Кинки и фетиши

Когда Оборо добирается до Кайро, Иллинойс, ночь уже укрывает чёрным одеялом небо. Звёзды, рассыпанные щедрой рукой некоего звёздного хранителя, освещают его путь по тёмной улице, не разродившейся фонарями. До нужного дома Оборо ковыляет, сильно прихрамывая, добрых минут десять. Он ужасно устал, и безумно ненавидит своё задание, но деваться некуда — работа есть работа. Тем более, если ты работаешь на самого ублюдка Одина, который ходит по земле с новым именем — Аизава Шота — будь он трижды проклят. Решать проблемы Старых и Новых Богов у него совсем не было в планах. Он должен был стать телохранителем, попутчиком, мальчиком на побегушках, никак не объектом испытаний нового пыточного оружия. Но именно этим он стал по доброй воле Новых Богов, похитивших его. Пусть и они тоже будут прокляты, но Один, который и пальцем не пошевелил для его спасения, в первую очередь. Хоть и ублюдок попытался загладить свою вину, когда Оборо чудом удалось выбраться, предложив новый контракт. Если Оборо, проведя ночь в похоронном доме Ибиса и Шакала не проснётся на утро, ощущая себя на миллион долларов, он может быть свободен от всех своих обязательств перед Одином. Что было очень нерационально с его стороны. Его пытали. Чёрт знает сколько. Он вымотан морально и физически. Нет совершенно никакой ебаной магии в этом мире, чтобы залечить все его раны в одну ночь. Чтобы душа больше не сбегала в пятки, при одной только мысли, что Новые Боги могут вернуться. Даже египетские боги на это не способны. Но он, конечно же, не сказал это вслух. Новый контракт был заключён, и Оборо отправился в Кайро, где ему сулили горячий душ и тёплую постель под одной крышей с мертвецами. Мистер Ибис — высокий темнокожий мужчина в больших круглых очках и костюме-тройке встретил его у входа и провёл в одну из гостевых спален на втором этаже. Огромный чёрный пёс неизвестной Оборо породы и длинный изящный серый кот в чёрную пятнышку с фиолетовым колокольчиком на шее сопровождали их. Лестница на второй этаж, судя по всему, была старой ещё в начале девятьсот двадцатых, когда этот дом строился, и нещадно поскрипывала. Колокольчик кота позвякивал при каждом шаге его мягких лапок рядом с ботинком Оборо. — Ваша комната, господин Ширакумо, — Мистер Ибис распахивает одну из массивных деревянных дверей в конце коридора. Кот прошмыгивает первым, и по-хозяйски запрыгивает на кровать. — Тоши! — шипит мужчина на него. — Не надо мешать господину. Кот издаёт глубокое обиженное мяуканье, роняя свою тонкую задницу на одеяло, чтобы свернуться клубочком. — Всё в порядке, я сам если что его выпущу, — Оборо проходит вслед за котом. У него всегда есть отдельное место для урчащих пушистых засранцев в сердце. Мистер Ибис пожимает плечами. Его пёс смотрит на них пронзительными голубыми глазами, замерев рядом с хозяином. — Сладких снов, господин Ширакумо, — только и говорит Мистер Ибис, прежде чем закрыть дверь. Мужчина оглядывается. Комната, судя по всему, тоже была обставлена ещё в 1920х: на стенах какие-то выцветшие обои в странный мелкий цветок, окно занавешивают тяжёлые плотные шторы горчичного цвета тоже со странными вензелями, или что-то в таком духе — он не особо в этом разбирается. Но кровать, занимающая большую часть комнаты, выглядит многообещающей: четыре высокие подушки, тяжёлое одеяло. Зачем в гостевой комнате похоронного дома такая большая кровать? Кому охота на ней кувыркаться… Или это из серии “никогда не знаешь, как далеко зайдет утешение убитой горем вдовы”? Не важно, главное, что на этой кровати он сможет, наконец, отлично выспаться, а завтра... Он раздевается, бросая свою перепачканную грязью и кровью одежду на пол, и придирчиво рассматривает себя в зеркале, что висит на двери ванной комнаты. В отражении знакомый Оборо Ширакумо, с усталыми глазами и заросшей светлой