Кинки и фетиши

Это стало привычкой. Очень плохой и глупой. Но Шота ничего не мог с собой поделать. Все началось с дурацкой шутки, плана мести: пробраться в общагу, чтобы разбудить мелкого засранца, который чуть его не убил своими глупыми мемами в четыре утра. План с грохотом провалился — Аизава просто заснул на полу, рядом с кроватью Хитоши, пропялившись на него добрых пятнадцать минут. Хитоши очень мило спал, словно котик, завернувшись в одеяло, выставив только руку. У Аизавы была точно такая же привычка спать, спрятавшись от этого утомляющего мира в кокон. Утром сонный Хитоши тоже выглядел умилительно: фиолетовые пряди торчали во все стороны, свешиваясь на лоб и глаза, припухшие с недолгого сна щеки с легким румянцем, и смущенное: «О, доброе утро, я полагаю?», — низким, сиплым спросонья голосом. В общежитие было тепло, поэтому парень спал в коротких спортивных шортах, и утром от его тела исходил настоящий жар, который как-то резко будил Аизаву. Как дурацкая шутка переросла в привычку, он не понимает и сам. Второй раз случился через неделю. Ночь дежурства, начало второго, у Хитоши пробивается полоска света из-под балконных штор. Шота скинул ему какой-то дурацкий мем со скрытым вопросом, почему же он не спит, хотя, понятно почему, Шинсо редко ложился раньше трех. Аизава знал это, потому что и сам редко засыпал раньше. В ответ ему прислали фотографию: полный кофейник, надкушенный бутерброд и открытый ноутбук с недописанным проектом по литературе. «Если вы хотите кофе и готовы обсудить проблемы седьмой главы «Путешествие на Запад», балконная дверь не заперта». В три, закончив патруль, мужчина уже опускался на балкон с крыши, так как на первых двух этажах горел свет. Аизаве нравится Шинсо. За свою долгую карьеру учителя он повидал разных детей: проблемных и утомляющих, — в большинстве своем. Шинсо не был ребенком. Он не доставлял ему хлопот, как Мидория, постоянно ввязывающийся в какие-то передряги, и не нес глупую наивную подростковую чушь. Шинсо был проблемой. В силу своей причуды ему пришлось повзрослеть чуть ли не моментально, Аизава сам приложил к этому руку, заставив парня провести все свободное от тренировок время каникул первого курса в библиотеке, изучая психологию и социологию. И, похоже, он переборщил. Весь второй курс парень практиковался на одноклассниках и учителях, оттачивая мастерство, заостряя язык. Он научился читать людей, давить на самые больные места, выводя их из себя, заставляя перестать мыслить логически. К началу третьего года обучения Шинсо мог подловить даже Аизаву. И это было проблемой. В свои семнадцать лет Хитоши Шинсо представлял из себя более чем привлекательного молодого человека. Бесконечные упражнения с лентами, соперничество с Бакуго (за место главного мудака класса), частые, к сожалению, встречи со злодеями, — закалили его тело, нарастили мышцы, оставили несколько шрамов. Хитоши сильный, физически, он может спокойно поднять Аизаву и протащить от школьного стадиона до лазарета (была практика), но ему все еще не хватает сноровки и опыта, чтобы уложить своего учителя на тренировке даже при большом желании. Аизаве нравится Шинсо. Ему нравятся их непринужденные беседы, их ночные посиделки, тренировки после занятий; тот тон, которым с ним общается его ученик: на грани пренебрежения и восхищения. Ему нравилось смотреть, как Шинсо спит, или засыпать самому, позволяя играться со своими волосами или разминать затекшие плечи. Пять лет без какого либо намека на секс все же сказывались, уводя мысли Шоты совсем в не то русло. Будет как-то совсем плохо, если Хитоши об этом узнает. Пробираясь в комнату ученика в пятый раз, он всерьез задумывается над причиной постоянных приходов. Зачем он здесь? До собственной комнаты — пара крыш. Но на улице дождь, крыши скользкие, а Хитоши все равно не спит — в комнате