Кинки и фетиши

Токио, город, который никогда не спит? Не совсем. Конечно, глубокой ночью в районах вроде Икебукуро, Роппонги, Сибуя можно хорошо провести время. Однако, “город, который никогда не спит” немного неточное утверждение, потому что утром, около пяти часов, когда открывается метро, все эти ночные гуляки отправляются домой спать. Так что технически, Токио, это город который спит посменно. Ночью спят порядочные белые воротнички и школьники, а днем спят все те, кому не нужно утром на работу. Официально ночь в Токио заканчивается в пять часов. Рассвет только-только сереет в небе, а первый подземный поезд уже везет сонных пассажиров по темным тоннелям. Колорит населения поездов в это время неповторим. Здесь и уставшие, разодетые как павлины тусовщики, возвращающиеся с ночных клубов, и серо-белые клерки, досыпающие перед работой, и закутанные в пледы студенты, спешно повторяющие лекции перед экзаменами, и всегда стильные иностранцы, по чьим лицам никогда не понятно куда они и откуда. Хитоши Шинсо обожает метро. Во-первых, потому что в отличие от магистралей, здесь не бывает пробок, нет этого томительного ожидания начала движения, противных гудков стоящих рядом машин, нет неуклюжих радио-эфиров или стремных водительских плейлистов. Во-вторых, в метро так много места, можно заниматься чем угодно, особенно в полупустых вагонах утреннего поезда. Шинсо закусывает губу, чувствуя холодную руку альфы под футболкой. Дразнящие прикосновения к спине отдаются сладкой дрожью. Он оборачивается к сидящему рядом мужчине и целует его требовательно, жарко, позволяя своей руке проскользнуть по ноге к ширинке и накрыть ладонью выпирающий член. Альфа, чье имя он уже не помнит, выдыхает через нос, перехватывая руку молодого омеги и гортанно рычит. — Хитоши, — его влажные губы припадают к шеи парня, целуя пьяно, а от того достаточно неуклюже. — Черт возьми, ты сводишь меня с ума. Хитоши улыбается, прикрывая глаза и запуская свободную руку в длинные черные волосы своего сегодняшнего ухажера. Наручные часы на его запястье отстукивают десять минут шестого. До остановки этого альфы, имя которого затерялось между слоями алкогольных коктейлей еще минут десять. Он закидывает одну ногу на колено безымянного, когда тот тянет его за растрепанные фиолетовые волосы, заставляя запрокинуть голову. Потрахаться прямо здесь, чтобы у немногочисленных попутчиков случился рвотный рефлекс или просто довести этого любителя публичных мест до грани и бросить в самый ответственный момент? Вторая идея нравится больше. Особенно, когда от мерных толчков поезда в голове покачивается весь тот мини бар, что он в себя этой ночью влил. Они и так уселись на специальных местах для стариков и беременных, от чего на них уже косо смотрят, так что план по “выведению случайных попутчиков из равновесия” перевыполнен. Грубые пальцы альфы между тем сжимают его голое бедро, которое начинается сразу под короткими джинсовыми шортами. Мужчины всегда такие грубые, не то, что хрупкие мальчики-альфы, что все норовят подкатить к нему. В мужчинах, выдрессированных многочисленными омегами, Хитоши пробуждает что-то дикое. Может, это его талант разговаривать или его пристальный взгляд всегда полный какого-то неутолимого голода, или его клубный прикид состоящий из откровенно коротких шорт, кроссовок на платформе и вечно сползающей с одного плеча оверсайз футболки? Сладкие мальчики тоже на такое ведутся, но обычно не выдерживают соревнования с более опытными альфами. Хотя Шинсо честно дает им шанс. Мягкий толчок вагона сообщает об очередной остановке. Хитоши открывает глаза и рассматривает входящих в ближайшую к нему дверь пассажиров. Странно. Пять остановок от станции клуба, где они сели на поезд. Он уже должен был бы… Почти неслышная поступь мягких стоптанных ботинок раздается сбоку. Дверь, ведущая в соседний вагон с шипением закрывается. Точно по расписанию. Хитоши переводит взгляд на опустившуюся на них тень. До станции этого альфы еще целых две остановки, но пронзительные черные глаза вошедшего не оставляют бедняге ни единого шанса доехать с комфортом. Шота Аизава собственной очень разозленной и растрепанной персоной в мятой белой футболке и тонких спортивных серых штанах хватается за поручень над их сиденьями и очень-очень неодобрительно качает головой. Такой болезненно красивый в своей естественности, не то, что его случайная ряженая для клуба жертва. Хоть цвет глаз и длина волос похожи, ни крепких рук, ни шрама на скуле в виде полумесяца, ни этой подавляющей ауры убийцы. Длинные распущенные волосы Аизавы покачиваются в такт движению поезда, и под многослойными коктейлями в Хитошином сознании всплывает неприятная горечь, почти что не ощутимая из-за крепкой дозы алкоголя. Каждый раз он просыпается такой. Теплый, уставший и растрепанный. Где угодно, с кем угодно, но не с ним. Впрочем, он тут же пожимает плечами сам себе, позволяя очередному покачиванию вагона затопить эту мысль. Он ведь тоже проводит свои ночи с кем угодно, только не с Аизавой. — Тебе пора, — бодро сообщает Хитоши, отстраняя все еще слюнявящего его шею альфу от себя. — Что? — мутные от алкоголя и возбуждения черные глаза удивленно моргают, щурясь на яркий свет. — Помнишь, я тебе говорил, что у меня есть бультерьер? — Хитоши дружелюбно улыбается и кивает на стощего над ними Аизаву. Мужчина медленно поднимает глаза. Несколько секунд уходят на сопоставление чужой внешности со своей, а потом, видимо, забитый запахами табака и сценического дыма с клуба нос вдруг пробивается, и чувствует то, что вот уже несколько долгих мгновений пробивает спину Хитоши сладкими мурашками. Запах смерти, исходящий от явившегося к ним гостя. Его глаза испуганно расширяются, а когда тяжелая Аизавина рука опускается ему на плечо, он аж каменеет, бедняга. — Уходи, если хочешь жить, — немного устало, но твердо произносит мужчина, сильно сжав плечо и резко дергая его на себя, поднимая с места. — Пока-а-а, — тянет Хитоши вслед быстро удаляющейся фигуре, постыдно прикрывающей свое стоящее достоинство руками. Аизава падает на сидение с другой стороны от Хитоши, давая понять, что не собирается садиться там, где его подопечного только что лапал другой альфа. Телохранители могут