щетиной лицом. Один глаз заплыл, на носу длинная глубокая царапина, которая, скорее всего затянется в шрам. Он высок, а потому макушка в зеркале не отражается, что делает его похожим на куклу без скальпа. На его широкой груди, покрытой коротким светлыми волосками царапин и синяков не так много, как он ощущал всю дорогу. Несколько крупных темнеющих пятен на рёбрах, длинные царапины на животе и на ногах, разодранные костяшки. Не так уж и плохо, учитывая, как долго его пытали эти ублюдки. Волосы Оборо распускает, позволяя длинным тяжёлым светло-голубым прядям упасть на грудь, прикрывая тёмные соски; и на спину, щекоча кончиками поясницу. Самооценки ради он показывает зеркалу свои внушительные мускулы: бицепсы округляются, когда он сгибает руку в локте. Это немного поднимает настроение. Знать, что ты всё ещё силён, после того как тебе долго доказывали обратное… Кот на кровати внимательно смотрит на кривляния мужчины, склонив голову. Большие глаза, цвета, который Оборо не берётся определить в отражении, с широкими идеально-круглыми зрачками, кажется, следят за каждым его движением. Длинные ушки-кисточки слегка подёргиваются. Этот пристальный взгляд отчего-то смущает его, и, неловко откашлявшись, он ретируется в ванную. Там, стоя под горячим душем, он тщательно моется, осторожно проходясь мочалкой по ранениями. Руки ноют от усталости, но он всё равно моет голову — его волосы запачкались в крови и грязи — прикидывая, что будет делать, когда договор с Одином закончится, то есть, завтра, потому что, судя по тому, как сильно дрожат его колени под душем, встать с утра он не сможет. Возможно, он вернётся в Чикаго, там вроде не всё так грустно, как в его родном Игл-Поинте. Снимет небольшую квартирку и поищет работу: что-то спокойное, что-то подальше от Старых Богов, Новых Богов и их войны. Закончив с душем, он тщательно вытирается, благо полотенец ему отсыпали, словно бы его здесь трое. Фена, зато, не обламывается, видимо покойникам не свойственно сушить волосы, а владельцы этого заведения гривами не были благословлены, в отличие от Оборо. Впрочем, какая ему разница? Высушив их, насколько возможно, он обматывает одно полотенце вокруг бёдер, вторым укрывает плечи, позволяя влажным прядям капать на пол. Ему не жалко ни кафеля, ни ковра в спальне. Хозяева похоронного дома видели состояние Оборо, а значит могли предположить уровень урона, нанесённого всевозможным покрытиям от его длинных мокрых волос. Всё также прихрамывая, он доходит до кровати — уже опустевшей — каждый шаг даётся с трудом, потому что расслабившиеся в душе мышцы просто отказываются работать; и со стоном падает в её мягкость. Он засыпает. Моментально. Ему снится — ничего — впервые за долгое время. Глубокая чёрная пустота, тягучая как кленовый сироп, в которой он просто парит, наслаждаясь блаженной тишиной. А потом. Его целуют. Мягкие тёплые губы осторожно касаются его губ, раздвигают и лижут, чуть прикусывают, — целуя нежно, но настойчиво. Оборо выдыхает, через нос, вздрагивая. Тёплые пальцы оглаживают его скулу, шею, зарываются в волосы — внезапно сухие — и чуть оттягивают их. Длиные ногти массируют кожу головы. Что-то ухает в животе от этих прикосновений. Ресницы Оборо подрагивают, стараясь подняться, чтобы открыть глаза, но веки всё ещё слишком тяжёлые, так что ему остаётся только лежать и податливо приоткрывать рот навстречу чужим требовательным губам. Чертовски умелым губам, каждое движение которых пускает сонм мурашек вниз по позвоночнику. Чужое тёплое дыхание щекочет его щёки. Шершавый кончик чужого языка игриво проскальзывает внутрь, оглаживает внутреннюю сторону нижней губы и язык Оборо, но тут же исчезает. Потом ещё раз и ещё. Не позволяя ни поймать, ни остановить. Дразнит. Оборо слышит собственный разочарованный стон, когда очередная попытка поймать чужой язык