Кинки и фетиши

Каминари как-то пошутил, что у Шинсо специфичные вкусы. В еде, в жизни, в людях. Вот только, шуткой это не было от слова совсем. Он умел видеть красоту серых, непримечательных с виду вещей. Любил исследовать их, вертеть со всех сторон, ловить блики солнца на гранях, разбирать на мельчайшие детали, погружаться в них, перекатывая на пальцах крохотные механизмы, собирать обратно, зная все тайны, все зазубрины и изъяны — ценить их за это, за уникальность и несовершенство, коллекционировать в своей памяти. Только для себя. Что интересного в идеальной розе? Бархатные лепестки причудливо закручиваются, когда она раскрывается, острые шипы знакомо колют пальцы, обжигая, листья царапают. Прихотливые, колючие, хрупкие, — идеальные для всех. Для каждого. Их красота обезличенная, стертая, понятная. То ли дело — камелия. Неприметный на вид цветок, несовершенный. Неживой блеск глянца на плотных скользких лепестках — словно бы цветы искусственные. Тонкий, едва-едва уловимый аромат — цветок без запаха? Роза осыпается лепестками: каждый может выловить тот тонкий момент разлома. Цветок камелии опадает целиком. Ломается лишь один раз и только для одного единственного. У камелии больше двухсот разновидностей, каждой нужен свой неповторимый подход. С людьми так же. Чем невзрачнее они выглядят, чем меньше эмоций они показывают, тем интереснее, что внутри. Что они скрывают, как глубоко они чувствуют на самом деле? Почему не показывают, и как сделать так, чтобы они раскрылись для тебя? Шинсо следил за своим сенсеем два года. Аизава неприступен. Вечно хмурый: либо устал с бессонной ночи, либо взбешен проблемными учениками. Жесток и неотступен, ходит в черном, чтобы быть незаметным, улыбается уголками губ, когда никто не видит, и жестко скалится своим врагам в лицо. Он любит котов и ненавидит, когда его касаются малознакомые люди. Его тело испещрено шрамами разной длины и глубины, однако, шрамов на сердце еще больше, они еще глубже. Аизава замкнут в себе, завернут в собственные проблемы как в спальный мешок — кокон. Один из способов держать людей на расстоянии, ведь если ни в ком не нуждаешься, то наличие или отсутствие в твоей жизни кого-то еще не имеет значения. Тебе не будет больно, когда они вдруг уйдут, обнаружив в тебе тот изъян, который им особенно противен, тебе будет все равно, если над тобой будут смеяться. Побочный эффект — удовольствие тебе люди тоже не смогут доставить, что-то будет вечно останавливать прямо у границы. Два бесконечных года Шинсо прокапывал себе тоннель к сердцу любимого сенсея, сквозь всю ту кучу issues, которая накопилась в душе за столько лет. Он открывал его шаг за шагом, вылавливая лукавый блеск в глазах, тонкие улыбки, глубокую морщинку между бровей, почти неуловимые движения пальцев, словно он тянется погладить по голове, но одергивает себя, передергивания плечами каждый раз, когда он слышит что-то приятное, но не готов это принять. Два года он хотел узнать его, прочувствовать, погрузить пальцы в длинные волосы, провести костяшками по шраму-полумесяцу на лице, обнять, вжимая в себя крепко, убедить, что ему можно довериться. Сегодня Шинсо уже восемнадцать, и он, наконец, может. Может, выкрав уже 12 часов как бывшего учителя с собственного выпускного, вжать его в дверь его же комнаты. Может сделать с ним все, что так долго хотел. — Дверь хоть открыть дай, — выдыхает Аизава, отталкивая парня от себя. — А смысл, — ухмыляется тот в ответ, отстраняясь. — Здесь все равно никого нет, все там. Неопределённый взмах рукой в сторону главного зала, где сейчас проходит бал. Мужчина закатывает глаза, поворачивая ключ в замке. Темнота комнаты рассеивается щелчком выключателя. Шинсо бросает короткий, снисходительный взгляд на спартанскую обстановку: шкаф, стол у окна, кровать с тумбочкой у изголовья в другой стороне. Ни пылинки, ни забытого носка. Все спрятано от посторонних глаз. — Мило, — бросает он вскользь и оборачивается, чтобы окинуть взглядом своего теперь уже