Последний приют

С тихим хлопком закрывается дверь. Вошедший походя сбрасывает элегантное пальто на спинку скрипучего кресла, закатывает рукава рубашки и неторопливо растапливает старый очаг. Убедившись, что дрова занялись и весело пляшущее пламя не собирается в ближайшее время погаснуть, он наконец удобно устраивается на старой лежанке поверх тонкого одеяла, скрестив длинные ноги. — Успокоился? Растрепанный темноволосый мужчина, все это время молча сидевший на полу рядом с постелью, переводит взгляд голубых глаз с собственных ссаженных костяшек на лицо вошедшего и ухмыляется. — Сам виноват. Ваше, твою мать, высочество. — Виноват, — вошедший согласно кивает, трогая разбитую губу, и недовольно кривится. — Только скажи мне честно: признайся я тебе раньше, кто я — чем бы это закончилось? — Дай подумать… — обладатель голубых глаз делает вид, что действительно задумался. — Наверное, я бы вспомнил о своем наследии и порешил бы тебя прямо на парковке полицейского участка, — он хмыкает. — Шон, не будь дураком. Я Гримм — но я не идиот. — Я и не говорю, что ты идиот, — тон его собеседника рассудителен и спокоен. — Ник, я достаточно изучил тебя и твой образ мыслей. Ты бы сбежал. Скажешь, нет? Ник запрокидывает голову, вглядываясь в потолок, словно выискивая в сплетениях паутины, украшающей потрескавшиеся потолочные балки, ответы. И что-то там отыскав, поднимается на ноги. — Может быть, ты и прав. А может — нет. Теперь мы этого не узнаем, не так ли? — он улыбается, засунув руки в карманы джинсов и глядя на капитана сверху вниз. А потом одним неуловимым слитным движением оказывается сидящим на его бедрах, придавливает тонкие, но сильные запястья мужчины к изголовью. — Ты не оставил мне выбора. Не находишь, что я заслуживаю компенсации? — Слово-то какое вспомнил, надо же, — Шон усмехается, даже не пытаясь сопротивляться. — Что-то мне подсказывает, что свой выбор ты сделал только что. Я ошибаюсь? — Не ошибаешься. Ник наклоняется и целует — глубоко, жадно, проходясь языком по кромке ровных зубов. И Шон целует в ответ — с не меньшей жадностью впиваясь в губы, слегка прикусывая ласкающий язык. — Ты вернул мне ключ, — у Ника сердце колотится как безумное, и голос дрожит, когда он разрывает поцелуй. — А ведь твоя семья за него убить готова. — Ты для меня важнее, — у Шона глаза горят ведьмовским огнем, и, кажется, он с трудом сдерживает волну превращения. — Не сдерживайся, схлынь, хочу увидеть тебя настоящего, — Гримм отпускает запястья, которые так крепко сжимал все это время, нежно проводит кончиками пальцев по колючей от вечерней щетины щеке мужчины. И капитан полиции Шон Ренард, сын ведьмы, Королевская кровь, отпускает себя, обращаясь, показывая Гримму свое истинное лицо. Выступает из-под обвисшей лохмотьями кожи скуловая кость, западает правая глазница, искривляется в хищном оскале рот, обнажая десну. Единственный нефритовый глаз с горящим в глубине зрачка красноватым огоньком внимательно следит за лицом Ника в поисках малейших признаков отвращения, страха, неприятия. И не находит ничего, кроме тепла, принятия и любви. — Невероятно, — Ник легко касается скулы, белеющей в полумраке комнаты. — Тебе не больно? — Нет, — Шон качает головой, позволяя себе улыбку, хотя и знает, что это только сделает его еще уродливее. — Страшно? — Нет, — Ник улыбается в ответ. — Можешь считать меня извращенцем, но… это красиво. Ты красив, — он наклоняется и целует покрытый язвами лоб. — И правда извращенец, — Ренард смеется, не скрывая звучащего в голосе облегчения. — Мой извращенец, — он ловит лицо своего Гримма в ладони, втягивая в долгий тягучий поцелуй. Старый дом в самом сердце сумрачного портлендского леса, ставший невольным свидетелем драки и последующего жаркого примирения природных врагов и — вот неожиданность — страстных любовников, поскрипывает ставнями на окнах. С этими поживиться не получится — даже для него слишком опасно питаться от Королевской крови и отпрыска Гриммов. А вот получить свою толику удовольствия от лицезрения сплетающихся на постели обнаженных тел ему никто не сможет помешать.