Кинки и фетиши

Аизава выдыхает густой белый дым из лёгких, чувствуя, как вместе с дымом выходит дневная усталость и раскручиваются спутанные в тугие узлы мысли. Его накрывает постепенно. Не бьёт молотом из усиленных в миллион раз ощущений, выворачивая все эмоции наизнанку и срывая тяжёлые оковы контроля над собственным сознанием, как в прошлый раз. Нет. Голова пустеет, мысли растекаются, превращаясь в тёмное безмятежное озеро. И над этим озером клубится горьковато-сладкий туман, оседая мягко, выравниваясь и нависая над тёмной водой давящей пеленой, усыпляя, расслабляя, успокаивая. Как тяжелое одеяло, которым его запоздало накрыло в первый раз. В этот раз одеяло — вот оно, под рукой — закутывает в себя, словно в мягкий кокон. Шота прикрывает глаза, откидывая голову на край кровати, возле которой он сидит на полу, облизывает пересохшие губы, втягивает носом дурманящий, сладкий запах травы и, наконец, возвращает самокрутку рядом сидящему ученику. Из-под полуприкрытых ресниц он лениво наблюдает за длинными бледными пальцами, ловко сгребающими косяк, ловит в фокус приоткрывающиеся тонкие губы, осторожно смыкающиеся на кончике самокрутки. Пальцы второй руки щёлкают зажигалкой. Шинсо затягивается, запрокидывает голову назад и выдыхает несколько колечек дыма. Шота улыбается уголком рта — он понятия не имеет, как его ученик выдувает кольца, но конкретно сейчас это кажется неважным. Забавным. Интригующим. Он улыбается шире, чувствуя, как дым опускается всё ниже в голове, усиливая ощущения. Словно бы срывая какой-то невидимый корсет с его тела. Ладонь начинает покалывать. — Выпендриваешься? — он кладёт руку Шинсо на плечо, впиваясь подушечками пальцев в плечевую кость, прощупывает её сквозь мышцы, оглаживает. Ему нужно куда-то выпустить эту тактильную энергию, эту внезапную жажду прикосновений. Мягкая кожа плеча, не прикрытая ничем, кроме тонкой лямки спортивной майки, кажется ему достойным выходом из ситуации. В конце концов, кто его на это подбил? Хитоши замирает под его пальцами, недоверчиво косится покрасневшими глазами, кивает сам себе, издаёт смешок и широко улыбается. — Даже не начал ещё, — он нагло кладёт подбородок на его пальцы, прижимая их крепче к плечу. Смотрит чуть поплывшим взглядом глубоких фиолетовых глаз. В обычной ситуации Аизава бы вырвал руку, отодвинулся, возможно, смутился или разозлился. Но тёплая кожа подбородка так необычно ощущается на фалангах. Ему нравится. И ему лень двигаться. — Как вы, сэнсэй? — Хорошо, — честно отвечает он, всё-таки убирая пальцы и принимаясь теребить ткань своих домашних спортивных штанов. Их нежно-розовый цвет сейчас кажется чуть ярче, а тонкая гладкая ткань отзывается странными мурашками на кончиках пальцев. Так хорошо ему не было очень давно. Месяц выдался богатым на сюрпризы, схватки и пробежки по госпиталям. Сейчас, сидя на полу собственной комнаты в общаге, рядом с нагрянувшим через балкон Хитоши, он чувствует себя чертовски… спокойно. — Дурацкий цвет, — говорит парень, который, похоже, пялился на руку Шоты всё это время. Его голос кажется ниже и глубже, чем обычно. Словно бы пропитанный дымом, он обволакивает, проникает в лёгкие, клубится, распирая грудную клетку. Шота лениво смотрит на него, чуть склонив голову на бок. — Тебе не нравится? — собственный голос тоже кажется ниже, язык заплетается, от чего слова выдыхаются медленно и почти ощутимо. Словно бы они складываются из клубов летающего дыма. Шинсо хмурится, откашливается и, зарываясь ладонью в короткие волосы на затылке, отвечает неожиданно низким голосом: «Дело не в этом», — он отворачивается, а Шота задумывается, дело ли в том, что его так унесло или Хитоши и правда смущается?.. Хотя гадёныш не смущался, стучась в балконную дверь и предлагая своему учителю дунуть. Аизава чувствует себя той самой глупой Алисой из сказки Кэрролла, которая бросилась в нору за белым кроликом. Ничего не понятно, какой-то странный, совершенно