быть такими собственниками. Пронзительные черные глаза раздраженно смотрят на него. — Весело тебе? — патетично осведомляется он хриплым после сна голосом, разочарованно покачивая головой. Хитоши отвечает широкой довольной улыбкой, он бы и покивал, если бы не боялся растрясти все, что выпил. — Нравится тебе гонять меня по всему городу с начала рабочего дня? — Учитывая, что ты нашел меня так быстро, скорее всего, отцу придется платить тебе сверхурочные. Ты сегодня вообще ложился? — омега нагло придвигается ближе, вжимаясь голым бедром к укутанному в мягкую прохладную ткань штанов бедро своего телохранителя. — На несколько часов, — Аизава запрокидывает голову и опускает веки, так что ресницы тонут в темноте синяков под глазами. Хитоши утыкается носом куда-то между плечом и шеей телохранителя, не встречая возражений. Он может хоть облизывать его начать — не шелохнется. Обычно Шота пахнет целым букетом состоящим из уличной копоти, сигарет, шампуня и иногда крови, если день был тяжелый. Но когда он злится, и адреналин перегоняет кровь быстрее, собственный запах усиливается, вытесняя все остальные. Он пахнет обещанием волшебного и опасного. Словно бы ты где-то далеко в лесу, в самой чаще, куда из-за крон не достают солнечные лучи. Земля влажная и рыхлая несет на себе следы диких животных, из нее проступают корни многолетних дубов и пихт. В нос ударяет терпкость, а на языке немного горчит, но вместе с тем от перенасыщения кислородом кружится голова, а сердце так сладко сжимается от осознания, что наконец-то, наконец-то, это то самое, что ты так долго и тщетно искал в городе. Свобода духа и легкость в ногах. И ты пробираешься сквозь эту чащу к деревянной избушке, где уже затоплен камин, и тебя ждут. Этот чертов запах сводит его с ума. С пятнадцати лет он до дрожи в коленях надеялся, что Шота Аизава станет его альфой, и плевать, что старше, плевать, что телохранитель, плевать на все это, Хитоши буквально трясло от желания быть с ним. К сожалению у отца, босса мафиозного клана Шинсо, были совсем другие планы на своего сына. Наверное, он так и не смирился, что вместо достойного наследника у него… омега… и решил обменять его на более выгодную кандидатуру хотя бы через замужество. Правда, помолвку с выбранным им кандидатом, пришлось разорвать в связи с несвоевременной кончины этого самого кандидата. То ли передоз, то ли яд… Клан умершего так и не смог найти виновного. А Шота тогда осторожно заметил, что юный Шинсо слишком довольный и подозрительно трезвый для человека, проведшего в клубе целую ночь. Но ничего никому не сказал. И Хитоши очень хотел верить, что его личный телохранитель в тайне рад, и что он возьмет его себе. Но почти сразу после расторжения помолвки появился новый претендент на кресло главы клана, и омеге пришлось начать целую компанию по выпроваживаю потенциальных ухажеров из его жизни. Понадобилось почти полтора года, чтобы отец осознал бесполезность попыток принудить его. Тогда он просто списал его со счетов и нашел себе зама среди близких альф. Хитоши стал безделушкой. Украшением официальных приемов и банкетов. Ему не дозволялось участвовать во внутренних или внешних делах клана, не дозволялось тратить большие денежные суммы или уезжать из города без нужной необходимости. И окей, это немного обидно, зато он может полностью сконцентрироваться на усложнении жизни себе и своему любимому телохранителю. А с отцом и наследством он разберется как-нибудь позже. И вот уже сколько лет омега ведет жизнь мальчика-мажора, у которого нет особо никакого будущего, кроме как умереть где-то в вонючей клубной подворотне, а потому Шота находится на быстром наборе у всех обитателей особняка. — У меня сегодня вообще-то отгул, — тянет Шота недовольно. — Но когда я только вернулся домой, мне сообщили, что ты сбежал через окно. Неужели сделал веревку из простыней? — По трубе вообще-то, — гордо поправляет Хитоши, принимаясь водить указательным пальцем в тонких колечках на верхней фаланге по груди альфы, вычерчивая впадинку между грудными мышцами. – Я тебя предупреждал, попытаешься запереть меня, будет только хуже. — Я посажу тебя на цепь до возвращения твоего отца, — вздыхает Аизава, поднимая руку, позволяя Шинсо поднырнуть под нее и устроиться у себя на груди. Его теплая ладонь резко контрастирует с покрывшейся мурашками кожей руки Хитоши. Все же короткие шорты и тонкая футболка не лучшая одежда для пребывания в метро одному. — А еще лучше, посажу тебя на цепь в своем доме. Чтобы ты даже не знал куда бежать, если бы освободился, а я все же смог разобраться с делами. — Ты садист, Шота, но мне нравится, я не против играть жестко, — он откровенно хихикает. — А что скажет твоя очередная пассия? Насколько он понимает, его альфа с кем-то живет. Не на регулярной основе, судя по разнообразию запахов, которые периодически окутывают его, но отец уверен, что у него кто-то есть, поэтому и доверяет Аизаве своего нерадивого сына. Все же, Хитоши совершеннолетний симпатичный омега, а в особняке и без того целая футбольная команда половозрелых, одиноких альф. — Что я хорошо выполняю свою работу, удерживая тебя от неприятностей. А твой отец лично будет меня благодарить. — К чему такие сложности, — Хитоши хватает Шоту за подбородок двумя пальцами и настойчиво тянет вниз, заставляя посмотреть себе в глаза. — Тебе стоит только попросить, и я не вылезу из твоей кровати без всяких цепей. Короткий отблеск молнии в темной радужке. Шота вырывается и недовольно хмурится. — Дурак, — впрочем, ладонь придерживающая его плечо не исчезает, и его не отталкивают. — Почему ты не можешь просто быть со мной? — настаивает омега, чье сознание уже плывет, и становится как-то все равно, насколько это “подобающе” звучит. — Потому что ты сын моего начальника и наследник клана, - не задумываясь, отвечает мужчина. Он не говорит “Потому что не хочу”, и это режет больнее самого тупого клинка. И кто из них дурак. По крайней мере, Хитоши честен с собой. — Ты бы был со мной, если бы я был кем-то другим? — Если бы ты был кем-то другим, мы бы даже не встретились, — Аизава хмыкает, рассматривая проходящих мимо людей. — Ты пьян, Хитоши. Спи, нам еще долго ехать. Парень недовольно цокает языком и закрывает глаза.