бывшего учителя. Аизава надел смокинг по случаю, красный галстук в белую полоску и белую рубашку. Вечно небрежно распущенные волосы сегодня в высоком аккуратном пучке, так что лишь несколько тонких прядей обрамляют его красивое лицо. Шинсо тоже в смокинге, это он, в конце концов, сегодня официально стал героем, однако на его сбитом теле любая одежда будет сидеть хорошо. Шота же обычно прячет лицо под длинной челкой, а тело в мешковатом костюме. «Я ни от кого не прячусь, мне так удобно, окей?» — Ты чего пялишься? — недовольно хмурится мужчина, закрывая дверь на щеколду, зная дурацкую привычку пьяных Ямады и Каямы вламываться в любую комнату как к себе домой. — Любуюсь, — снова ухмыляется парень, чуть склоняя голову набок, как кот. Столько лет созерцания спустя, Шота состоит для него из знакомых острых углов и ровных линий, теплой кожи, колючих от вечной щетины щек, усталых, но теплых глаз и глубокого низкого голоса. Шинсо скользит взглядом по темным волосам, изучает усталые, покрасневшие глаза с глубокими черными мешками, уделяя особое внимание грубой розовой коже шрама– полумесяца под правым глазом, спускается к бледным скулам и щекам, покрытым черными короткими волосками щетины, губам, подбородку с редкой черной бородкой и линии кадыка. Красиво. Он весь — очень красивый. Не тот приторно сладкий принц из детских мультиков, нет, его красота живая: складывающаяся, как пазл, из отдельных деталей. — Ты такой красивый. Притягательный. Желанный. Внутри как-то все резко переворачивается от того, как сладко звучит новое обращение. Глупо выкать человеку, с которым вот-вот разделишь постель. Но «ты» — непривычно. Фамильярно. Он перекатывает его на языке, а Аизава передергивает плечами и чуть отстраняется. То ли от наглости, то ли от прямолинейности. Он никогда не принимал комплименты, даже в шутку. «Отвали», — отвечал он обычно. Или: «Перестань чушь нести». В этот раз молчит, только пальцами карманы брюк теребит. Хитоши усмехается про себя, снова поднимает взгляд на чуть приоткрытые губы, медитирует, позволяет времени замереть, растянуть секунды в минуты, а минуты в часы, чтобы он смог детально исследовать крохотный шрам на нижней губе, гармошку побелевшей подсохшей кожи, которая тут же исчезает, слизанная кончиком высунувшегося языка. Становится душно. Он тянет галстук, расслабляя узел, Аизава делает крохотный шажок назад и упирается спиной в дверь. — Тоши, — тихо зовет он, сглатывая — Шинсо ловит движение кадыка — и голос у него приглушенный, мягкий. Волна жара прокатывается по всему телу. Аизава никогда так его не звал. Никогда не было в его голосе такой мягкости и… неуверенности? Выходит, ему теперь, вроде как, можно? Вроде как, позволено видеть своего учителя таким? Интересно, а что еще ему теперь позволено? — Хочу поцеловать тебя, — выдыхает он на пробу, ловя чужие глаза в фокус — что в них отразится? Собственный голос: уверенный, глубокий, топящий. Шота закусывает нижнюю губу и смотрит как-то загнанно. Выжидающе и смущенно одновременно. Так вообще нельзя смотреть. Не ему. Это слишком. Шинсо чувствует, как покалывают подушечки пальцев на руках, а по спине ползет капелька пота. — Целуй, — отвечает Шота, стараясь спрятаться за привычным безразличием, да куда там. Голос теряется на середине слова. Они говорили об этом. Конечно же они об этом говорили. Аизава настаивал на том, чтобы подождать до выпуска. Скорее всего он надеялся, что, так называемая, блажь Хитоши пройдет, и он потеряет интерес к своему учителю, уйдет к кому-то своего возраста. Но чем ближе был выпуск, тем острее становился вопрос, и в итоге Шота признался, что как-то не сложилось. Сначала была карьера героя, потом работа учителем, плюс багаж всяческих проблем, вроде отсутствия доверия к окружающим… — Сколько? — Достаточно, — взгляд в пол. Достаточно? Едва ли. — Хоть нравилось? — пожимание плечами. — Я не очень тактильный человек, Шинсо. Аизава ненавидел чужие прикосновения. Дергался, когда Всемогущий хлопал его