незнакомый мир. В нем всё: голоса, цвета, ощущения, запахи, — всё совсем другое. Небольшая комната наполняется сладковатым дымом: балкон плотно закрыт, а под дверью какая-то тряпка, чтобы запах не разносился по всему этажу учительского общежития — хотя Шота сильно сомневается, что Ямада или Каяма, или, тем более, Влад стали бы возмущаться. — Шинсо, — зовёт он, словно бы парень не в сантиметрах от его плеча. — Дай ещё затянуться. — Вы и правда хотите? — ученик как будто бы стал ближе: его плечо при движении задевает плечо Аизавы. Это прикосновение — голая тёплая кожа к его, прикрытой тканью серой футболки — пускает ощутимую волну мурашек куда-то в пальцы ног. — Нет, буду смотреть на неё, — фыркает мужчина, недовольно поджимая губы. — Я к тому, что вы уже порядком улетели, — усмехается Шинсо, но послушно вкладывает самокрутку в требовательно протянутую руку. На секунду словно оглаживая ладонь учителя своей. Шота затягивается, задерживает дыхание, пока в лёгких не начинает болезненно покалывать, и только тогда выдыхает. Перед глазами вспыхивают белые пятна, во рту появляется ощутимый привкус дури, а туман в голове становится плотнее. Аизава смотрит на Шинсо как-то упёрто, словно бы говорит «и что ты мне сделаешь?». Хитоши лишь улыбается уголками губ и забирает самокрутку, чтобы затянуться самому. Что-то меняется после второй затяжки. Ощущение времени исчезает. Оно скручивается, сматывается, кусает себя за хвост, замирает. Лень и тяжесть пропадают, а в груди начинает зудеть какое-то странное волнение… Шота скользит взглядом с острых кончиков фиолетовых волос Хитоши к его пушистым ресницам. У него неожиданно красивые ресницы. Аизава ловит их короткое движение, когда Шинсо прикрывает глаза, и растягивает его в голове, разбивает на фрагменты, частички, перекатывает на тонких ниточках уплывающего сознания, вдалбливает в память. Их хочется коснуться. Но не пальцами, нет — эти грубые, неловкие, израненные шрамами и изломанные сотнями сражений, они не смогут прочувствовать их мягкость. Таких ресниц нужно касаться губами. Оставить крохотный поцелуй на самых кончиках, едва касаясь нежной кожи века… Аизава не двигается. Он скользит взглядом к ровному носу, ловит скопившиеся у переносицы несколько крохотных капелек пота. Шинсо жарко. Помещение пропитано дымом, комната небольшая, их тут двое. Аизаве тоже жарко, но он не уверен, где именно, а потому лишь продолжает смотреть. Губы обхватывают кончик косяка, когда парень делает затяжку, и плотно смыкаются, когда он задерживает дыхание. Шота тоже задерживает дыхание — только рот у него приоткрыт, а руки впиваются в собственные колени. Со стороны это движение — почти небрежное, но пальцы белеют от того, как сильно он их сжимает. Что это? Что это за чувство? Воздуха вдруг резко не хватает, он запоздало понимает, что не дышит. Шинсо выпускает дым, снова колечками. Точно выпендривается. Аизава, кажется, тоже позволяет себе выдохнуть — по крайней мере, гулкий удар замершего сердца отражается звоном в ушах. — Сэнсэй? — Шинсо переводит на него взгляд. Чернота расширенных зрачков словно бы оттеняет аметистовую радужку. Взгляд кажется тёмным. — Вы так смотрите… Что-то не так? Он рассеяно похлопывает ладонями по своим бёдрам. Внезапное желание уткнуться носом в щель между его сомкнутых ног, втянуть носом запах кондиционера для белья, обнять бёдра Хитоши и, возможно, даже укусить одно с внутренней стороны сбивает сознание Аизавы тяжёлым грузовым составом. Его видимо передергивает. Странный голод скручивается под рёбрами, заставляя живот втянуться. Хитоши хочется сожрать — Н-н…ет, — он мотает головой, облизывая резко пересохшие губы, и зарывается рукой в собственные волосы, сжимая их в кулаке. Что это? Ему жарко. Капельки пота стекают по шее к позвоночнику, внизу живота скручивается странное напряжение, бёдра горят… так жарко, что он ощущает лопающиеся в крови пузырьки. — Накрыло, да? — кажется, Хитоши