оказывается тщетной. Собственный голос — хриплый и тихий — словно бы доносится через некую призму, через глухую дверь закрытого сонного сознания. Что это? Кто это? Это сон? Это же не может происходить наяву — тогда всё его тело выло бы от боли. Нет, это не может быть реальность. Слишком тёплые губы, слишком ловкий язык, слишком сладкий поцелуй. Кто бы это ни был, он проделывает чертовски хорошую работу, заставляя нечто взволнованно трепетать в груди. Чужие пальцы путаются в волосах, и Оборо чувствует тяжесть на своих бёдрах, вдавливающую его в мягкий матрац. Кто бы его не целовал, не церемонится — седлает его, стискивая бёдра коленями. Веки Оборо всё ещё такие тяжелые, что он даже не пытается их открыть и проверить, кто оседлал его, позволяя целовать себя дальше, чувствуя как каменная усталость плавится под мягкими губами, превращаясь в густое возбуждение волнами прокатывающееся по его телу, сбивая дыхание и ритм биения сердца. Если это всё не по-настоящему, то это будет потрясающий, горячий мокрый сон, понимает Оборо, чувствуя, как член дёргается под полотенцем, когда длинные пальцы незнакомца (или незнакомки) глубже зарываются в его волосы, а вторая рука скользит по лицу, оглаживая виски и скулы, оставляя тёплые отпечатки на коже. Чужая задница начинает плавно двигаться, прокатываясь по его бёдрам и члену, который тут же снова дёргается навстречу движениям. Вперёд и назад, чуть приподнимаясь, чтобы не захватывать полотенце вместе с собой. И эти движения электрошоком пробегают по телу, пронзая сердце и сознание. Он стонет снова, тянется, чтобы коснуться ночного гостя. Ладони смыкаются на чужой спине, и пальцы тут же принимаются исследовать упругую кожу и рельеф мышц под ней. Кто бы ни пробрался в его сон — довольно хорошо сложен. И, без сомнений, чертовски хорош в том, что делает. С каждым новым движением задницы между бёдрами всё жарче, а тяжесть внизу живота всё ощутимей. Поцелуй становится глубже, чувственней, чужие губы ловят его собственные жадно, позволяют целовать в ответ, и Оборо ухватывается за возможность проверить язык своего гостя: такой ли он шершавый, как показалось сначала? Да. Почти как кошачий. Этот необычный контраст с гладкостью его языка, цветными молниями прорезает черноту под закрытыми веками. И каждое новое движение чужих бёдер приносит новую горячую волну возбуждения, которая мурашками оседает в паху. Всё также не открывая глаз, Оборо ведёт ладони к чужой пояснице, нащупывает выступающие косточки позвоночника, спускается на узкие, мальчишеские бёдра, закутанные в плотную ткань, оглаживает упругую задницу — чужое дыхание становится обрывочней, ночной гость довольно мычит, словно бы одобряя действия Оборо. И вибрации чужого голоса низкие и глубокие, возбуждающие. Чужие пальцы сильнее тянут за волосы, когда парень углубляет поцелуй и уменьшает амплитуду движений бёдрами. Теперь он практически нагло трётся своей — отличной, к слову — задницей о член Оборо, который неумолимо твердеет с каждым новым прикосновением. Мужчина выдыхает судорожно, чувствуя очередную волну мурашек пробегающих вверх по позвоночнику к макушке. Он подаётся бёдрами навстречу этой заднице, сильнее стискивая руки, так что парень начинает громко стонать. Оборо находит в себе силы разорвать поцелуй и открыть глаза. Свет в спальне всё также зажжен, так что он отчётливо видит яркие тёмно-фиолетовые глаза его ночного гостя. Он не ошибся, перед ним парень. Короткие лиловые волосы, светлая кожа, насмешливая улыбка на тонких губах. Он выпрямляется, позволяя Оборо осмотреть себя, однако, его задница, плотнее вжимающаяся в возбуждённый член мужчины, не особо способствует концентрации. Парень довольно высок и, действительно, хорошо сложён. У него нет кубиков пресса, как у самого Оборо, но две клиновидные полоски, прячущиеся за широкой резинкой чёрных