по плечу или Полночь шлепала стеком по спине. Но те — шутливо, по-дружески. Здесь и сейчас — совсем другая история. И Хитоши хочет, чтобы ему понравилось. Парень осторожно оглаживает костяшками пальцев висок, чертит линию по скуле до губ, а Шота стоит перед ним, вжавшись в дверь, замерев в нервном предвкушении, не дыша даже, кажется. Словно кот, к которому тянут руку, не знающий, то ли наказать хотят, то ли погладить. Конечно, он целовался до этого. Но тогда — черт уже помнит, с кем-то неважным, а сейчас — Хитоши, которому, впервые за бесконечность, хочется довериться, хочется попробовать, каково это — когда любим? Напряжение и неловкость повисает между ними разреженным воздухом. Хитоши ловит этот момент, ему хочется растянуть его, запомнить своего сенсея таким: на грани. Он читает его мысли по глазам, и от самого факта, что обычно нечитаемый учитель сейчас — для него — открытая книга, вскипает кровь. Он приподнимает его за подбородок, не разрывая зрительного контакта, тянется ближе, едва-едва касается губ, выдыхает, пуская волну видимых мурашек по телу учителя, целует мягко. Дыхание пропадает. Тут же. Легкие просто забывают, что нужно работать, да он целиком замирает, застывает, даже сердце не бьется. Одно томительное мгновение. Свободная рука тянется к затылку Аизавы, распускает волосы, тут же зарываясь в них пальцами. Шота обнимает его за шею, льнет ближе, отвечая на поцелуй и прикрывая глаза. Доверяется. У Хитоши опыта очевидно больше. Он провел немало времени, занимаясь увлекательным исследованием человеческих тел, и их пределов. Однако, в этом поцелуе теряется сам, погружаясь с головой в ощущения: как замирает сердце, когда он мягко прихватывает нижнюю губу учителя зубами, как воздух уходит куда-то под ребра, сбиваясь с нужного курса, когда Шота оглаживает пальцами короткие колючие волоски на бритом затылке Хитоши (предпочётшим андеркат стилю сенсея) и медленно пропускает сквозь пальцы отросшие пряди на макушке. Как впадают в панику собственные пальцы, смещаясь на чужие бедра, притягивая ближе. И как срывается первый стон, когда Шинсо углубляет поцелуй, проникая языком в чужой влажный рот, ощупывает ровные зубы и скользкий язык. Каждое движение — молниями по телу. Хитоши нагло проталкивается глубже к горлу, в порыве внезапной жадности пытаясь сожрать своего учителя целиком, и ловит шумный вдох чужих легких. Ему так хорошо, что кажется, можно целоваться вечность. Вечность блуждать, исследуя каждую микроскопическую деталь. Неровную поверхность щек, которые учитель часто кусал, ребристое верхнее небо. Головокружительно. Головокружительно, потому что Шота отвечает, лаская его язык своим, дразнит и старается протиснуться в чужой рот. Хитоши пускает, чувствуя, как гулко бьется сердце где-то в самом низу живота. Водоворот мыслей топит его. Никто больше. Никто больше не будет касаться сенсея так. Никто больше не почувствует его дрожь под собственными руками. Шота такой только для него. Они целуются долго, жарко и мокро. Горячее дыхание Шоты на щеках пускает мурашки к самым ступням, его руки блуждают по спине и плечам, ощупывая, узнавая заново, так словно не эти руки раз за разом оставляли синяки во время тренировок. У самого Шинсо окончательно сбивается сердцебиение, заходясь в истерике, а внизу живота болезненно-приятно скручивается возбуждение. Он как приговоренный к смерти заключенный, который только что получил свой последний ужин — обожаемый шоколадный пуддинг — смотрит на него, вертит в руках коробочку, осторожно приподнимает крышку, нюхает, пробует крохотными порциями, тщательно вылизывает ложку, смакует терпко-сладкое послевкусие. Время ломается, капает секундами на неровное дыхание, не попадая в ритм. Руки учителя уже настойчиво тянут вниз его пиджак, и когда только пуговицу расстегнуть успел? Но Хитоши не позволяет, перехватывает запястья, разрывает поцелуй. — Не торопись, — шепчет он едва слышно, потому что в горле уже пересохло, и половина звуков теряется в шуме