улавливает его состояние. Он поворачивается всем корпусом и мягко кладёт ладонь на колено Аизавы. — Как ощущения? Что вы чувствуете? Всё Каждую клеточку тела Твою тёплую ладонь Как яростно бурлит кровь в венах Он хочет сказать, что не знает, как описать весь этот невероятный ураган эмоций. Он хочет сказать, что нельзя передать словами танец планет вокруг солнца. Он хочет попросить комнату перестать покачиваться, а собственные руки, упирающиеся в пол, трястись. Взгляд цепляется за капельку пота, стекающую по шее Хитоши прямо в ямочку между острых ключиц. Его движение — голый инстинкт. Он подаётся вперёд, губами подхватывая её. Одна рука упирается в кровать, чтобы удержать равновесие, вторая — чуть оттягивает чужую майку, чтобы не мешала. Он слизывает эту капельку. Солёная, она вдруг наполняет его рот, словно водопад. Язык щекочет бледную кожу, обводя полумесяц, соединяющий ключицы. Хитоши шумно выдыхает над его макушкой. Его дыхание отражается в лёгких, и Шота чувствует вибрацию под языком. Охренеть Вкус его кожи солью оседает на губах. Нос касается шеи. Тонкий аромат геля для душа Хитоши ощущается неожиданной свежестью океанского бриза среди жаркой задымлённой комнаты. Аизаву словно бы уносит к океану, где он зарывается пальцами ног в обжаренный солнцем песок, а легкий морской бриз обдувает его разгоряченное лицо. Хитоши пахнет мечтой. Недосягаемым покоем и прохладой. Аизава вдыхает его запах, чувствуя, как рассыпаются обожжённые лёгкие. Он проникает в кровь, растекается ядом по венам, сжигает кислород. Слишком приятный, чтобы оставить в живых. — Сэнсэй? — Шинсо выдыхает потерянно. Звучит. Чертовски. Соблазнительно. Парень осторожно касается его волос, зарывается пальцами, аккуратно массирует кожу головы. Нежность его прикосновений пускает волны нестерпимого удовольствия по всему телу. Аизава, наконец, понимает, почему ему так жарко внизу живота. Свинцовой тяжестью там наливается возбуждение. — Значит, вот как вы реагируете на траву, — Шинсо едва ли не урчит своим низким довольным голосом, поглаживая Аизаву по голове. — А хотите узнать, как накрывает по-настоящему? Заинтригованный, Шота поднимает на него взгляд. Ловит в тёмном аметисте чужих глаз своё отражение. Что он сейчас из себя представляет? Голый нерв с искрами безумия — жалкое, должно быть, зрелище. — Допустим, — медленно произносит он, не зная, чего ожидать. Шинсо снова возьмёт его под контроль своей причуды, чтобы продемонстрировать, что чувствует сам?.. Или есть какой-то ещё способ? Что он вообще имеет в виду? Хитоши тушит косяк в кружке, временно приспособленной под пепельницу, и довольно скалится. Светло-голубой — газовый — огонь голода загорается вокруг расширенных зрачков парня, когда он оглаживает костяшками щёку учителя. Шота только и успевает, что выдохнуть, прежде чем Хитоши целует его, мягко накрывая его губы своими. Он чувствует. Всё Как будто его берут под контроль. Дрожь пальцев Хитоши в его волосах, неловкие движения губ, кругами расходящиеся по ровной глади озера уснувших мыслей в его голове. Стремительно ускоряющееся сердцебиение парня, оставляющее глубокие вмятины на рёбрах Аизавы в упёртой попытке достучаться до его сердца. Глупый Не видишь? Ты уже там Разум полностью концентрируется на ощущениях, обострившихся до неприличия. Он чувствует мурашки на чужой коже под пальцами, внезапный холод чужой ладони под футболкой, мягкость чужого языка… Слышит громкий стон в губы, в уши, в подсознание, скользит руками по рельефной спине вниз, ощупывает упругую задницу Хитоши под жёсткой тканью джинсов. Нервные соединения в мозгу разрываются К херам Хитоши толкает его, заставляя отклониться назад до упора в деревянное основание кровати, забирается на него, ёрзает, устраиваясь поудобнее. Член Аизавы становится ещё твёрже от этих движений, и наглец улыбается в поцелуй, чувствуя это. Он игриво оглаживает своим языком язык учителя, блуждает руками под