шорт, намекают на то, что и кубики не за горами. — Кто ты? — выдыхает мужчина, пальцы, помимо воли, сильнее втискиваются в чужие бёдра. Парень склоняет голову набок, и на мгновение ему кажется, что кошачье ухо дёргается на его голове, но боже, конечно же нет. Похоже он всё ещё спит. Конечно. Тело не ломит, волосы сухие — просто он так сильно устал, что мозг выдал первый попавшийся сценарий: та же обстановка, в которой он и заснул. Вот только… кто перед ним? Он никогда этого парня раньше не видел. — Ты… мой сон? — уточняет он, рефлекторно чуть подаваясь бёдрами вперёд, чтобы словить очередную волну горячих мурашек. Сука… Хорошо-то как. Парень произносит что-то на незнакомом ему языке, но в голове тут же раздаются понятные слова: “Я могу им быть.” Чужой низкий голос вибрирует в сознании, словно кошачье мурчание. Его указательный палец касается груди Оборо и рисует кривую дорожку через солнечное сплетение к кромке полотенца, но мужчина перехватывает его запястье, не позволяя двинуться дальше. “Если ты этого хочешь”, — красный кончик его языка показывается на мгновение, чтобы облизать нижнюю губу, которую тут же прикусывают верхние зубы. Очень чувственное действие. У Оборо пересыхает во рту. Если он хочет? Он спит. Это его сон, конечно, чёрт возьми, он хочет. — Да, — выдыхает он, освобождая чужую руку и прикрывает глаза. Сердце взволнованно замирает, когда чужие губы снова накрывают его собственные. В этот раз Оборо действует увереннее, сам целует, ловит чужой язык зубами, чтобы тут же его отпустить, пока ладони нагло пролезают под резинку шорт, сжимая гладкую кожу ягодиц — он не носит белья? Чужое довольное низкое урчание пробуждает в нём что-то дикое. Оборо стонет, сминая ягодицы в своих руках и жадно двигает бёдрами навстречу. Чужие руки распутывают полотенце, в котором он заснул, и ловкие пальцы тут же смыкаются на головке его члена, заставляя замереть и подавиться громким стоном. Оборо распахивает глаза и ловит чужой горящий взгляд. Зрачки парня внутри фиолетовой радужки кажутся узкими, вытянутыми. Кошачьими? Что за странный сон… Парень двигает пальцами несколько раз, размазывая выделяющуюся смазку по стволу. Медленные, дразнящие движения, от которых сердце каждый раз спотыкатеся, а горячие желание плавит лёгкие. Он разрывает поцелуй и стягивает с него шорты насколько это возможно, а потом парень справляется сам, отправляя их куда-то на пол. Мужчина усаживает его на себя так, чтобы собственный твёрдый член оказался между ягодицами. Блять... Мокрая головка, проскальзывающая между мягких ягодиц, размазывает смазку по тёплой коже, — боги как же хорошо — он двигает чужой задницей, надрачивая себе. Каждое движение молниями через сознание. Каждое движение — сбитое сердцебиение. Каждое движение — чёртов рай. Парень утыкается лбом в его шею, тяжело дыша, влажные губы касаются кожи у самого основания, целуют ключицу и плечо, оставляя мокрую дорожку за собой. Его член трётся о живот Оборо, пачкая выделяющейся смазкой. Горячий. Чёрт, он такой горячий… Хотя собственный член горит не меньше. “Я хочу тебя,” — проносятся в его голове слова парня, и в ладонь Оборо вкладывают небольшой тюбик смазки. Словно бы из воздуха, впрочем, это же сон. Откуда ему ещё взяться. Он выдавливает на пальцы прохладную смазку, не жалея, и, не церемонясь, просовывает эти пальцы между чужих ягодиц. Подушечки утыкаются в напряжённое колечко мышц и давят, протискиваясь внутрь. Парень вздрагивает всем телом — чужая дрожь ощущается на груди — сжимает волосы Оборо в кулак и стонет. Не испуганно. Голодно. “Ещё”, — тут же требует этот голос в его голове. И Оборо послушно просовывает второй палец, чтобы ухо опалило горячее дыхание вместе с новым громким стоном. Он двигает пальцами быстро и жёстко, вводя их практически до основания. Он мог бы посвятить этому занятию