горит свет и, приглашающе, приоткрыта дверь. Шота мягко опускается на балкон, впрочем, из-за грома его вряд ли кто-то услышит. Открывает дверь, перешагивает порог, запоздало понимая, что сейчас с одежды накапает лужа. — Привет, — говорит он, закрывая дверь. — Извини, я тут тебе воды налью. — Ничего, — раздается за спиной. — Я сейчас найду что-нибудь. Мужчина наклоняется, чтобы расстегнуть сапоги, бросает короткий взгляд на хозяина квартиры и замирает. Залипая на отвернувшегося к шкафу в поисках сухой одежды и полотенца Шинсо. Шота находит в себе силы разуться, стянуть ботинки вместе с носками. Выпрямляется, прячет руки в карманы мокрых штанов, чуть отклоняется назад и медленно скользит взглядом сверху вниз, наслаждаясь открывающимся видом. Хитоши приподнимается на носочки, тянется к самой верхней полке, так, что обтягивающая светло-голубая футболка облегает рельефные мышцы его спины. Два с половиной года усердных тренировок с учителем дали свои результаты. Ткань коротких синих шорт сминается, собираясь складками между ягодиц, и чуть задирается, оголяя бледную кожу крепких бедер. Выдох застревает в горле, грозя вылиться в тихое «ебать», когда Шота с удивлением понимает, что под шортами нет белья, а потому он стискивает зубы, задерживая дыхание, досчитывает до пяти и выдыхает через нос — медленно, долго, пока грудная клетка не начнет болеть. Сейчас бы дыхательными упражнениями заниматься, любуясь подтянутой задницей собственного ученика. Надо сказать, что привычка этого подростка спать в одних шортах делала Аизаве очень больно, но он редко находил в себе силы смотреть на него. Мышцы на икрах Хитоши перекатываются, когда парень, наконец, опускается на пятки и оборачивается, держа в руках стопку из одежды и полотенца. — Что такое, сенсей? Нравится? — он скалится насмешливо, самодовольно, как паук, почуявший колыхание тонкой ниточки паутины. Глупая бабочка полетела на свет и попала в ловушку — читалось в его глубоких аметистовых глазах, но сконфуженный Аизава спрятался за изучением мокрого пола под ногами, не обратив на эту усмешку и этот взгляд никакого внимания. Нравится ли? Конечно, как такое может не нравиться? Вырастил на свою голову. Шинсо подходит к нему и протягивает стопку из аккуратно сложенных вещей, не прекращая улыбаться. Шота стягивает с головы очки, бросает их на пол рядом с собой, вслед за ними — шарф, ремень с подсумками. Пальцы хватаются за ледяную собачку на комбинезоне, тянут до середины вниз, мокрая ткань прилипла к телу, выпутываться из рукавов затруднительно, но Хитоши приходит на помощь, придерживая рукав. Это напоминает какой-то дурацкий полустриптиз, что в довершение к собственному смущению окончательно выбивает его из колеи, так что, пробубнив подобие благодарности, он очень быстро прячется в полотенце, принимаясь вытирать мокрые волосы. Теплая ладонь Хитоши осторожно касается его плеча, большой палец оглаживает короткий шрам у ключицы. Аизава дергается, как от удара, и замирает. Контраст чужого тепла на мгновение парализует. — Столько шрамов, — выдыхает парень своим низким голосом. Аизава не видит, но чувствует, как его изучающий взгляд ползет с шеи на грудь, сканирует руки, пальцы, снова грудь, пресс, замирает, поднимается наверх. Каждое движение — ожогом на коже. Хитоши так же чувствовал его? — Цена геройства, — мужчина старается сохранить спокойствие, снимает с головы полотенце, но его не отпускают, наоборот, хватают за второе плечо и разворачивают, так что Аизава становится лицом к балкону со стеклянной дверью на которой переливаются в свете лампы брызги дождя. — Не двигайтесь, — огрубевшие от занятий с лентами пальцы Шинсо изучают шрамы на спине: обводят, давят, поглаживают, — каждый крохотный шрамик, каждый случайный порез. Чужое дыхание становится ближе, щекочет кожу между лопатками, пуская