футболкой, изучая пресс, ключицы и плечи, снова спускается к животу, костяшками проходясь по дорожке коротких волосков, теряющейся где-то под резинкой спортивных штанов. Сам же Шота накладывает руки на задницу Хитоши, обводит большими пальцами швы на задних карманах, обнимает ягодицы ладонями, стискивает, наслаждаясь ощущением упругих мышц в руках. Он вжимает эту задницу в свой возбуждённый член и, прикрыв глаза, двигает ей, проводя по всей длине. Хорошо Шинсо ловит это движение и, опёршись руками о его плечи, сам начинает двигать бёдрами, прижимаясь своим стояком к чужому животу. Шота перехватывает инициативу в поцелуе, проникает в чужой рот, прихватывает нижнюю губу зубами, тут же её облизывает, толкается языком глубже, рычит как-то голодно, оглаживая напряжённые бёдра и колени под гладкой тканью джинсов. Кровь отчаянно барабанит в висках. Хитоши глухо стонет ему в губы, и по телу Аизавы разливается волна жара, оседая покалывающим нетерпением на самой головке члена. Его словно бы накрывает в третий раз. Они целуются долго. Бесконечно долго. Воздуха не хватает, сладковатый запах травы кружит голову, кожа горит от возбуждения, а его члену… боже… его члену уже давно не было так хорошо. Задница Хитоши дразняще трётся о него, и чёрт, кто знал, что наглец умеет двигаться так. Этого мало. Хочется содрать с него эти чёртовы джинсы и почувствовать теплоту и мягкость голой кожи под пальцами, шлёпнуть несколько раз по ней, чтобы выбить низкие горловые стоны убийственно красивого бархатного голоса… «Тоши» — в осевшем на поверхность озера дурманящем тумане начинает формироваться первая связанная мысль. Шота никогда не думал, что может испытывать такое сильное желание к своему ученику. Боже, в целом не думал, что может испытывать такое сильное желание… «Тоши…» — мысль падает на дно озера его сознания глубинной бомбой и взрывается, разлетаясь по черепной коробке фонтаном брызг. Шота резко распахивает глаза и разрывает поцелуй, отталкивая Шинсо от себя. Он понимает, что его руки уже подобрались к пряжке ремня. Что он, блядь, творит?! — Сэнсэй? — Хитоши хмурится, чуть сжимая пальцы на его плечах. — Что-то не так? Что-то, блядь, точно не так. Шота рассеяно оглядывает покрасневшие щёки, припухшие губы и совершенно безумные глаза напротив, зрачки которых почти полностью поглотили аметистовую радужку. Шинсо глубоко дышит, восстанавливая дыхание, и Аизава едва замечает собственную вздымающуюся грудь. Сам он сейчас вряд ли выглядит лучше, испытывая такое иррациональное возбуждение. Как сильно его вообще накрыло?.. — Шинсо… — звуки тянутся и спотыкаются о язык, с каждым новым глубоким вздохом дым проникает в сознание, путая и без того гордиев узел его мыслей. — Это… Я не… Он пытается объясниться. Оправдаться. Нужно сказать, что всё это неправильно, что он изначально не должен был… Член больно дёргается в штанах, когда Хитоши снова покачивает бедрами, придвигаясь. — Всё в порядке, — улыбается он и накрывает его ладонь своей. — Мы оба этого хотим, не так ли? Конечно, блядь, они же трутся тут друг о друга как сопливые подростки уже черт знает сколько. Кто бы тут не захотел? Аизава чувствует себя канатоходцем, скользящим на паутинно-тонких паузах между стуком собственного сердца над пропастью глубокого бессознательного. Если он свалится, пути назад уже не будет. — Тоши… Удар. Хитоши не помогает, он смотрит своими невозможными глазами, закусывает нижнюю губу и улыбается. Призывно, чёрт его дери. Удар. Он осторожно подносит ладонь Аизавы к своему паху, накрывает его. Шота чувствует, как от осознания, что Шинсо сам это делает, мурашки растекаются от центра ладони к пальцам и запястью, пробегают по руке и прячутся в локте. Дрожь такая болезненная, что хочется отдёрнуть руку, но Хитоши так смотрит… Невозможно… Удар. — Сэнсэй? — ещё одно движение бёдер заставляет дыхание потеряться где-то в лёгких. Одного чёртового покачивания его чёртовой задницы на возбужденном