*

Аизава не двигается, давая омеге заснуть. И только когда его дыхание выравнивается, позволяет себе осторожно коснуться пальцами кончиков его волос. Легкое покалывание — электрический разряд прямо в голову. От него ярко пахнет вишневыми сигаретами и клубом. Десятками коснувшихся его случайно или намеренно тел, сценическим дымом, пролитым алкоголем и особенно ощутимо этим пьяным убожеством, которому Хитоши позволил себя лапать. Злость и ревность скручиваются в оглушительный коктейль долбящий в голову через кровеносные сосуды. Головокружительно и тошнотворно одновременно. Как и все, что связано с этим дьяволом. “Чертов идиот”, — думает Шота сам уже не зная, о себе или о нем: “Если бы ты был кем угодно другим, а не сыном человека, которому я поклялся в верности, я бы отдал все, что имею, за шанс с тобой”, — он всматривается в подрагивающие ресницы, и осторожно, едва касаясь, проводит подушечками пальцев по его щеке. Его персональному проклятию через неделю исполняется двадцать четыре. И его отец нашел очередного претендента на руку своего наследника. В этот раз, он, кажется, настроен серьезно.

*

Когда люди пытаются описать похмелье, они часто используют такие выражения как «кошка в рот нагадила», «пустыня в горле» или, говоря о состоянии головы: «голова трещит, раскалывается», «будто бы меня фура переехала». Преимущества двадцатилетней декады в том, что все эти ощущения могут случиться с тобой, только если всю ночь вы с друзьями пили бензин низкого качества, а на утро тебя реально переехала фура. Конечно, если долго и монотонно вливать в себя все напитки коктейльной карты бара, даже в возрасте двадцати с хвостиком лет, ощущение безысходности и легкого дискомфорта в области желудка обеспечены. Но ничего, что не исправила бы чашка хорошего эспрессо. Однако, Хитоши повезло и вставать нет нужды, он все еще, технически, пьян. И острый привкус последнего мохито во рту тому подтверждение. Он открывает один глаз, ждет пока пространство перестанет вертеться, затем второй, снова ждет — привычный процесс — и только потом приподнимает голову и оглядывается, стараясь сообразить, куда его занесла нелегкая в этот раз. В помещение темно. Яркая полоска света пробивается через плотно задернутые темные шторы, падая на пол и высвечивая серо-коричневый паркет. Хм, интересно, у него дома вроде такой же… или уже нет? Когда он там в миллионный раз приказал переделать спальню? Глаза привыкают к темноте, и Хитоши понимает, что действительно дома. Вот и огромный шкаф, вот и очертания телевизора с хламом на подставке, а на полу скомканная одежда, что он забраковал перед выходом. А сам он сейчас одет вообще? Мозг подключает осязание. Ну да, свободные шорты и широкая футболка. Интересно, это Шота его переодел? Вообще-то он почти не помнит как добрался до дома. Только как мельтешила улица под ногами, кружилась голова да монотонное ворчание Аизавы. Он встает и, пошатываясь, добирается до ванны. Кафель под ногами холодный от работающего в доме кондиционера, поэтому чистка зубов и смывание разводов макияжа, а так же, фу, ощущения липкой слюны на шее, проходит с попеременным поджиманием стоп. Прохладная вода окончательно смывает хмельной туман из головы. Воспоминания немного проясняются. Шота тащил его до дома за руку, как капризного ребенка, которому не купили на кассе чупа-чупс. Впрочем, в этом и был план. Если уж тебе обламывают утро после клуба, то нужно как можно сильнее усложнить этот процесс. Черт, кажется, последние несколько метров его несли. Неудивительно, что он отрубился. На плече Аизавы всегда так хорошо засыпается, особенно вниз головой. Он возвращается в постель и ныряет под одеяло, надеясь заснуть обратно, но внезапное ощущение чужого присутствия покалывающей тяжестью устраивается в груди. Очень медленно сонный мозг каким-то десятым чувством осознает: в кровати он не один. Не физическое чувство, но фантомное ощущение тяжести чужой ауры. Достаточно далеко от него, чтобы ненароком не столкнуться, но если протянуть руку в сторону, то наткнешься на… Черт. Там действительно кто-то есть. Хитоши оборачивается, стоит пальцам нащупать чужую теплую плоть. Сердце сжимается в болезненном предвкушении. Неужели… неужели это Шота? Он никогда раньше не позволял себе такого. Сколько бы его не уговаривали. глаза различают силуэт на кровати. Длинные волосы, разметавшиеся по подушке, голые плечи в черном пятне татуировке, спина, едва прикрытая тонким покрывалом. Не веря в то, что видит, Хитоши осторожно наклоняется над спящим, стараясь заставить сердце биться медленнее, и вдыхает его запах. Запах альф яркий, и слышен с приличного расстояния, но только в случае, если тот зол, у него гон, он сильно потеет или занимается сексом. В обычное время от альф не фонит на всю комнату, но, в отличие от омег, чей запах если они не возбуждены практически незаметный, альфу все равно можно учуять. Да, это определенно Шота. Его основной запах смешивается с запахами утреннего Токио: дыма лотков с уличной едой, копотью и пылью. И совсем немного. Почти неуловимо. Самим Шинсо, так как в поезде он был прилично возбужден. Тепло расплывается по телу вместе с тем, как на губах появляется улыбка. — Неужели ты так устал со мной возиться, что даже до своей комнаты не дошел? — ухмыляется он, нагло придвигаясь ближе к Шоте, и укладывая руку ему на спину. Грубая сухая кожа под пальцами отдается коротким электрическим разрядом в ладонь. Аизава не шевелится. Теоретически Хитоши знает, что у его телохранителя полно шрамов, теоретически, он знает, что у него на спине татуировка — знак верности клану. Но не то, чтобы ему часто выпадало удовольствие смотреть на Шоту без одежды. Заинтригованный, он неспешно ведет ладонью вдоль спины, позволяя пальцам изучать твердые мышцы под кожей и попадающиеся на пути шрамы. Короткие и длинные, грубые и почти не ощутимые. Вглядываясь в полутьму, можно различить темное пятно татуировки, покрывающее всю спину и немного руки. Он изучает и ее, проводя указательным пальцем по позвонкам к самому затылку и спускаясь вниз к лопаткам. Кожа Шоты теплая, а мышцы под ней напряженные, словно