мурашки по телу. Шота не двигается. Он хочет отойти, отстраниться, спрятаться от этих внимательных пальцев, от этого пронзительного взгляда. Но не может. Парализованный, он стоит, впиваясь мокрыми пальцами в паркет. Как глупая бабочка, прилипшая к паутине. — Я помню этот, — говорит Шинсо, касаясь сразу несколькими пальцами локтя с большим рваным шрамом — подарком Шигараки в их первую встречу. — Мы тогда еще не были знакомы. Аизава кивает, понимая, что не сможет ничего сказать, не выдав свое волнение. Ему не по себе. Ему неуютно под таким пронзительным взглядом. Нежные прикосновения звенят на мокрой коже. Его это… возбуждает? Ладонь спускается к пальцам, оглаживает затянувшиеся уже, но все еще ощутимые шрамы от лент, ножей и сюрикенов. Вторая же — проходится по спине, замирая на пояснице, где до самого копчика тянется относительно свежий, полученный в начале этого года, шрам от катаны. Уже зарубцевавшийся, но еще розовый. Его Шинсо изучает особенно тщательно: опускается на колени, несколько раз обводит пальцами, проникая под пояс штанов вслед за шрамом, оглаживает костяшками. — Мне жаль, — говорит он севшим голосом. — Вы сильно пострадали из-за меня. Аизава получил этот шрам, закрыв собой Хитоши во время их тренировочного патруля. Он хочет сказать: «Не говори ерунды!», он пытается сказать: «Все нормально». Он удивленно ахает, когда пальцы Шинсо сменяются губами. Каскад теплых нежных поцелуев от начала до самого конца шрама разливается теплом по телу, скручиваясь в тугой узел внизу живота, Шинсо стягивает пальцами с Аизавы штаны вместе с бельем, помогает выпутаться из мокрых тряпок. На ногах у него шрамов не меньше, но Хитоши лишь оглаживает их ладонями, прежде чем подняться. Теплый нос оглаживает шею, губы оставляют осторожный поцелуй в ямочке за ухом. Аизаву передергивает. Наглец попал, пальцем в небо, в одну из самых эрогенных точек. — Сенсей, — руки Хитоши скрещиваются на его животе, ладони давят, заставляя прижаться спиной к горячему телу. Низкий насмешливый голос пробирается под кожу. — Мне просто интересно. Вам так нравится играть с огнем, дразня меня? Аизава сглатывает, насмешливый тон срабатывает антидотом к яду паралича. — О чем ты? — выходит хрипло, сбито проебано, но лучше уж так, чем и дальше молчать. Шинсо тихо смеется, все туда же, в ямочку под ухом. Сука. Или он все же знает… Член Аизавы твердеет сильнее. — Сначала я думал, это проверка такая — на выдержку или доверие — понятие не имею, что вам там в голову взбрело, — его руки спускаются на бедра, сжимают, ощупывают тазовые кости, притягивают Шоту еще ближе, так что он чувствует чужой стояк за тканью шорт между собственных ягодиц. Волна дрожи проходит по телу. — Я же не слепой, сенсей, я видел, как вы на меня смотрели, я слышал ваше дыхание. Вы научили меня читать людей, думали, я не прочту вас? Его губы скользят вниз по скуле, оставляя мокрый след, а Шоту не перестает колотить. Чертов говнюк. Бьет по самому больному. Мужчина выдыхает судорожно, руками обнимая ладони Хитоши. — Вы бы знали, насколько убийственно тяжело просыпаться рядом с вами, чувствовать ваш взгляд на себе, такой обжигающий, и делать вид, что все в порядке… Все думал, вам просто нравится доводить меня, смотреть, как меня колотит, но вы даже не понимали, да? — его голос обволакивает, погружает в транс. Тело сдается, низкий стон вырывается из груди, когда губы касаются шеи. Шинсо улыбается, целует медленно, стараясь не оставить без внимания ни миллиметра. Аизава чувствует, как вытекает из возбужденного члена смазка. Сука, течь, как подросток в свои тридцать три, не смешно даже. — Каждый раз, когда вы приходили, я думал, что сегодня у меня просто сорвет крышу, я возьму вас под контроль, и, блять, выебу. Губы продолжают покрывать шею поцелуями, а правая рука накрывает, наконец-то, во имя