члене достаточно, чтобы очередная волна жара испепелила его заживо. Сердце пропускает удар. — Ты уверен? — собственный голос оседает колючками в пересохшем рту. — Да, — короткий кивок. И ему сейчас бы всё это закончить, спихнуть его с себя и сбежать в душ — но вместо этого Шота неуверенно оглаживает открытой ладонью чужой член. Даже через плотную джинсовую ткань пальцы чувствуют тепло. Парень с шумом втягивает воздух и прикрывает глаза. Его взгляд из-под пушистых ресниц кажется ещё более нереальным и каким-то голодным. Аизава срывается и летит в пропасть бессознательного. Позволяя туману снова заполнить голову, утопить все рациональные мысли, а тёмным, неправильным желаниям — захватить контроль. Он подцепляет ремень, расстегивая его, выщёлкивает пуговицу из петли, тянет собачку молнии вниз. Сам не замечая, как закусывает губу, запускает пальцы в ширинку, ощупывает возбужденный член через ткань трусов, проводя ладонью по всей длине. Замирает большим пальцем на мокром тёмном пятне, надавливает, массирует головку, дразня. Шинсо стонет как-то сбито, почти жалобно и толкается бёдрами навстречу. Шота не сводит взгляда с его лица, изучает дрожащие ресницы, растекающийся по щекам румянец, острую линию челюсти, когда парень запрокидывает голову от очередного движения рукой и снова стонет, заставляя Шоту медленно выдохнуть через нос и облизнуть пересохшие губы. Подбираясь пальцами к широкой резинке трусов и подцепляя её, он замирает. Кажется забавным, что как любой подросток, Хитоши нетерпелив до ласки и ломается моментально, получив даже толику. Сейчас он коснётся Шинсо по-настоящему, и от того острого на язык, лукаво улыбающегося самоуверенного засранца, не постеснявшегося предложить учителю дунуть в его собственной комнате, останется лишь дрожащее нетерпение и возбуждение. Хитоши рассыплется низкими вибрирующими стонами и резкими движениями, вцепится ему в плечи ногтями и будет задыхаться невысказанным «сэнсэй», застрявшим в горле… Сознание на мгновение проясняется, и Аизава больно кусает себя за щеку. Боже. Что с ним, мать вашу, не так?! Он предвкушает, как сломает собственного ученика. Но Хитоши нетерпеливо ёрзает, и трение упругой задницы на его возбужденном члене больно резонирует в висках. — Сэнсэй, — сипло шепчет он и смотрит на него из-под ресниц. Похоже, всё то, что с ним не так, Хитоши полностью устраивает. Шота больше не колеблется, проникает под тугую резинку белья и уверенно обнимает горячий член. Парень дёргается в его руках и сильнее вцепляется в его плечи. Головка члена прохладная и мокрая от выделившейся смазки, Аизава собирает её, размазывает по всей длине и начинает двигать рукой. Шинсо выгибается в спине и двигает задницей, стискивая ногами бёдра мужчины. Ломается мо-мен-таль-но, и как же это заводит, чёрт. Второй рукой Шота оглаживает талию парня, забираясь под майку и сжимает тёплую кожу. Комната уменьшается до нескольких квадратных метров, где умещаются они, заполняется тяжёлым дыханием, низкими приглушенными стонами, тихим хлюпаньем мокрого члена в ладони и запахом смазки, смешанного с чадом травы. Шинсо оказывается неожиданно открытым. Он с шумом втягивает носом воздух и закрывает глаза, уплывая из этой реальности. Самодовольная улыбка соскальзывает на губы Шоты от того, как раскрывается парень в его руках. Словно взяв Аизаву под контроль, как в тот раз под деревом, он заставляет прочувствовать все свои эмоции. Ему хорошо. Каждое чавкающее движение ладони, каждый сбитый вдох, каждый застрявший в горле выдох, каждое нервное подрагивание пальцев на плечах Аизавы — искрами удовольствия разбегаются по телу, отражаясь статическим электричеством на коже. Шота сгорает в обжигающей лаве чужих ощущений, которые накладываются на собственные и резонируют, обрушиваясь на оцепеневшее сознание вулканическим извержением. Он двигает рукой в неспешном ритме, жадно пожирая Шинсо глазами. Все эти ухмылки, все эти колкие