дыхания. Ловит непонимающий взгляд, целует выпирающую косточку на стыке запястья и ладони, не прерывая зрительный контакт, чтобы поймать молнию в отражении глаз. — Дай мне насладиться тобой. Собственные слова резонируют в тишине. Щеки Аизавы алеют моментально глубоким темным красным. Хитоши забывает, что собирался сделать, только пялится глупо, разинув рот. Охренеть. А так бывает? Он покраснел от его слов? Пока Хитоши любуется, до Шоты, наконец, тоже доходит жар собственных щек, он хмурится как-то рассеянно и неодобрительно, вырывается, отводит взгляд, чуть поворачивая голову, но совсем отвернуться ему не позволяют. — Красиво, — шепчет Шинсо, оглаживая большим пальцем щеку. Тянется, чтобы провести по ней носом, коснуться губами. Сенсей краснеет от его слов. Пиздец. Он вдруг понимает, что хочет целовать Аизаву везде, начиная от макушки, заканчивая пятками. Хочет исследовать каждый шрам на его теле, каждый синяк. Провести языком по каждому изгибу, каждой косточке, зафиксировать его детальный образ в памяти ощущениями и запахом, хочет слышать его сбитое дыхание и протяжные низкие стоны, боже, как шикарно он должен стонать… — Ты говоришь вслух, — Аизава пытается язвить, но его голос даже близко не похож на недовольство. Хитоши сбивается с собственных мыслей, понимая, что уже вжимает учителя в дверь, пропихнув колено ему между ног, а губы так близко с ухом, что касаются его при каждом движении. — Думаешь, мои стоны это что-то настолько возбуждающее? — Я больше, чем уверен, что ты стонешь как настоящая блядь, сенсей, — Аизава тихо смеется, показывая, насколько бредово это предположение, и этот смех звенит в ушах атомной бомбой. Охуенно. Теперь ему хочется устроить шоу, долго дразнить Аизаву, поглаживая пальцами и целуя все-все эрогенные зоны, отдельно уделяя внимание каждой, но не касаться его члена, грязно выражаться, комментировать каждое движение учителя, каждый вздох, вырывая из него стоны и всхлипы. А еще лучше, довести до предела, до самой грани, когда уже танцуют перед глазами пятна, взять под контроль и не позволить кончить. — И что же выбрать, — тянет Хитоши, прикусывая мочку уха учителя. — Столько всего хочется сделать с тобой одновременно. Есть предпочтения? Аизава дергается в его руках. Видимо, он очень живо что-то себе сейчас представил. — Мне все равно, — огрызается он, чуть отворачиваясь. Хитоши щекочет носом его шею. — Лжешь, — он ловит сенсея под контроль. — Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? Аизава в сознании — он чувствует его — может вырваться в любой момент, замолчать на середине слова, если захочет, контроль совсем слабый. Но так ведь интересней. Мужчина коротко облизывает губы, сглатывает, смотрит помутневшими глазами куда-то вдаль. Молчит. Тогда Шинсо давит сильнее. — Отвечай, — в этот раз напора хватает. Он ломает какой-то внутренний барьер внутри. — Я хочу… — Шота снова облизывает губы, и речитативом, без остановки, на одном дыхании отвечает, — Я хочу, чтобы ты касался меня. Целовал, сжимал пальцами бедра до синяков, хочу, чтобы ты кусал меня, оставил засосы на спине, на руках, на шее. Хочу, чтобы ты обнимал меня и дергал за волосы, чтобы трахал долго, медленно пальцами на грани бреда, и вошел резко, взял жестко. Я хочу, чтобы ты заставил меня стонать, пока не сорвется голос, потом шипеть тихо твое имя. Хочу, чтобы ты смотрел на меня, хочу нравиться тебе… Цветок камелии опадает целиком Он замолкает резко, судорожно вдыхая воздух, когда Хитоши обрывает контроль, зажмуриваясь, не в силах сдержать тихого стона, потому что перед глазами уже темнеет, смазка сочится из набухшего члена — так живо представилось все это. — Вау, — сипло выдыхает он куда-то в шею. Аизава переваривает собственные слова и снова дергается в руках как-то разбито и испуганно. Словно бы Хитоши сейчас убежит после услышанного. — И ты не хотел делиться? Собирался оставить все эти горячие идеи только для себя? Правда придется воздержаться от повторения их в голове, а то я и