бы он находится настороже даже во сне. А его чертов запах щекочет ноздри сладостью и кружит голову, заставляя все тело наливаться возбуждением. Он опускает ладонь по плечу к бицепсу, сжимает его слегка. Если смотреть на Шоту, не сразу поверишь, что в его руках достаточно силы, чтобы протащить Хитоши на себе, однако, судя по каменной твердости под пальцами — больше, чем достаточно. — Если ты пытаешься меня возбудить, то твоя рука слишком высоко, если хочешь привлечь внимание, то можно сделать это словами, — низкий и хриплый ото сна голос альфы заставляет его вздрогнуть и отдернуть руку. — Ты… не спишь? — нервно уточняет он, прочистив горло. Подсознание отмечает: “Вау, с чего бы такие шутки?” Тело покрывается мурашками от самой мысли о сексе. Секс с Аизавой? — С тобой поспишь. блин, — Шота переворачивается на спину, и Хитоши, пользуясь возможностью, опускает ладонь ему на грудь. — О, ну со мной и правда редко спят, — он ухмыляется, игриво водя пальцами по груди, чувствуя легкое покалывание от коротких волос. И, боже, он может стать еще горячее в его воображении? — Со мной в кровать не для этого ложатся. Аизава фыркает презрительно и перехватывает его запястье у самого соска, пресекая дальнейшие посягательства. — Я вообще не собирался ложиться, но ты так вцепился, что пришлось, — сообщает он таким голосом, будто сделал миру огромное одолжение. Впрочем, чуткий нос омеги улавливает густое возбуждение, которое медленно обволакивает их как дымка утреннего тумана. — Ага, ага, — недоверчиво хмыкает Хитоши. — То-то ты раздеться успел. Да и меня к тому же переодел. Наверняка сначала слюни попускал, а? Он кстати не проверил. А что под покрывалом? Может Аизава спит голым, а он тут, лапая спину, упустил шанс всей его жизни? Маловероятно, конечно, но он все равно делает попытку вырвать руку. Хватка телохранителя становится стальной. — Отпусти! — еще одна попытка. Тщетно. — Да что на тебя нашло?! Больно же! — Что на меня нашло? — переспрашивает Шота. Его тон пускает холодные мурашки по позвоночнику. А потом он как-то так толкает Хитоши, опрокидывая его на спину, и одним неуловимым движением нависает, уперев руки омеге в плечи. Парень приглушенно шипит от боли. Кровать мягкая, и под их совместным весом сильно проседает, но от этого не легче. Короткий испуг заставил адреналин ударить в голову, так что к щекам прилил жар, а в ушах зашумела кровь, и соображать получается плохо. — Твою мать, Шота! — Хочешь знать, что на меня нашло? — рычит альфа, наклоняясь к самому лицу Хитоши. Сердце омеги начинает биться еще быстрее. Сейчас Аизава кажется, действительно, опасным. И он понятия не имеет, что тот с ним может сделать. Поэтому замолкает и внимает. Темнота не позволяет ему различить выражение лица альфы. — Меня бесит, что ты позволяешь всяким отбросам лапать себя, а потом липнешь ко мне с дурацкими вопросами. Меня откровенно заябывает подбирать тебя в невменозе в раннюю срань. Но больше всего меня раздражает твой блядский запах! Сердце Шинсо пропускает удар. Что? Что блять?! — Особенно сейчас, — Аизава наклоняется еще ниже, так что его губы оказываются где-то у уха, но не касаются его, и это дразнящее /не/прикосновением волнительным напряжением отдается внизу живота. — Он такой сильный, что перекрывает даже это жалкое подобие на альфу, что терлось возле тебя. — Шота..? — удивленно выдыхает Хитоши, отказываясь верить в услышанное. Это похоже на сон. На волшебный сон, в котором все мечты сбываются, но пробуждение принесет горькую боль разочарования. — Твой блядский запах, как какой-то сраный магнит, — его голос становится мягче, уже не ярость, но злость, раздражение, скорее на самого себя, чем на Хитоши. Горячее дыхание опаляет ухо, пуская стайку мурашек по плечам к затылку. — С тех пор как я услышал его, когда у тебя началась та внезапная течка… О, Хитоши очень хорошо помнит тот день. Помнит собственный страх, и жар, и голод, никак не связанный с пищей. И глубокие черные глаза Аизавы, и его сжатые в тонкую полоску губы, пока он гнал машину до дома… — Он преследует меня, — продолжает Шота. — Я слышу его повсюду, потому что и ты повсюду. Я не могу избавиться от тебя даже во снах. Ему самому в нос бьет яркий запах альфы, так что думать совсем уже невозможно, и он скорее слышит интонации, чем понимает слова, но даже так, между ног становится ощутимо влажно. Потому что все, что он слышит: “Я хочу тебя, я так сильно хочу тебя”, — и не верить инстинктам не получается. Он дергается на простынях, в тщетной попытке оказаться ближе к альфе. Тело ноет, требуя контакта. Сию. Секунду. Все его естество вопит: “ПАРА”. Но альфа крепко держит его за плечи и стискивает ногами бедра. И, черт, неужели он ничего не чувствует?! Но Шота, кажется, слишком глубоко в своих мыслях. — И ты со своими шутками нихуя не делаешь мою жизнь проще! — заканчивает мужчина свой длинный монолог, часть которого, Хитоши, кажется, успустил, а затем резко отстраняется, отпуская его плечи. Шинсо делает несколько глубоких вдохов, словно бы все это время ему перекрывали кислород. Сердце отчаянно колотится о грудную клетку. Так много нужно сказать. Столько всяких мелких чувств передать. Но сначала бы пощечину ему залепить, за то, что заставил так долго ждать. Однако, Шота не дает ему даже отдышаться нормально. — Неважно, — отмахивается он от собственного монолога, и тяжесть его тела исчезает с кровати. — Для тебя же это все игры, да? — У Хитоши грохот крови в ушах и сжимающиеся от недостатка кислорода легкие. Ничего смешного он в этом не видит. Однако, все происходящее настолько удивительно и неожиданно, что слова не находят правильную дорогу в горло, застревают в груди и выкашливаются кусками. — С-то-й, — рука сжимает пустоту. Аизава исчезает в ванной комнате. А Шинсо так и лежит, приводя дыхание в порядок и ошалело бегая глазами из стороны в сторону. Понимание происходящего отказывается к нему приходить. Что... Что только что… В смысле… И в бешено мечущейся толпе мыслей, одна, очень четкая: “Какие игры?” Только когда из ванны раздается шум воды, он находит в себе силы сесть на кровати. И подорваться к двери.

