараясь засунуть так глубоко, как это возможно. «Хитоши», — выдыхает он в подушку, тут же до боли закусывая губу. Стыд и злость — пожаром в голове и возбуждением на коже. Все тело в огне. «Хитоши…» Хитоши двигает рукой, не отрывая взгляда от телефона. Чувствуя приближение разрядки, откладывает видео в сторону, закрывает глаза и ускоряет движения, вслушиваясь в стоны актеров. Шота кончает с пальцами в заднице и чужим именем на губах. Это неправильно. Это, как минимум, нечестно по отношению к ученику. Стоя под холодным душем, он обещает себе, что подобного больше не повторится. Он убеждает себя, что все дело было в неожиданности, что он привыкнет, и голос Хитоши не будет иметь на него такой эффект. И что бы ни случилось, он не будет думать о собственном ученике, касаясь себя.

***

— Доброе утро, Аизава-сенсей, — Шинсо нагоняет его у входа в класс, вежливо кивает, потирая шею и неловко отводя взгляд. Аизава мысленно чертыхается, снова ловя мурашки. — Доброе утро, Шинсо, — он прячет лицо в складках шарфа, руки стискивает крепче в карманах, смотрит вперед. — Извините, если вчера я… Кхм… — парень смущенно откашливается, роняя последнее слово на октаву. Не делай так. Во имя дьявола. — Я уснул с телефоном в руке, извини, что не ответил, — Шота находит в себе силы выдавить первое попавшееся оправдание ровным, как у робота, голосом. Стыдоба-то какая. Ему же всего шестнадцать. Он же ребенок еще совсем, как минимум во всем, что касается общения. Наверняка увидел, что его сообщение прослушали, ждал ответа, надумал себе черт знает что, пока Аизава представлял… Тепло приливает к щекам, покрытым густой щетиной. — Я тоже рад тебя видеть, ты сильно вырос за каникулы, Шинсо, — он поворачивается к ученику и кладет руку ему на плечо, чувствуя упругие мышцы там, где раньше были только кости. Вечером Шота откидывает телефон в сторону, включает самый скучный канал на телевизоре и пьет пиво, чувствуя себя настоящим ублюдком. Мерзкое липкое чувство испорченности бросает в холод. Ему нравится Шинсо. Ему нравится голос Шинсо. Нет, он ему не просто нравится. Аизава дрочил на голос своего шестнадцатилетнего ученика. Третью банку пива спустя, дымка пьяной храбрости говорит ему, что все не так плохо, и надо все же проверить, вдруг Шинсо что-то написал, он же снова будет переживать, если Аизава не ответит. Отыскивая мобильник в недрах спальни, он молится, чтобы Шинсо ничего не отправил. Хотя бы не голосом. «Сенсей, у меня вопрос», — гласил текст, отправленный два часа назад. И голосовое сообщение на две минуты. Две минуты. Аизава выдыхает так, словно собирается выпить шот чистого спирта, и нажимает на кнопку. О чем был там вопрос, он не особо расслышал, он просто слушал голос, улавливая каждую ноту, каждую паузу, каждую смену тембра. «В общем… Что я хочу сказать…», — Шота открывает глаза, когда голос его ученика спотыкается, словно бы Шинсо задержал дыхание, выдохнул потеряно и взволнованно: «Может, кофе после тренировки?» Кофе. В этот раз Шота отвечает прежде, чем позволить своему пьяному сознанию увести его. Переслушивая сообщение второй раз, он начинает всерьез задумываться, как глубоко Шинсо может взять его в рот. Твою мать Нет О, дьявол, Да Вряд ли он сможет пустить его в глотку, для такого нужен опыт, а откуда он у подростка, все каникулы тренировавшегося. Даже если у него и была какая-то практика, то со сверстниками, а те вряд ли в курсе, как правильно пропихивать свое хозяйство между чужими гландами. Шота закрывает глаза и засовывает руку в штаны, представляя Шинсо на коленях с широко раскрытым ртом. Хитоши сидит с завязанными за спиной руками, потерянный, из глаз выступают слезы, щеки краснеют, а из груди вырывается испуганный вздох, когда Аизава дергает за волосы, чуть приподнимая его голову, и входит глубже. Шинсо сжимается вокруг него, начиная отчаянно хватать ртом воздух, но задыхается. Он кашляет, давясь с каждым движением Шоты. «Тшш, Хитоши, у тебя отлично получается», — подбадривает его учитель, замедляясь и поглаживая по голове: «Просто расслабься, дыши носом, я сам буду двигаться». Шинсо согласно