так уже на грани, а мы даже не разделись. Нехорошо будет. Дрогнувшие уголки губ говорят Хитоши, что у него все в порядке. — Я люблю тебя, — продолжает он, зарываясь пальцами в растрепанные волосы, — И я буду делать с тобой все, что ты перечислил, и еще кучу всего, поверь, твои фантазии даже близко не стоят с моими. Он никогда не успокаивал взволнованных мужчин, но, почему-то, теперь ему хочется делать еще и это. Выводить Шоту из равновесия, смущать, успокаивать, целуя лоб, виски, кончики волос. Шептать ему, что он самый лучший, как сильно он любим, убеждать, что он никогда не уйдет, никогда не оставить его одного, поэтому ему можно довериться, раскрыться, показать все тонкие места, рассказать все, даже самые наивные, желания. — Правда, что ли? — наигранно фыркает Аизава. Его стояк упирается Шинсо в колено, и как-то глупо отрицать собственные желания, но… Ему тяжело быть таким — почти голым эмоционально, когда всё наружу. — Пока еще не услышал ни одной достойной идеи. Хитоши улыбается, это вызов, и он его принимает. Оттаскивает учителя на кровать, стягивает пиджак и ботинки с носками, разувается сам, выпутывается из пиджака, бросая его куда-то на пол, забирается, раздвигая бедра Аизавы, усаживается между ними, и замирает, рассматривая его с широким жадным оскалом на лице. Он красивый: волосы разметались по подушке, закручиваясь причудливо, лицо, раскрасневшееся от возбуждения, взгляд мечется из стороны в сторону, потерянный, губы, припухшие от долгого поцелуя, грудь вздымается высоко от глубокого дыхания. — Красивый, — повторяет Шинсо на выдохе, — Какой же ты пиздецки красивый. Он представлял этот момент не раз и не два, и даже не тысячу. Он представлял, как будет вот так смотреть на своего сенсея, проводить осторожно пальцами по плечам, рукам и ребрам, как будет ласкать его бедра, целовать колени и лодыжки… Он ждал этого весь чертов день, его в дрожь бросало при одной только мысли. И вот, сенсей здесь и сейчас перед ним, весь, как на ладони, такой незнакомо нежный, такой болезненно открытый. Это слишком. И от осознания, что это только для него, что такого Аизаву-сенсея больше никто никогда не увидит — кроет. В голове мутнеет, словно он под экстази. Перед глазами то темнеет, то появляются яркие вспышки, то реальность скручивается спиралью и взрывается, то все одновременно. Он кладет руки на бедра учителя, сжимает пальцы, скорее, чтобы удержаться на месте. Он не знает, с чего начать, как ребенок на шоколадной фабрике Вилли-Вонки. Глаза разбегаются: губы, шея, руки, пальцы, грудь, живот… С чего бы начать? Кажется, это он тоже произносит вслух, заглядевшись, потому что Аизава смеется. Это глубокий, низкий смех, от которого волна жара накатывает, захлестывает, топит. Мужчина смотрит на него снизу вверх, насмешливо и возбужденно. Последнее смущение задвигается куда-то в самые уголки глаз. — Намекнуть? — осведомляется он, многозначительно похлопывая подушечкой указательного пальца себе по губам. Нельзя так горячо, учитель. Хитоши тут же наклоняется, чтобы украсть еще один поцелуй. Совсем короткий, но головокружение немного проходит, мысли выстраиваются в ряд. Он скользит руками по плечам, груди, оглаживая ключицы, развязывает галстук, верхнюю пуговицу рубашки, вторую — пальцы трясутся от возбуждения — спускается ниже, оглаживает ладонями ребра и пресс на животе, поднимается к соскам, обводит их большими пальцами, давит на бусины. Громкий всхлип — раскатом грома в тишине комнаты разрезает воздух. Аизава распахивает глаза в удивлении и испуге, дергается, стараясь вырваться. Ебать. Господи. — Давай еще раз, — Шинсо повторяет движение — учителя перетряхивает снова, но в этот раз стон получается тише и ниже. — Не надо сдерживаться, — он целует уголок чужого рта, и проводит большими пальцами вверх-вниз, играясь с затвердевшими сосками. — Я хочу это услышать. Он чувствует, как ломается от его движений сенсей: мечется по подушке, дышит тяжело, прерывисто, вскидывает бедра, трется стояком