*

Шота скидывает остатки одежды и проходит к душевой кабинке в самом дальнем углу большой комнаты. Ярость и возбуждение прокатываются по всему телу как раскаленная лава из рванувшего вулкана. Кожа горит. Мысли горят. Дыхание обжигает горло. А босые ноги, такое ощущение, оставляют горящие следы на холодном кафеле. Чертов мальчишка. Для него все это шутки, для него все это весело. Он флиртует как дышит, и даже не замечает этого. А Шота все это должен терпеть. Терпеть, когда он в этих блядский шортах, едва прикрывающих задницу. Терпеть, когда его подрывают с кровати в любое время суток, потому что “он снова…” и перечень всего того, что Шинсо снова умудрился натворить. Терпеть, когда он откровенно, не скрываясь, дразнит альф на всяких официальных приемах, терпеть всех этих… весь этот мусор, который он подбирает в клубах. Терпеть, потому что отец Шинсо не перестает повторять: “Аизава, я доверяю тебе, как самому себе, ты единственный кто может позаботится об этом несносном мальчишке, ты единственный, кто сможет уберечь его от неприятностей.” А что Шота сам в одном неверном вдохе, чтобы стать этими самыми неприятностями, никто не думает. Потому что, это же Шота Аизава, верный цепной пес семьи, он умеет себя контролировать. У него терпения хватит на десятерых. Не так ли, Аизава? Хороший альфа, возьми косточку в виде сверхурочных глазений на длинные стройные ноги в непотребно коротких шортах. Поток ледяной воды обрушивается ему на голову, оглушая разум и сковывая тело. Привычно. Настолько привычно, что уже почти не помогает. Он закрывает глаза, и прислушивается к ощущениям. Обжигающе холодные капли стекают по плечам и животу, волосы тянут голову вниз, заставляя разглядывать серый кафель под ногами, пальцы на ступнях пробивает острыми колючими молниями боли. Все тело напрягается, пытаясь заставить Шоту отстраниться, но он не двигается с места. Бешено колотящееся сердце постепенно выравнивается. Ярость отступает. Он повторяет про себя заученную мантру “не твое, не твое, не твое” и сжимает зубы так крепко, что сводит челюсти, но сосредоточиться не получается. Нос предательски вылавливает из воздуха слабый, но в то же время отчетливый запах Хитоши. Что скорее всего уже галлюцинации. Он привык слышать от коллег, что омеги, с которыми те сошлись, пахли дурманяще, успокаивающе. Что рядом с ними забывалась вся тяжелая преступная рутина, и даже кошмары не мучали по ночам. Но кожа Хитоши источала аромат экзотического цветка, о существовании которого ты даже не подозревал, но услышав однажды уже не представляешь, как жил без него раньше. Еще очень давно, в юношестве, он с друзьями отправился в Иокогаму. Они сошли с поезда уже вечером, по небу расплескался закат. С рюкзаками наперевес и огромной бумажной картой, они долго блуждали по районам в поисках гостиницы, утомительно медленно поднимались в крутую гору, запыхались, и в целом устали как собаки, но приняв душ, и побросав рюкзаки, снова вышли в город. Небо уже затянуло беззвездной чернотой. Было прохладно, свежий ветер задувал за воротник, а они гуляли, не зная точно, куда идут, но имея смутную обобщенную цель найти дешевый бар. Город кипел жизнью и небоскребы светились сотнями разноцветных огней, незнакомцы, которых они никогда больше не встретят, проходили мимо. У Шоты вот-вот должен был начаться гон, обоняние обострилось и вылавливало все мельчайшие городские запахи. От уличной еды и едкого парфюма прохожих, до далекого соленого моря. Но у одной из подворотен Шота почувствовал что-то совершенно неожиданное. Под вялое ворчание уставших друзей, что он опять потащил их по каким-то помойкам, он пробрался через узкий проем между домами, нырнул в какой-то закуток, и вышел в маленький внутренний дворик с большим зеленым газоном усеянным пестрыми цветами. Горьковатый аромат травы смешивался со сладостью цветов, перекрывая все остальные, малоприятные, запахи города. Он был легким, но пьянящим и головокружительным. Он рождал незнакомое чувство свободы. Шота до сих пор помнит — он где-то у черта на рогах, ноги гудят от долгой ходьбы, желудок тянет пустота, глаза уже слипаются, у него нет плана и он понятия не имеет, где находится. Есть высокая вероятность потеряться в этом чертовом городе навсегда, но это совсем не важно. Потому что он может делать все, что захочет. Здесь и сейчас. И всегда. Так, пах Хитоши в тот день, когда у него внезапно началась течка. Сладким обещанием чего-то намного большего, чем окружающий мир может предложить. Эти сложные, терпкие нотки пробуждали в обыкновенно спокойном Аизаве такую бурю всевозможных эмоций, вытаскивали желания из таких далеких чердаков, что Шота превращался в дикого зверя, готового растерзать на клочки всех, кто рискнет подойти слишком близко к омеге. Он убирает волосы назад и запрокидывает голову, подставляя нос под холодные струи, в надежде, что вода смоет этот чертов запах изнутри. Но как тогда Аизава безуспешно пробуждал весь следующий день в поисках того волшебного дворика, так и сейчас, все его естество тянулось к омеге, в надежде услышать это обещание снова, но разум бил сам себя по рукам. Потому что нельзя. Не твое. Осознание, что к нему прижимаются со спины приходит не сразу. Сначала тело ощущает резкий контраст тепла с собственной холодной кожей, а в груди словно бы становится намного меньше места, и легкие давят на ребра с каждым вдохом. До носа доносится новый коктейль запахов. И только потом Аизаву вырывает из глубоких мыслей. Он моргает и фокусируется на сжатых в замок на его животе тонких длинных пальцах омеги с блестящим черным маникюром. Его кожа такая тонкая, что под струями холодной воды появились синие и фиолетовые вены, и он инстинктивно тянется, чтобы накрыть его руки своими, но заставляет себя остановиться на полпути, и вместо этого поворачивает кран с горячей водой, выравнивая температуру. Чертов упертый мальчишка. Сколько он тут стоит, так же не мудрено и замерзнуть! — Что ты тут-то забыл? — придав голосу раздраженности осведомляется он. Мурашки от холода постепенно проходят. Тело немного расслабляется под теплыми струями. Только сердце все так же оглушительно колотится, еще не осознав, что переохлаждение ему не грозит. Или оно колотится совсем по другой причине?.. Хитоши не отвечает, только сильнее вжимается в него, зарываясь носом куда-то между лопаток. Аизава все так же смотрит на его сомкнутые в замок пальцы. Нельзя не признать, что ему это нравится. По крайней мере той его части, в существовании которой он старается не признаваться даже себе. Той его части, которая хочет забрать омегу себе… Если я успею укусить самого себя за хвост, хватит ли тебе мозгов сбежать куда подальше? обреченно думает он. — Послушай… — выдохнув, начинает Шота. Усталость от множественных недосыпов и злость на откровенно вызывающее поведение своего подопечного, ослабили защиту, и разбуженный, так толком и не поспав, он позволил своей животной части проявиться. И теперь придется разгребать последствия. Потому что Хитоши явно не намеревается просто проигнорировать его срыв. — То что я сказал раньше.. Он осторожно обнимает тонкие запястья омеги пальцами, чтобы снять их с себя. Но в этот момент Хитоши касается губами шрама на его лопатке. И это прикосновение молнией пробивает позвоночник, испепеляя всё разумное. Пальцы крепче сжимаются на запястьях.