замечания, все эти хитрые прищуры — всё сгорело в яростном пламени возбуждения. Раскаты грома пробивают виски. Шоту кроет от этой честности, этой непривычной неопытности, незнакомой хрупкости и голого желания. Хитоши открывается для него, словно бы был готов уже давно и ждал подходящего момента. Во имя всех богов… Парень закусывает губу, глотая протяжный стон, бросает короткий томный взгляд на сэнсэя из-под ресниц, когда тот чуть сдавливает кулак, усиливая давление на член. Его зрачки настолько расширены, что не видно радужки, и взгляд получается почти демоническим. Блядски горячо. Жар их тел и дыхания накаляет воздух в комнате до видимых искр — или это искры в накуренном сознании? Шота чувствует, как футболка липнет к спине, а в штанах становится невыносимо горячо. Фиолетовые пряди прилипают ко лбу Хитоши, а по его шее текут капли пота, он стонет, отдаваясь горячей руке своего учителя, облизывает и кусает губы, приглушая особо громкие звуки. Его задница трётся о член Аизавы, дразнит и ласкает, посылая почти болезненные волны удовольствия в мозг, заставляя жмуриться до цветных пятен и глотать ртом горячий воздух. Сердце колотится так быстро, что кровь в венах начинает кипеть. — …тоши, — шепчет Шота осипшим голосом, зарываясь свободной рукой в мокрые волосы парня. Очень хочется попросить его перестать. Перестать стонать и возбуждать так сильно, перестать быть таким крышесносным. Но вместо этого Аизава лишь смещает руку на члене ниже, обхватывая яйца парня, и слегка массирует их. Хитоши обрушивается на него, словно марионетка, которой внезапно оборвали все ниточки, прижимается грудью, утыкаясь лбом в матрас рядом с головой учителя, так, что сбитое дыхание опаляет ухо. Громкое сломанное: «.лять…да», — и следующие за ним срывающиеся горловые стоны заставляют член Аизавы больно дёрнуться и выпустить тонкую капельку смазки, которая тут же размазывается о прилипшую ткань белья. Сука. Шота начинает течь. В штанах намокает так быстро, что Аизава зажмуривается на целую секунду. Он течет от этих стонов и жара, и беспорядочных движений упругой задницы его невероятного ученика, и от того, как много кумара в воздухе… так много, что с каждым вздохом, кажется, уносит всё дальше. Его рука снова возвращается на ствол, проходится несколькими плавными, дразнящими движениями вверх-вниз и набирает нужный темп, продолжая выбивать почву из-под неустойчивой Хитошиной реальности, заставляя его панически хвататься за своего учителя. Его дрожащие пальцы то зарываются в волосы, то обнимают шею, то оглаживают плечи и спину, то норовят проникнуть под футболку — мечутся потерянно, как и сам Хитоши, который жарко дышит на ухо, часто облизывает свои губы и стонет. Боги… Как он стонет. Низко, протяжно, закусывая губу, не столько, чтобы сдержаться, скорее, ему просто нравится это. Хитоши, кажется, настолько далеко, что даже не осознает, насколько блядски он себя ведет. Аизаву уносит только от одной мысли, что всё это — из-за его руки на члене парня. Он увеличивает темп, выбивая очередной низкий стон, похожий на какое-то отчаяние, и этот звук отражается колючим возбуждением у самой головки члена. Хитоши жаркий. Такой жаркий, что этот жар заполняет Аизаву изнутри, разрывает на части, собирает воедино — всё происходящее перестает иметь смысл. Каждое движение — слишком, каждое движение — недостаточно. Невероятно хорошо Мужчина закрывает глаза, под веками тут же начинают танцевать разноцветные пятна. Он поворачивает голову, утыкаясь носом в чужую шею, глубоко вдыхает, пропуская через лёгкие тот самый умопомрачительный запах океанского бриза, смешанный с горько-сладкой приторностью травы. Он прикусывает солёную кожу, и Шинсо дёргается в его руках, натягивается, словно струна, выдыхает с тихим дрожащим «ах-х». Аизава чувствует, как напрягаются мышцы пресса на животе парня. И от яркости этого ощущения его самого начинает потряхивать, а член дёргается так больно, что