о чужой живот, хватается пальцами за спину. Хитоши ищет. Он оглаживает его грудь ладонями, снова возвращается к соскам, обводит вокруг, прощупывая границы через тонкую ткань рубашки, зажимает бусины между пальцев, тянет, давит, ловя каждый нервных вздох. Аизаву колотит под его руками, он продолжает хватать ртом воздух, стонет глухо, но все еще не издает того потрясающего звука. — Ты не оставляешь мне выбора, — ухмыляется Хитоши и одним резким движением разрывает рубашку пополам. Пуговицы разлетаются в стороны, заполняя тишину пластиковым дождем, но в погоне за тем самым стоном Шинсо игнорирует это. Он проводит носом по голой шее, вдыхая запах одеколона и пота, ведет ниже к ключицам, обдавая их жарким дыханием. Нежными поцелуями спускается к груди, замирает на середине — губы на сердцебиении. — Я же не отстану, сам понимаешь. Предупреждает он, прежде чем сместиться к левому соску и широко лизнуть его. Шота сжимается резко, весь, ахает, словно его ударили в солнечное сплетение. Руки тянутся к лицу, чтобы спрятать стыдливо глаза в сгибе локтя и зажать рот рукой. — Даже не думай, — останавливает его Шинсо. — Свяжу. Шота бросает почти озлобленный взгляд, но подчиняется, откидывается на подушку и зажмуривается, натягиваясь, как струна гитары. Хитоши возвращается к соску, снова широко его лижет, а потом обнимает чувствительную бусину губами и слегка тянет, посасывая, а рукой накрывая второй сосок. Он находит. Тот самый тонкий почти всхлип, который через мгновение переходит в высокий протяжный стон, срывается в потерянном дыхании, становится прерывистым, но таким же громким, горячим и отчаянным. Охренительно просто. — Блядь, — выдыхает Аизава, хватая ртом воздух. Шинсо не останавливается, снова и снова вырывая эти удивительные звуки из груди учителя, играя с его сосками языком и пальцами. Руки Аизавы скользят по его спине, в попытках сделать хоть что-то, совершенно сбитые с толку. В какой-то момент Шота зарывается ладонью в его волосы, массирует кожу головы, давит, прижимая ближе, трется стояком о его живот, ерзает под ним в каком-то случайно пойманном убитом ритме. Горячечный бред, а не человек. Хитоши оставляет его соски в покое, приподнимается, чтобы посмотреть на него. Локти трясутся, едва удерживая тяжелое тело, член болит, пульсируя в ритме ударов сердца. — Шота, — шипит он, все же падая лицом на грудь учителя. — Ты стонешь как ебаная блядь. Тело сенсея содрогается в коротком смешке, Шинсо чувствует, как сжимаются мышцы живота под его щекой. Длинные пальцы учителя собирают прилипшие от пота короткие фиолетовые пряди со лба. — Ты там поспать что ли улегся? — Аизава многозначительно двигает бедрами. — Блядь, — Хитоши улыбается, почти нежно, выдыхает, приходя в себя, и продолжает целовать своего учителя, а Шота снова откидывается на подушках и, прикрыв глаза, возобновляет стоны. Блядь. Самая настоящая, жадная до ласки блядь. Убиться можно. Шинсо начинает чуть ниже соска, который ласкал до этого, выцеловывает каждый миллиметр, обводя языком каждый встречающийся на пути неровный шрам, обрисовывает кубики пресса, тщательно покрывая их поцелуями и слегка царапая зубами. Время скручивается и кусает себя за хвост, пока он прислушивается к сбитому дыханию и тихому мычанию, запоминая реакцию на каждое движение. Ему нравится, как Шота стонет под ним, нравится, как бесстыдно он впивается пальцами в его плечи, закусывает губу, сдерживая особо громкие стоны, как он матерится, с каждым разом все короче, не в силах закончить даже «Пиздец», — от переизбытка эмоций. Ему нравится, что никто в мире больше не увидит Аизаву таким. Это шоу только для него. Он спускается губами к самой кромке штанов и замирает, решая, дразнить сквозь ткань или все же снять. — Есть мнение, — доносится сверху сипло. — Что штаны обычно снимают. То есть этот человек еще и краснел, там, у двери несколько минут/часов/секунд назад? Сраный кот в мешке. Блядь. Охрененно — то как. Руки Хитоши подцепляют бляшку ремня, стаскивает