некоторое время, просто трахая парня пальцами, пока тот не начал бы хрипеть или всхлипывать. Но сейчас ему этого не хочется. Сейчас он растягивает его так быстро как может, потому что от каждого нового стона его член болезненно дёргается и течёт своей смазкой, требуя внимания. “Хватит”, жёстко прерывает его всё тот же голос, заставляя вытащить пальцы. Парень чуть приподнимается, обхватывает рукой член Оборо и без колебания вводит его внутрь. Оборо давится вдохом. Парень насаживается на него сам, пуская глубже, и тугой узел возбуждения в животе внезапно кажется каменным, когда мягкие ягодицы касаются его бёдер, а потом снова приподнимаются, чтобы с хлюпом насадиться снова. — Блять, — выдыхает он, хватаясь за чужие бёдра, чтобы набрать нужный темп, но внезапно грудь обжигает что-то острое. Парень поднимает руку к лицу и демонстрирует длинные, загнутые когти. Когти — совсем не ногти. “Я веду, смертный,” — прокатывается чужой голос в его голове, в этот раз такой громкий и совсем нечеловеческий. У Оборо пробегают мурашки по коже. А парень продолжает двигаться, позволяя члену Оборо то полностью исчезать в горячей влажности, то выпуская его практически полностью. Блять-блять-блять. Ритм совсем не его — медленнее, плавнее, чувственнее, но от него так горячо во всем теле — пузырьки крови лопаются, закипая в венах. Оборо стонет, кусает губы, до судорог в руках сжимает простыни — тщетно. Его сводит с ума неспешный ритм и широкие размашистые движения. Сознание то тает, то возвращается, перед глазами всё плывёт, и единственное, что мужчина может в этом положении — стонать, надеясь, что его бессловесная мольба — кому? — будет услышала, и сладко сжимающиеся вокруг его члена стенки позволят ему, наконец кончить. Он не может озвучить своё желание вслух, он не может говорить — сознание загорается, вспыхивая в томительном ритме чужих движений. Иногда чужие пальцы оказываются в его волосах — тянут, вызывая новую волну мурашек; иногда они царапают его грудь — не болезненно, как в прошлый раз — игриво, дразняще. Под закрытыми веками разворачиваются картины древних времён. Египет, люди, поклоняющиеся кошкам, строящие пирамиды, почитающие богов. Войны и примирения, проходящие в присутствие священных животных — кошек. И… Она. Бастет. Великая богиня любви. Оборо чувствует, как ускоряются чужие движения. Чужие колени втискиваются в его бёдра, когда парень начинает откровенно скакать на нём с громким хлюпом опускаясь на него. Блять, блять, блять, да, наконец-то… Оборо снова тянется, чтобы схватиться за чужую талию, но получает ещё один болезненный удар когтями по груди. Парень шипит, совсем не по-человечески, а в его груди зарождается какая-то вибрация. Урчание. Он урчит, приближаясь к оргазму, и это урчание передаётся Оборо, заставляя туго скрученную пружину внутри его живота начать скрипеть — вот-вот сломается. Каждая крохотная мышца на его животе напрягается, и он отчаянно начинает подаваться бёдрами навстречу, сбивая с ритма, но их обоих это уже не волнует. Когда белая сперма начинает выплёскиваться из члена его партнёра, тот впивается в бока Оборо когтями с такой силой, что перед распахнутыми глазами мужчины вспыхивают яркие белые молнии. Он вскрикивает от острой боли и кончает короткими толчками, вжимаясь бёдрами в чужую задницу. Оборо падает на спину, тонет в мягкости кровати, жадно хватая ртом воздух. В ушах начинает звенеть, перед глазами плыть, словно бы он вот-вот потеряет сознание. “Спи, смертный,” — раздаётся в голове всё тот же голос, сейчас сиплый, сбившийся, словно бы его хозяин тяжело дышит. И Оборо покорно погружается обратно в тягучую черноту, похожую на кленовый сироп пустоту. Когда он просыпается утром — синяки и ссадины на теле не обнаруживаются. Даже глубокий порез на груди исчез. Только три широкие розовые полоски от кошачьих когтей.