*

Хитоши намеревался ворваться в ванную, распахнуть дверь кабинки и наорать на глупого альфу, за то, что он идиот. Однако, за прозрачными стенами, едва забрызганными каплями, Шота стоял совсем голый, и, опустив голову, так что волосы закрывали глаза. Вечно неприступный телохранитель показался таким… беззащитным… Ругаться расхотелось. Иррациональное желание обнять и пообещать, что он больше так не будет (как, не ясно, но как угодно, лишь бы Шота не расстраивался) заменило раздражение идиотизмом телохранителя. Закусив губу, он лишь на мгновение замялся, прежде чем позволить остаткам многослойных коктейлей взять вверх. Аизава был настолько погружен в свои мысли, что не обратил никакого внимания на открывающуюся дверцу кабинки и шлепанье ступней позади себя. Хитоши встал в тонком пространстве между Аизавой и стеной, стараясь не прикасаться ни к тому, ни к другому. Тело тут же содрогнулось от холода. Этот идиот стоял под ледяным душем! Но сразу вслед за мышечным спазмом, вниз к животу хлынула волна жара. Он жадно обводит взглядом широкую спину, покрытую татуировкой в традиционном японском стиле, и испещренную белыми полосками шрамов. В центре композиции борющийся с огромным карпом молодой человек в кимоно и с ножом в зубах. Мифологический богатырь Кинтаро. Символ мастеров рукопашного боя. Он слышал, что Шота попал в клан еще мальчишкой, показав себя как агрессивного и бесстрашного война. Фоном Кинтаро служат серые традиционные волны, спирали и красные и розовые пионы. Символ мужского начала и самоконтроля. Ну да, чего-чего, а самоконтроля ему не занимать, очевидно. Иначе отец не доверил бы Хитоши именно ему из всей своей свиты. Однако красивый рисунок испещрен белыми и розовыми шрамами разной ширины и толщины. В основном продолговатые линии — от ножей. Но под лопаткой уродливое пятно с расходящимися тонкими кривыми линиями,словно расплющенная медуза. Шрам от пули, портящий хвост карпа, Перед глазами сразу вспыхивает воспоминание. Маслянисто блестящее дуло пистолета, собственный испуганный крик и теплое тело Шоты, закрывающие его от пули. Запах крови. Он сжимает губы в сожалении. Он не хотел. То есть, он не планировал… Никто же не думал, что тот тупой альфа настолько остро реагирует на шутки. Руки обхватывают чужой торс, быстрее, чем сама идея успевает зародиться в сознании. Он так и не поблагодарил его за это. Просто не нашел, что сказать, а потому включил высокомерную скотину, убеждая самого себя, что ловить пули за охраняемого входит в обязанности телохранителя, а потому дополнительных наград не требует. Но сейчас… Сейчас он чувствует тяжелую вину, за то что так опрометчиво играл со взрослым, вооруженным до зубов альфой из клана, с которым у клана Шинсо сложные отношения. Мало того, он по-идиотски подставился, и из-за этого Шоте пришлось пострадать. Он вжимается в Аизаву, стискивая его, насколько хватает сил. Кожа альфы кажется плотной, грубой и холодной от воды. Однако, на удивление, это не отталкивает. Прикосновение к Шоте приносит умиротворение. Он чувствует себя в безопасности. Даже, когда ледяные струи стекают на него, заставляя мышцы сжиматься, стараясь сохранить стремительно ускользающее тепло. А в голове ярким неоном мелькает “пара-пара-пара” Во имя всего… он касается Шоты. Как никогда не мог коснуться до этого. Мурашки пробирают каждую клеточку тела, а нос улавливает запах Аизавы, очищенный ледяной водой. Он зажмуривается, снова и снова втягивая воздух. Мыслей не остается, сознание уносит куда-то очень далеко, в мир состоящий из запахов. Он видит картинки раннего утра в лесу. Роса на траве, еще не скатавшаяся в капли, прозрачное покрывало на зеленых листочках. Последние взмахи крыльев возвращающейся с охоты совы. Едва улавимое шуршание крон деревьев. — Что ты тут-то забыл? — раздается за шумом воды. Аизава включает теплую воду, но мурашки не проходят. Потому что они совсем не от холода. Ему так много всего хочется сказать. В основном, о том, как ему стыдно, что он мудак, но выбора особенного нет, он не может вести себя как-то по-другому, иначе велика вероятность, что отец возобновит свадебные кампании. Но так же, о том, какой мудак Аизава, потому что так долго притворялся, что Хитоши его совсем-совсем не интересует. Ни разу даже не глянул как-то не так в его сторону. Однако, все сложносочиненные фразы с трудом пробиваются сквозь пелену возбуждения в голове, теряя части себя, сокращаясь до слов, слогов, и вовсе до коротких звуков. Поэтому он только сильнее сжимает руки у него на груди, надеясь, что кожа к коже станет своеобразным проводником его мыслей. Аизава что-то еще говорит, наверняка он очень недоволен тем, что к нему так нагло вторглись, но Хитоши не слушает. Не может слышать. Он думает о том, что как бесстрашно Шота бросается на его защиту, не задумываясь ни о собственной жизни, ни о возможных последствиях для клана, если он вдруг покалечит какую-то важную шишку. О том, как злобно