мычит, и вибрация пробегает по члену мужчины. Закинув голову назад, Шота довольно стонет и начинает размеренно толкаться в теплый мокрый рот своего ученика, крепко держа его за волосы. Хитоши снова начинает всхлипывать, когда темп увеличивается, и Аизава просто долбится в него широкими движениями бедер. Он выходит почти до конца, оставляя на языке только чувствительную головку, и входит полностью, заставляя Шинсо носом утыкаться в черные колечки лобковых волос. Парень в панике снова забывает, как надо дышать, давится, задыхается, мычит, из глаз не переставая текут слезы, он пытается вырваться, дергается, но руки связаны за спиной, и нет шансов. Аизава вытаскивает в самый последний момент, стонет громко и низко, заливая спермой его потерянное лицо. — Сенсей! — полу истерическое восклицание этим низким голосом звучит волшебно. — Все хорошо, Хитоши, — улыбается Шота, размазывая по щеке парня его же слезы вперемешку со спермой. — Ты отлично справился, а теперь… Он кладет руку, чтобы помочь ученику с его стояком, но там уже только мокрое пятно. — Какой хороший мальчик, — скалится учитель, развязывая ему руки. Блять Шота распахивает глаза, чувствуя, как выплескивается в сжатый кулак горячая сперма. Миссия «Не дрочить на собственного ученика» провалена. С тех пор каждый вечер он развлекает себя мыслями о Шинсо в различных ситуациях, переслушивая его непрекращающиеся голосовые сообщения. Ему бы хотелось вжать Хитоши в матрас и трахать пока он не заплачет. Ему бы хотелось быть прижатым к холодному полу и затраханным до хрипоты. Ему бы хотелось заставить Шинсо давиться его членом. Ему бы хотелось нагнуть его над своим столом… К началу следующей недели смотреть своему ученику в глаза становится просто Не Возможно. Схема оттачивается до автоматизма. Ночные голосовые сообщения Шота ждет с каким-то больным предвкушением. Он даже не пытается перестать мастурбировать, слушая чужой голос. В какой-то момент мужчина откровенно начинает теряться в своих фантазиях. Тренировки приходится отменять, потому что стандартная ночная программа: связать, прижать к стене, раздеть, — дает сбой на последней команде, и совсем не понятно, а что тогда делать дальше. В классе еще довольно сносно — голос Шинсо теряется на фоне таких же низких голосов. — Сенсей? — Хитоши машет рукой с холодным американо на привычном уже кофейном не свидании после очередной (чудом) состоявшейся тренировки. — М? — Аизава отрывается от созерцания мокрого пятна от стаканчика на столе. — Я вам надоел? — Шинсо поджимает губы и убирает сбившуюся прядь с лица за ухо. — С чего ты так решил? — Шота со стыдом понимает, что понятия не имеет, о чем он. — Вы отменяете тренировки, почти не разговариваете со мной. Я что-то сделал не так? — то есть, тот факт, что вечером они переписываются по нескольку часов, его не успокаивает? Ему что, нужен весь Аизава без остатка? — Много работы было, на следующей неделе я закончу с документацией, так что можно будет возобновить занятия, — на автомате врет он. — О, эм… Тогда ладно. Неважно, видимо, — парень крепче обнимает стаканчик и смотрит в окно. — Ты что-то хотел? — Да… нет, хах, — Хитоши выбрасывает нервный смешок, Аизаву передергивает. С таким голосом нельзя так смеяться. Это как удар под дых. — Просто вышел новый фильм, я думал, если вы не заняты… Я тебя изнасилую, как же ты этого не понимаешь?! Больше всего сейчас он хочет трахнуть Хитоши в полумраке кинотеатра, заставив его прыгать на собственном члене, закрывая собой экран, и выстанывать этим своим блядским голосом его имя.  — Уже есть планы, извини, — кивает Шота, возвращаясь к своему кофе и крепко стискивая внутреннюю сторону бедра через карман. Немного помогает. Хитоши кивает и улыбается немного грустно. Пожалуйста, не надо. Двадцать сообщений длиной в полторы минуты каждое Аизава слушает с вибратором в заднице. Сорванное дыхание, поджатые пальцы на ногах и крепко зажмуренные глаза. Эстетику слегка сбивает хохот Каминари на заднем плане, но воображение легко стирает его, оставляя только Хитоши, Аизаву и тяжелое чувство проебанности всего происходящего.