штаны вместе с бельем, бросают их в общую кучу. Не считая разорванной рубашки, Шота теперь совсем голый. По телу проходит очередная волна жара, и рубашка прилипает к спине. Он никогда не видел его настолько нагим. Так чтобы и тело, и эмоции, и желания — наружу. Собственный член еще раз больно дергается в штанах. — Пиздец, — тихо выдыхает Хитоши, рассматривая его: растрепанные волосы, прикрытые глаза, приоткрытые губы, покрасневшая шея, капельки пота на коже, тонкая линяя волос от самого низа живота до возбужденного большого члена с выступившей на головке смазкой, шрамы на внутренней стороне левого бедра, — словно кто-то специально целился — четко очерченные мышцы ног. — Ты такой… — Старый? — подсказывает Аизава, всегда оценивающий свое тело и общий внешний вид очень здраво и рассудительно. — Вкусный, — Хитоши показывает язык. — У тебя очень… Ох… Специфические вкусы, — голос Аизавы срывается на стон, когда Шинсо возвращается к низу живота и прихватывает зубами кожу, и продолжает стонать, под плавящими поцелуями. Шинсо хереет от вседозволенности. Он обводит языком выпирающую тазовую косточку, поглаживает пальцами бедра, широко раздвигает его ноги (сенсей всегда был гибким пиздец, и как же это восхитительно), целует и щекочет носом внутреннюю сторону бедра со шрамом, тщательно вырисовывая его языком, целует острое колено, исследуя на нем каждую выпирающую косточку, каждую впадинку, так старательно, что у самого зубы сводит. Руки оглаживают поясницу и смещаются на задницу. От внезапной вседозволенности хочется выть. О, этой задницей он мог только любоваться бесконечные два года, особенно когда Аизава тренировался, растягиваясь, облаченный в черные длинные лосины. Он так часто представлял, как касается ее, оглаживает через тонкую ткань лосин, сжимает жадно, до белых костяшек собственных пальцев, ловит чужое изумленное оханье, отпускает и звонко шлепает, так что мозолистая кожа ладони еще долго горит у самых пальцев. Выходило почти мазохистское удовольствие на грани безумия. А сейчас она в его пальцах. Мягкая, податливая — убийственно просто. Он мнет ее, оглаживает, снова сжимает то чуть сильнее, то чуть нежнее. Дорвался. — Тоши, блять… — снова сипло шипит Аизава, не выдерживая. И это его «блять» такое нетерпеливое… — Смазку дай, — требует парень, потому что от собственного имени — мурашки по коже и никакого терпения у самого не остается — получив, снова возвращается к мокрому члену сенсея, и пускает в ход язык, слизывая выступающую смазку. Руки учителя истерично хватают простыни, с глухим стоном он подается бедрами навстречу. Шинсо улыбается, целует головку, выдавливая смазку из тюбика на пальцы, целует ствол, спускаясь до самого основания, проходится языком снова до головки, обхватывает ее губами, оглаживает сжатое колечко мышц и вводит первый палец. Двигает им неторопливо, ласкает член языком, дразнит, наслаждаясь разбитыми, нетерпеливыми стонами. Сенсей ерзает под ним, то хватая за волосы, то закрывая лицо руками, то сжимая коленями его плечи, матерится, в надежде, что это хоть как-то немного облегчит его положение, приподнимает бедра навстречу движениям пальца, жмурится, и стонет-стонет-стонет. Его агония — амфетаминовый приход по венам. — Никогда не думал, что ты будешь биться в агонии от того, что я сосу твой член, — шепчет Шинсо, поднимая на учителя восхищенный взгляд. Это охуенно. Видеть Аизаву таким открытым, жадным до прикосновений, требующим ласк и искренне негодующим, не получая их. — Ты не… — Шота давится на полуслове, когда в него вводят второй мокрый палец. — Ты издеваешься, блять! Конечно, он издевается. Шота издевался над ним столько лет. Хитоши двигает пальцами неторопливо, чувствуя, как мягко сжимается и разжимается колечко мышц у самого их основания. Это гипнотизирующе прекрасно. Откровенно залипнув на процесс, рассматривая как легко входят и выходят пальцы, он перестает слышать все вокруг. Громкие стоны сенсея сливаются в монотонность, собственное сердцебиение