Шота сверлил взглядом всех его ваннайтов. И том как заботливо пропускал пальцы через его волосы, когда думал, что Хитоши спит. И нужно как-то выразить свои чувства. Не словами, потому что они предательски застревают в горле, да и на выходе всегда оказываются недостаточными. Нужно что-то яркое, чтобы до этого идиота, наконец, дошло. Вода уже намочила волосы, и теперь стекает по плечам на торс, щекоча разгоряченную кожу. Губы тянутся к уродливому шраму от пули. Осторожно касаются его на пробу. Аизава, взявшийся за его запястья, вдруг замирает, напрягаясь всем телом. Хитоши чувствует это. Он чувствует как каменеет каждая мышца. А под губами вибрируют кости от частых ударов сердца. Запах альфы усиливается. Он заполняет собой узкое пространство кабинки, делая воздух густым и тяжелым. Раскаленная лава плещется внизу живота Хитоши. Его член наливается тяжестью, а сзади становится ощутимо мокро. Пальцы Аизавы стискивают запястья Хитоши с такой силой, что резкая боль отдается в локти. Но он не отстраняется. Снова прикладывается к шраму, в этот раз ощутимо целуя его. К щекам приливает кровь, а сердце срывается с привычного ритма, и его глухие, тяжелые удары отдаются в ушах и затылке. — Хитоши! — рычит Шота. Он кажется испуганным. И в тоже время возбужденным. — Прекрати. — Ты… правда.. этого хочешь? — собственный голос срывается. Он кажется слишком сиплым, чужим, так что язык едва ворочается. Аизава резко разрывает объятия и разворачивается, одновременно толкая его к стене. Шинсо не успевает даже выругаться, только пискнуть от неожиданного соприкосновения разгоряченной кожи к ледяному кафелю, а локоть альфы уже врезается в его горло, заставляя подавиться вдохом. Шота рычит, обнажая клыки, которые у альф немного длиннее и острее, чем у омег. Хитоши извивается в его руках, кашляя и стараясь глотнуть воздуха, сознание испуганно мечется из угла в угол, на глаза наворачиваются слезы, однако член, повинуясь своим представлениям о сексуальном, становится только тверже. Аизава ослабляет хватку, не убирая локоть, но позволяя вздохнуть. Он кажется откровенно заведенным. Хитоши видит высоко вздымающуюся от частого дыхания грудь и выглядывающую из-под густых черных волос розовую головку его вставшего члена. Довольная ухмылка сама лезет на лицо. — Ух ты, не знал, что ты любишь настолько жестко, — комментирует он, рассматривая его из-под полуприкрытых ресниц. В ответ альфа снова утробно рычит. Вода отскакивает от его плеч, теплыми брызгами оседая на лице и волосах Хитоши. — К чему притворство. Мы же оба знаем, что ты на самом деле ко мне чувствуешь. — он вытягивает руку и накрывает горячие яйца мужчины вместе с основанием его твердого члена. Большой палец ногтем касается нежной кожи, слегка надавливая. При желании он может очень больно его поцарапать. Не угроза, скорее презентация своих способностей.. Аизава прикрывает глаза и делает глубокий вдох. По его телу пробегает судорога, отдающаяся вибрацией в ладонь Хитоши. И это вызывает цепную реакцию в его собственном теле. Возбуждение скручивается в тугой узел, а по внутренней стороне ягодиц начинает течь смазка. Шота тоже это чувствует. Его ноздри раздуваются, улавливая новые нотки запахов. — Ты доведешь меня… — шипит альфа, снова надавливая на горло, но уже скорее, чтобы просто попугать. Темная радужка его глаз практически сливается со зрачком, и Хитоши не кажется, он видит яркое синее пламя внутри. — Мне пиздецки тяжело контролировать себя рядом с тобой. Я не хочу причинить тебе боль. Член Хитоши ощутимо дергается, посылая очередную волну мурашек к затылку, а глаза застилает пелена желания. Уже одна эта мысль: насколько альфа действительно близок к потере своего хваленого самообладания из-за него, поворачивает стрелку усилителя ощущений в его мозгу до 11 баллов. Пальцы начинает покалывать от возбуждения. — Ты знаешь… — Он невозмутимо ведет ладонью вверх по члену Аизавы, медленно, чтобы изучить каждый миллиметр. Черный лак удивительно эстетично смотрится на покрасневшей коже. Добравшись до самого верха, он оттягивает нижнюю плоть, высвобождая крупную розовую головку, блестящую от выделившейся смазки. Короткий стон срывается с губ Шоты, но тот сразу же стискивает челюсть. Хитоши откровенно усмехается. — Этого я и добиваюсь. Увидеть какой ты, на самом деле. Окончательно осмелев, он коротким движением сбрасывает с горла руку и подается вперед, вжимаясь в Шоту всем телом, так что мужчине приходится обнять его, чтобы удержать их обоих на ногах. Член Хитоши упирается в чужое бедро, и тысячи крошечных молний пробивают его позвоночник. Боже-боже-боже… Он втягивает носом воздух, подавляя рвущийся наружу стон, чтобы не потерять антураж. Не переставая медленно водить рукой по чужому члену, размазывая смазку по всей длине, он добавляет: — Мне кажется, ты бы уже давно трахнул меня, если бы кишка не была тонка, а, Шота? — последние слова он выдыхает прямо ему в губы, широко скалясь.