дьявола, его горячий член. Почти болезненно нежно. Шота ломается совсем. Стонет протяжно, бедра, помимо воли, толкаются навстречу ладони, размазывая смазку. Слова Шинсо, его голос, его руки, его горячее тело, его блядские губы на тонкой коже шеи, которую он никогда никому не позволял трогать, его тугой член, призывно упирающийся прямо туда. В голове перемешиваются все мысли. Рациональность машет ручкой. — Сенсей, — ладонь сжимается в кулак, выжимая сочащуюся головку. — Вы доигрались. Он вгрызается в шею, захватывает приличный кусок, довольно рычит. Аизава дергается, как бабочка в паутине, но лишь увязает сильнее. Боль — искрами в глазах, вскриком на губах, дрожью в пальцах, — накрывающим удовольствием расплывается по телу, лишает рассудка. Он стонет громко, забыв о том, где находится, пока Шинсо двигает рукой, вылизывает его шею, скулу, опять и опять стимулируя его эрогенную зону. — Сенсей, — губы Хитоши снова у его уха. Обжигают, доводят короткими прикосновениями, разбивают последние крупицы сознания. — Вы так красиво стонете, сенсей. Не останавливайтесь. На мгновение ему кажется, что Шинсо активировал свою причуду, потому что новый стон послушно разрезает воздух. Но нет, это всего лишь его голос. Такой низкий и властный, что даже не верится, что принадлежит семнадцатилетнему подростку. Аизава чувствует, как колени начинает трясти, он уже близко. Слабая мысль, что кончить за две минуты от поцелуев в шею — стыдно как-то — проскальзывает, но тут же теряется в очередной волне удовольствия, бьющего прямо в голову. Не соображая совсем, он тянет свободную руку Хитоши вверх, накрывает ей сосок, слегка сжимает, намекая. Грязно проигрывает, сдавая свою самую эрогенную зону, но разрядка уже так близка… Шинсо намек понимает, тут же пуская в ход пальцы. Грубые мозоли проходятся по нежной коже вокруг, сжимают такую чувствительную бусину соска, посылая искры в пальцы. Гори всё в чертовом огне, — проносится последняя связанная мысль. А дальше Шота просто стонет, почти до сипа, бормочет что-то бессвязное, слышит такой же горячечный бред в свое ухо, толкается бедрами в чужую руку в каком-то сбитом темпе, Хитоши трется об него сзади, сбивая, но все же Шота ускоряется, закусывает губу. Финиш пробивает его болезненным пинком в живот, когда Хитоши приказывает жестко и ясно: «Кончи». Член взрывается в сжатый кулак, перед глазами все плывет и ноги отказываются его держать. Однако, Хитоши держит его крепко, что-то теплое и мокрое расплывается у задницы. Шота делает пометку напомнить ему об этом, но сейчас даже смеяться сил нет. Мужчину еще трясет, когда его укладывают на кровать и вытирают. Сильнее от медленно возвращающихся в голову мыслей, чем от того, что только что случилось. Шинсо заматывает его в кокон из легкого одеяла и простыни, переодевается, в ту валяющуюся чистую одежду, которая вообще-то предназначалась Аизаве, но сейчас как-то уже не важно, устраивается рядом, обнимает, целует лоб, нос, губы, щеки, — без разбора. — Что это было, сенсей? — улыбается он, щекоча носом щеку. — Охуеннно, конечно, но все же? — М? — голос все еще севший, в горле пересохло, грудь поднимается высоко, легкие жадно впитывают воздух. — Вы… — он запинается. — Вы так быстро кончили, в смысле… Я же ничего особенного не сделал. Подростки. Они, хоть, когда порно смотрят, тэги читают, нет? — Это называется стимуляцией эрогенной зоны, парень, — лениво отвечает Шота, разглядывая потолок. — И ты, спасибо, очень постарался над ней. — В смысле… Шея? — удивленно переспрашивает Хитоши. — Вау… Кхм… А еще есть? Шота усмехается. — Знал бы ты, сколько их, — скалится он, поворачиваясь, чтобы вызывающе посмотреть парню прямо в глаза. Впрочем, в ответ он получает куда более игривый взгляд. — У нас еще полночи впереди, учитель, — Шинсо целует его в щеку. — Отдохните пока. Воды принести?