отражается в висках — как единственно правильный ритм, и Хитоши двигает пальцами в этом ритме. Он не знает, быстро или медленно, он не знает, даже, как долго, он просто двигает. Слова режут пересохшее горло. Он что-то говорит? — Такой узкий… Такой горячий… Так хорошо… Входят… Только я… — прислушиваясь к бессвязному потоку собственных мыслей, он даже не сразу узнает свой голос, такой он стал низкий и тихий. Однако, сфокусированный всем своим существом на пальцах, у него нет сил даже заставить себя замолчать. — Как я давно хотел этого, я так ждал… Каждый чертов день я думал… Господи, как мягко они входят, сенсей… Такой жадный… Стонешь, как блядь. Громко, нетерпеливо, глубоко. Я сейчас сгорю… Такой охуенный, такой чувствительный… Мой… Только мой… Однажды. Через вечность. Когда гул в ушах стихает, он слышит голос Аизавы. «Ну же», — слышит он. «Тоши», — слышит он. «Пожалуйста», — слышит он. И гул в ушах снова все заглушает. Пальцы двигаются на автопилоте. Расстегивают бляшку ремня, пуговицу, молнию, вытаскивают мокрый, господи, какой же мокрый, член из-за резинки трусов. Он входит наполовину одним коротким движением. Горячо. Внутри сенсея так горячо, что начинают течь пальцы на бедрах. Кожа — плавящийся воск. На секунду гул в ушах снова стихает, и слышно, как Аизава давится вздохом, выдыхает через нос, а потом волна нового, куда более сильного шума накрывает все. Он двигается, и с каждым ударом сердце подпрыгивает к горлу, прерывая слова на середине. Он все еще комментирует каждое свое движение. Как замечательно туго все внутри, как горячо, как ему нравится, что сенсея бьет крупная дрожь, как ему нравится его приоткрытый рот, как ему нравится собственное имя таким голосом, как ему в целом нравится Аизава и нравится его трахать. Боже. Он трахает Аизаву-сенсея. Берет его, широко разведя его ноги, едва стянув с себя штаны, размашисто вставляет, детально описывает насколько это прекрасно, и как сильно он хочет повторять это каждый чертов день. Шинсо тянется, чтобы поцеловать его в пересохшие губы, топит в них свой собственный стон, забирается пальцами в мокрые волосы, накручивает, оттягивает, чувствует рваное дыхание на щеках и ускоряет темп. И Аизава не вырывается, не сопротивляется, подается бедрами навстречу, стонет так громко, что это уже похоже на крик, кусает губы и елозит руками по простыням, по липкой спине Хитоши, хватаясь пальцами за скользкие плечи. Аизаве нравится. Нравятся его прикосновения, его слова, его темп… Он тоже ждал этого, хотел этого. Хотел Шинсо. Перед глазами темно. Просто темно. Все плывет, и тянется время, словно он пьян. Ничего не видно и жарко, и голова взрывается в попытках думать и не думать одновременно. Блядь. Блядь. Блядь. Блядский боже. — Тоши, — сип сквозь громкие вздохи. — Тоши. Я… Я люблю тебя. Я… Сейчас, Тоши… Это слишком. Слышать это от сенсея. Его неземным голосом эти судорожные сипы. Слышать, как он переступает ту самую грань. Шинсо взрывается. Оргазм выстреливает ему прямо в мозг, расхерачивает все внутри черепной коробки на кровавые ошметки. Голова пустеет и на мгновение ему кажется, что сердце взорвалось тоже, и что дыхание пропало, и что он сейчас упадет безвольной мертвой массой. Гул в ушах сменяется звоном. Но сердце продолжает биться, только уже чуть медленнее, успокаиваясь. Хитоши находит в себе силы не упасть. Он не падает, но валится на своего бывшего учителя. На своего любовника. Утыкается носом в его шею, целует соленую мокрую кожу, дышит ртом, обжигая легкие с каждым новым вздохом. — Тяжелый, — шипит Аизава, спихивая его с себя к стене. Он сам дышит медленно и ровно — многолетняя практика моментального приведения дыхания в порядок. Хитоши хочет ответить, съязвить, подколоть, но у него как-то резко нет ни сил, ни слов. Он заканчивается, прямо сейчас, здесь, рассматривая как скатываются капельки пота по кадыку сенсея, лениво думая, что они — вспотевшие, мокрые и перепачканные спермой, должно быть, выглядят как-то по уебански.