*

Аизава отчетливо слышит как что-то щелкает внутри. Раскрывшийся замок. От клетки, в которой он запер своего внутреннего зверя. Железяка летит в глубину бессознательного, отдаленное эхо приносит только завывания ветра из глубины. Зверь с рычанием вырывается на свободу. Он ослепляет и оглушает Аизаву, перехватывая контроль. Шота чувствует, но не осознает, как собственные руки стискивают нежные бедра наглого омеги, вжимая в себя сильнее, как губы впиваются в его губы, яростно целуя и кусая, совершенно безжалостно. Томимый многолетним голодом, зверь стремится получить свое с процентами. Хитоши стонет, закрыв глаза, сдаваясь его напору. Запах смазки кружит голову, а стекающая по плечам и спине вода распаляет и без того пылающее от возбуждения тело. Он снова отталкивает омегу и прижимает его к стене, в этот раз, вдавливая лицом в нагревшийся кафель. Одной рукой он крепко держит его за шею, не сжимая, но фиксируя на месте. Второй давит на спину, заставляя прогнуться, а нога уже раздвигает его ноги. — Этого ты хотел? — собственный голос ему не знаком. Что-то темное и жестокое, что ранее только эхом отражалось в сознании, пробивается наружу, целиком, поглощая его обычно спокойный, холодный тембр. И от этого голоса у Хитоши на спине появляются видимые мурашки, а по внутренней стороне бедра течет тонкая, почти незаметная, капелька смазки. Собственный член отчаянно пульсирует в такт бешеному стуку сердца. — Этого ты хотел? — повторяет занявший место Шоты зверь. — Чтобы я выебал тебя как течную суку? Он с силой шлепает по ягодице. Хитоши… во имя всех святых… прогибается еще ниже, покорно выпячивая зад. Презентует себя как чертова бордельная блядь. Податливый, как самый чистый грех. Волна нестерпимого жара прокатывается по всему телу, захлестывает его сознание, так что рябит в глазах. Он тянется к нему. Вжимается в омегу, устраивая мокрый от смазки член между ягодиц. В горле пересыхает, словно он в прожженной солнцем пустыне, а не в узкой душевой, где по спине его бьет вода. Он тормозит себя. Каким-то чудом он тормозит себя. Ему нужно что-то, что угодно, последнее подтверждение того, что ему не мерещится это, и что это не придумало сошедшее с ума от переизбытка тестостерона подсознание. Сердце бьется где-то в горле, руки, черт, его руки мелко подрагивают от нетерпения, а клык врезается в губу. Боль удерживает его покачивающееся на тонкой ниточке сознание. Хитоши, будто бы почувствовав его сомнение, тут же отзывается. — Шота, — голос, боже, его голос такой просительный и севший, словно бы у него высокая температура. — Пожалуйста, блять, я… господи, я так близко, пожалуйста, Шота… И этот голос пробирает Шоту насквозь, обрекая на самый последний круг Ада где-то там, за одним покерным столом с самим Сатаной. После очень болезненной, но неминуемой смерти. Потому что глава клана не простит его за то, что он сейчас сделает. Но как-то поебать. Запах Шинсо — неуловимый цветочный аромат с нотками озона от прошедшего дождя, — от которого сладкая тяжесть на сердце. Он заполняет Шоту целиком. Кровь вскипает в венах, сжигая последние сомнения и страхи. Шота растворяется сам в себе и в этом запахе, отдаваясь инстинктам. Он убирает руку с его горла. Одной рукой раздвигает ягодицы Хитоши, а второй… твою мать… она реально дрожит… вводит свой член. Смазки у них обоих так много, что он погружается с хорошо слышным хлюпом. И сейчас это кажется настолько горячим, что с губ срывается рычание. Он по-настоящему рычит. Как чертова псина. Как голодный волк. И Хитоши это, похоже, заводит. Омега одобрительно стонет и подается бедрами навстречу, пуская глубже. — Боже, да-да, — сипит Хитоши, закатывая глаза. Шота чувствует дрожь в коленях, и очень надеется, что сможет устоять. Он еще даже не входит полностью, когда чувствует, как стенки сжимаются вокруг него, а лицо Хитоши перекашивается но не от боли, а от нестерпимого удовольствия. Он закусывает губу, бездумно, не стараясь сдерживать крик. Аизава скорее чувствует, что парень кончает, чем понимает это. Однако, его бедра толкаются глубже, инстинкты требуют получить предложенное целиком. Жарко. Во имя всех демонов. Как же внутри него жарко. И как же это охуенно. У него было много дикого, безудержного секса за его долгую жизнь, но сейчас… Сейчас все намного хуже. Он едва может дышать. Абсолютно все мысли покидают его, оставляя только голое желание, и Аизава готов поклясться, что в такие дебри бессознательного никогда еще не погружался. Перед глазами только пиксели в пелене тумана, а в ушах сотни тысяч трезвонящих колокольчиков оленей Святого Николая. Он не останавливается. Сейчас он не смог бы остановиться, если бы его оттаскивали, привязав к локомотиву. Его руки прикладываются к каждому доступному участку омеги, стараясь оставить отпечатки на всем Хитоши целиком. Каждый раз когда стенки снова сжимаются вокруг него, и он чувствует сильную дрожь тела в его руках, тот самый дикий зверь, которым стал Аизава довольно рычит, наслаждаясь тем, что может доставить столько удовольствия своей омеге. Это словно метамфетаминовый приход. Когда тебя накрывает волнами разной силы и длины. Несет куда-то по потоку вселенной мимо черных дыр, мимо галактик и звезд. Мимо вечной пустоты. Если он что-то и говорит, то он этого не слышит, и хотя где-то в масштабе новой развернувшейся вселенной в голове проскальзывает сбивчивое: “Вот так, малыш, вот так, кончи для меня еще раз…” — он не ассоциирует голос со своим. Зато в какой-то момент, через бесконечно долгий промежуток времени, Шота четко осознает смысл давно услышанной фразы: “Вселенная бесконечная и все время расширяется.” Вместе с этим, он также четко осознает, что кончает. Все тело сводит одной долгой судорогой. Сквозь звон блядских колоколов прорезается отчаянный вопль Хитоши. Какие-то внутренние предохранители, наконец, срабатывают. Автопилот разжимает хватку, выпуская омегу из стальных пальцев. Кажется, не падает парень только потому что Аизава все еще вжимается в него бедрами. Уплывшее во вселенную сознание возвращается в тело с болезненным ударом. Голова начинает кружиться так быстро, что в желудке скручивается неприятный ком. Зажмурившись и схватившись за стену, Шота подавляет приступ тошноты. — Что… — он промаргивается, тяжело дыша, стараясь стряхнуть с глаз туманную пелену. Вместо слов вырывается шепот. Его все еще трясет. — Что такое? Хитоши тоже тяжело дышит, держась руками за стену. На плече у него проступает большое темное пятно. Шота щурится, всматриваясь. Боже, он держал его за плечо все это время… Спасибо, что не за горло, идиот. — Тоши… ты в порядке? — судорожно выдыхает он, нерешительно протягивая к омеге руку. Во внезапном приступе паники он боится сломать его даже прикосновением пальца. — Ты издеваешься, — шепчет Хитоши явно сорванным голосом. — Это было охуенно! Зрение наконец проясняется. Он видит растрепанного, но очень счастливого парня, хватающего воздух широко открытым ртом. — Ты… Ты что, кричал? — тупо уточняет он. — А… — омега удивленно моргает. — А ты… черт, да, ты так сильно сжал руки, я думал ты оторвешь от меня кусок. — Извини, — выдыхает Шота, когда сердце перестает пытаться выпрыгнуть через горло. Он мягко придерживает омегу за талию, отстраняясь, и позволяя полностью обернуться. На одной щеке у него отпечаток соединения кафельных стенных плит. Шея красная, а на плече сереет синяк в виде четырех проступающих впереди пальцев. Пятый, должно быть, сзади. Живот и бедра перепачканы белым. На бедре тоже синяк. Значит, Шота держал его одной рукой за плечо, а второй за бедро. — Я покусаю тебя, — Хитоши наигранно надувает губки и скрещивает руки на груди. — Не смей извиняться! Аизава, помимо воли, издает восхищенный смешок. — Я знаю, я охуенный, — Шинсо скалится в ответ. — А теперь помоги мне отмыться. Меня ноги не держат.