***

Все же, Аизава находит способ взять себя в руки и вести тренировки нормально. Он думает о Шинсо как о бревне. Бревне с прекрасным голосом, который раз за разом выбивает почву из-под ног. Сегодня у них практика единоборств на татами. Босые ноги скользят по мягкому полу. Шота снял свой геройский костюм и надел свободную серую кофту и спортивные черные штаны, Шинсо снял куртку, оставшись в белой майке и штанах спортивной формы ЮЭЙ. Что-то не так. Аизава замечает это не сразу. Шинсо пропускает простые атаки, ставит блоки слишком поздно, норовит поймать учителя за ногу и бросить на татами. — Что такое, парень, не можешь дождаться как прижмешь меня к полу? — получается не совсем то, что он пытался сказать. Его голос выходит слишком севшим. Слишком тяжело опускается он им обоим на головы и оглушает. Хитоши приходит в себя первым, бросается на учителя и сбивает его с ног. Хватает за руки, разводя их в разные стороны и прижимает к полу, сдавливает ноги, буквально валится на него, блокируя все движения. — Что за… — Шота пытается вырваться, но Шинсо держит крепко. — Сенсей, — шепчет он неожиданно сипло в самое ухо. Аизаву парализует. — Я больше не могу. Он слышит волнение, отчаяние, возбуждение и страх — все в этой короткой фразе. Голос впечатывается в сознание. Дрожь его голоса передается Аизаве, растекается по венам, смешивается с кровью в напалм. Всего одно чертово движение, и он взорвется ко всем чертям. — Я… — Шота чувствует, как парень закусывает губу, едва касаясь его уха. — Я люблю вас, сенсей. И все замирает. Шота прокручивает фразу снова и снова, пока кожа не начинает гореть. — Шинсо, — медленно выдыхает мужчина, чуть поворачивая голову, оказываясь нос к носу со своим учеником. Он смотрит в его темно-фиолетовые глаза, не читаемые совершенно. Он хочет сказать, что это плохая идея, что у них ничего не получится, что он намного старше, что все это зашло совсем не туда… Он хочет поцеловать его, смять в объятиях и выбить из него все те чертовы стоны, которые так часто представлял по ночам. — Я все время думаю о вас, сен-сей, - Хитоши, набравшийся смелости, не собирается останавливаться, он тянет последнее слово, превращая его в сраный афродизиак, и Шота словно бы попадает под действие его причуды. Он не может пошевелиться, даже рот раскрыть не в состоянии. — Мне кажется, я схожу с ума. Аизава отворачивается и закрывает глаза. Хитоши отпускает его руки, валится на бок, устраиваясь на плече, кладет на его бедро свою ногу и продолжает. — Я представляю, как вы делаете со мной все те вещи, — рука Шинсо прочерчивает дорожку от плеча до живота учителя и устраивается там, забравшись под кофту. — Что делают с любимыми. Шота чувствует, как начинает гореть. — Моя любимая фантазия… Заткнись! Заткнись! — Когда вы ловите меня в плен своих лент, — пальцы очерчивают завитушки, щекоча горячую кожу живота, — Связываете руки над головой, закрываете мне рот… — Не надо, — выдыхает Шота. — Вы касаетесь меня своей широкой ладонью… Боже, она должна идеально накрывать мой член… — Хитоши нервно облизывается. По спине Шоты проходит волна мурашек. — Я представляю, как вы раскладываете меня на полу, задираете футболку и целуете мою грудь, мой живот, стягиваете с меня штаны и начинаете целовать вокруг моего члена, кусаете мои бедра, помечая меня, делая своим. — Шинсо… — перед глазами танцуют звезды, чужой стояк упирается ему в бедро. — Я всегда так быстро кончаю, когда в моем воображении вы берете меня в рот, дразните, не заглатывая, играясь с головкой… Из груди Аизавы вырывается какой-то убитый стон, и он тут же закусывает губу, стыдясь этого. Блять. — Сенсей, вы ведь тоже… — он спускает свою ладонь на член Аизавы и сжимает его через ткань черных штанов. — Меня хотите? Он начинает его поглаживать. Движения нервные, неловкие, торопливые. Шота не выдерживает, перехватывает его руку, замедляет, направляя, и понимает, что пути назад нет, когда Хитоши выдыхает свое привычно-убойное: «Сен-сей», — прямо ему в губы. Они целуются почти вечность, рука Шоты забирается под резинку трусов Хитоши и дрочит ему, размазывая выделившуюся смазку по всему стволу. Парень разрывает поцелуй, пытаясь вздохнуть, стонет громко и низко прямо учителю в шею, пуская вибрации по телу. Его рука в штанах Аизавы ускоряется. — Сен-сей, сен-сей, — шепчет Шинсо, потерянно, между низкими глухими стонами, которые мужчина пытается поймать губами, оставить отпечатком на себе. Шота кончает на очередном «Аизава-сенсей», — прямо ему в руку, вскидывая бедра, хватая чужую спину свободной рукой, притягивая ближе, вдавливая в себя. Хитоши сопит еще несколько рваных секунд, потом целует своего учителя неожиданно грубо, изливаясь ему в ладонь. Восстанавливая дыхание, Аизава пытается заодно прикинуть, что им делать дальше. — Вам понравилось? — Шинсо смотрит на него с довольной улыбкой. Аизава отвечает закатанными глазами, мол, очевидно же, нет? — Вы так и будете молчать? — Да, Шинсо, — раздраженно отзывается Шота, хватая начинающего подниматься парня за шею и притягивая к себе обратно. — Я только что кончил, дай мне, блять, в себя прийти. Заткнись и просто лежи рядом, окей? Хитоши покорно ложится, обнимая его за талию и утыкаясь своей довольной улыбкой ему в шею.