челюсти сводит. Хитоши тянется к нему губами, целует так рьяно, словно мир вокруг них уничтожает странная чернота, и этот момент — единственный до полной дезинтеграции. Он покусывает губы учителя, ловит зубами кончик языка, проталкивается в его рот, что-то ищет, стонет исступлённо, не находя… Аизава теряет себя, растворяется в ритмичных движениях, в сбитом дыхании, в тёплой влажности чужого рта. Ладонь то и дело норовит соскользнуть с члена — настолько он мокрый и скользкий, так что приходится сжать сильнее. Хитоши вцепляется одной рукой в его волосы, второй забирается под футболку и оглаживает напряженный живот, разрывает поцелуй и утыкается носом в шею, щекоча горячую кожу дыханием. Несколько сильных волн дрожи прокатываются по всему телу мужчины и передаются в пальцы, сжатые на чужом члене. Шинсо рассыпается в его руках, отдаваясь без остатка с каждым вздохом — это приятно до безумия. Шота чувствует, как сильно парень заведён, как сильно ему всё это нравится. Не из-за того даже, что Аизава с ним делает — движения вряд ли такие уж незнакомые — но от того, что это Аизава. Шота впервые чувствует, как сильно его хотят. Его хочет собственный ученик. Это слишком. Все вокруг слишком. Слишком горячее, слишком липкое, слишком шумное: чавканье мокрой руки на члене, шорох ткани при трении, оглушительный рёв крови в ушах. Из всего этого урагана звуков Аизава пытается выцепить дыхание Хитоши, сосредоточиться на нем, сделать якорем этой реальности. Его сиплые вдохи кажутся какими-то потерянными. Словно бы для него тоже всё это слишком: хлюпанье ладони Аизавы, солёная кожа шеи учителя, жар их тел и абсолютная пустота унесённого дурью сознания. Шота чувствует, как выливающиеся через край ощущения топят Хитоши, как они топят его самого, словно бы Шинсо делится каждым атомом своих эмоций. — Слишком… — его голос дрожит, посылая бесконечные армии мурашек к кончикам пальцев на ногах. — Сэнсэй, бля, слишком… хорошо… Бля… Его чёртов голос. Если дьявол существует, у него этот блядский низкий бархатный голос. Этот голос будет преследовать Шоту в невероятно мокрых снах. Хитоши словно бы падает глубже в какую-то бездонную яму в своём сознании, шумно дышит, ускоряет движения своей задницей, а его губы начинают шептать истерично- горячечный бред, то и дело задевая ухо Аизавы. — Сэнсэй, — шепчет он голосом ещё более низким и тёмным, — сэнсэй… ваша рука… у вас, блядь, волшебные пальцы… всегда… я всегда это знал. Это… ох… вы так… пахнете… охеренно… бля… я хочу… я так хочу… Аизава-сэнсэй… Собственное имя в этом потоке бессвязных словосочетаний отражается звоном в ушах. Хитоши балансирует на тонкой грани, и это целиком и полностью заслуга Аизавы. Осознание этого отправляет его в самый горячий адский котел, а член снова больно дёргается в отчаянной попытке кончить уже… господи, просто, блять, закончить эту пытку. — Так хорошо… — не успокаивается парень. Аизаве тоже хорошо. Слишком, черт, хорошо. Хитоши — весь — слишком. Его стоны, его дрожащие пальцы, его тяжёлые взгляды, его дыхание, его мокрый член, его сильные бедра, его острые колени, его упругая задница. У него блядская идеальная задница. Она так хорошо ощущается на его члене даже через одежду, что больно. Или ему уже так больно, что так чертовски хорошо? Шинсо зарывается рукой в его волосы и сильно дёргает, не прекращая свою убийственную мантру на грани слышимости: «…бля…ля…бля… сэнсэй…». Аизава чувствует приближение чужой разрядки болезненной пульсацией во всем теле и концентрирует напряжение пальцев на увеличившейся головке, как делает это обычно, когда дрочит себе, второй рукой обнимая Хитоши за талию. Тихая мантра переходит в оглушительно громкие и пошлые стоны — по крайней мере, так кажется накуренному сознанию Аизавы, пока он двигает рукой, на одних рефлексах, уже не в силах остановиться, потому что это движение единственное, что заставляет его сердце стучать. Он уже не совсем понимает, кого из них двоих доводит, потому что стоны Хитоши переливаются в его, вырывающиеся откуда-то из глубины не то грудной клетки, не то подсознания. Дыхание опаляет лёгкие — это почти больно, мысли складываются в оригами и тут же комкаются, ненужные, он чувствует, как разрывает виски участившийся пульс. Парень начинает дрожать всем телом и подаваться бёдрами навстречу, вбиваясь в кулак, напрочь сбивая ритм и ухудшая положение их обоих.  — Сэнсэй, боже… Аизава-сэнсэй, — он кажется, начинает бредить, зовёт Аизаву исступлённо, наматывает его волосы на свой кулак, оттягивая их, вырывая приглушенное рычание из чужой глотки, но не слышит этого, даже себя не слышит, спринтуя в уплывшем подсознании в погоне за долгожданной разрядкой, которая вот уже — только руку протяни — на кончиках пальцев можно почувствовать. — Так жарко… я не могу … Жарко. Пот скользит по вискам, по груди, по спине, по ногам — свободная рука зарывается в мокрые короткие волосы на голове Хитоши, оттягивая их. — Бля, — шипит парень и, подняв голову, перехватывает взгляд Шоты тем самым глубоким демоническим взглядом. Дыхание спирает так резко, словно бы его схватили за горло. Глаза Хитоши такие тёмные и глубокие, что Аизава может разглядеть танец далёких галактик в них. Или это его собственные глаза в них отражаются? В сознании появляется трещина. Она с болезненным хрустом проходит вдоль затылка, раскалывая мир на миллионы крохотных частиц, которые рассыпаются в пыль, сгорая в духоте комнаты. С губ Аизавы срывается что-то похожее на рык. Не отводя взгляда, Хитоши ловит этот звук губами, размазывая его в поцелуе. Что-то обрывается внутри Шоты под этим взглядом, какие-то ниточки, держащие тело в напряжении. Он не до конца понимает, что происходит, только то, что воздуха не остаётся — лёгкие взрываются — Шинсо вдруг замирает, напрягаясь всем телом, пальцы на его члене становятся до ужаса липкими, а в собственных штанах на целое невероятно долгое мгновение загорается настоящий пожар… Боги, он наконец-то кончает. Аизава закатывает глаза, и тяжело дышит, чувствуя, как вытекает сперма. Его слегка потряхивает, и он конвульсивно продолжает сжимать липкие пальцы на обмякающем члене Хитоши. Бля… Он уже давно не кончал так. Спермы так непривычно много — она растекается в его трусах, и пиздец, похоже, пришел любимым домашним штанам. Шинсо все еще держит свои губы на его губах, не целует, просто прижимается, опустив взгляд, и стараясь выровнять сбившееся дыхание. Они молчат. Шота пытается выстроить мысли в порядок, но хрупкий мост «Я только что…» рассыпается из-за большого количества вариантов. «Я только что дрочил своему ученику», «Я только что пересёк ту грань адекватности, которую пересекать нельзя», «Я только что кончил себе в штаны, как какой-нибудь сопливый мальчишка», «Я… понятия не имею, что натворил»… — Ебать вас накрыло, — Хитоши слегка посмеивается, отрываясь от его губ и лениво спускаясь короткими поцелуями по шее к ямочке между ключицами. — Ваши зрачки просто… Аизава зажмуривается, не дослушав. Очень хочется послать его нахуй и закрыться в душе, в надежде, что ледяная вода вернет рациональность. — Ты свои-то видел, — не остаётся он в долгу. Как они вообще разговаривают, его рука всё еще на члене Хитоши. Его футболка перепачкана спермой, как и его штаны и ладонь. Какой-то кошмар просто. Сумбурная смесь неловкости и удовольствия раскатывается по телу, теплом приливая к щекам. — Слезай с меня. — Бля… — парень послушно скатывается на пол, ворочается, стараясь натянуть джинсы, и в его глазах блестит неподдельное изумление, когда он окидывает взглядом поднявшегося Аизаву. — Вы, что прямо себе?.. Черт, сэнсэй, вам надо в душ. Шота не сдерживается и, все-таки, посылает самодовольно ухмыляющегося засранца, не нахуй, подозревая, на каком-то подсознательном уровне, что это чревато, но из комнаты. — Когда я выйду, тебя здесь быть не должно, — рычит он, громко хлопая дверью в ванную.