Предел

Когда я очнулась, часы в библиотеке показывали 4 вечера. Самочувствие, в целом, было хорошим, только резерв никак не восстанавливался. Я пошла искать книги про магию стихий, побродила между стеллажей и, даже, что-то обнаружила. Но, когда я вернулась за стол и раскрыла книгу, голова сказала, что не желает включать извилины. В итоге мой взгляд скользил от строчки к строчке, но в сознании оставалось пусто. – Две минуты. Я вздрогнула, подняла голову и увидела Агату. Слизеринка сидела напротив и с усмешкой разглядывала меня. – Я сижу и смотрю на тебя уже две минуты, а ты даже не замечаешь, – сказала девушка. «На наблюдательности дебафф», – прокомментировал Голос. Дурман в сознании несколько развелся, его прогнало удивление. – Э-э-э-э а что тебе нужно? – спросила я, искренне не понимая, зачем она вообще тут взялась. Змейка нахмурилась. – Я просто хотела убедиться, что с тобой всё в порядке, – сказала девушка, доставая палочку. Меня охватила паника, вспомнилась вчерашняя ночь и заклинание боли. Почему-то показалось, что сейчас снова будет долор. Сработал инстинкт, и голубой луч пролетел мимо, тогда как я уже была под столом. – Это всего лишь чары диагностики, – недоумённо произнесла девушка, и в её голосе чувствовалась лёгкая обида. – Да, я узнала, спасибо, – нервно ответила я из-под стола. Послышался скрип отодвигаемого стула. Агата заглянула под стол, а потом и вовсе села прямо передо мной. – Ты настолько плохо обо мне думаешь? – спросила волшебница с какой-то особой интонацией, и её взгляд вновь полыхнул. – Я не думаю, мне страшно, – призналась я. Адреналин действительно гнал по венам кровь, сердце стучало как бешеное. – Это только диагностика, – ещё раз попыталась объяснить волшебница. – Ннненадо, – невнятно пробормотала я. Слизеринка не дрогнула и не отступила. Она некоторое время всматривалась в выражение моего лица, и это постепенно успокаивало меня. – Я не причиню тебе вреда. Лена, ты меня понимаешь? И вроде бы я её услышала, но тут девушка положила руку мне на плечо. Я ойкнула и напряглась. – Так, – голос девушки приобрел стальные ноты, – твои что, не подлечили тебя? – Я сама отказалась, – признание легко слетело с губ. – То есть? – волшебница нахмурилась. – Я всё расскажу, если ты не будешь меня диагностировать, – предложила я. Взгляд Агаты сделался очень подозрительным, но всё же девушка тяжело вздохнула, а потом сказала. – Хорошо, не буду. Мы вылезли из-под стола и уселись каждая на свой стул. Я посмотрела на волшебницу: она явно ждала объяснений. – Я всем своим сказала, что мы вчера просто беседовали. И всё. – И всё? – с сомнением уточнила змейка. – Да, – подтвердила я. – А после разговоров обычно не лечатся. – Хм, – слизеринка задумчиво провела рукой по подбородку. – Я, конечно, предполагала, что ты не станешь ныть и поливать нас грязью. Но мне казалось, ты расскажешь больше правды, – девушка взглянула на меня, словно надеялась обнаружить подтверждение своих слов. – Я даже ожидала от тебя чего-то в духе гриффиндора. Например: «я храбро сражалась, но они были сильнее». – Ага, чтобы мне потом все уши прожужжали о «мерзких и ужасных слизеринцах»? Спасибо, я и так в курсе. Агата одарила меня таким взглядом, словно никак не понимала, почему она меня не прибила до сих пор. – Если серьезно, то я просто считаю произошедшее моим личным делом, – я выдохнула. – И не хочу рассказывать о нём всем подряд. Личное должно оставаться личным, понимаешь?! Я… Я посмотрела в глаза собеседнице, потом прикрыла лицо руками. Покачала головой, вскинула руки к потолку, потом сложила их на столе. И, в конечном итоге, уронила голову на руки. «Экспрессия, однако, – заметил внутренний голос. Тебе, кстати, ответили «понимаю». Но ты прослушала». – Да и некому рассказывать, если честно, – тихо призналась я. – Некому? – Одноклассникам что ли? Ну пожалеют они меня, и всё. На кой чёрт мне их жалость! Декану? Своему или вашему? – я хмыкнула. – А то они не знали, верю-верю, – я мрачно усмехнулась. – Что-то мне подсказывает, что начни я жаловаться, меня же ещё и сделают виноватой. Фирменный испепеляющий взгляд слизеринки заставил меня вздрогнуть и встретиться с ним. Но я была уверена в том, что говорю, словно гранит. – Ты – борец, – медленно произнесла Агата, – это вызывает уважение. Но ты уверена, что не нуждаешься в помощи? Девушка говорила в своей обычной спокойной манере. Она помогла бы мне, залечила раны, поскольку именно за этим сюда и пришла. Но тогда я ещё всерьёз рассчитывала справиться самостоятельно. – Уверена. Со своими синяками я как-нибудь разберусь сама, а больше у меня ничего не сломано. – Хорошо, – согласилась змейка. «Спроси про флакон», – напомнил Голос. – Кстати о помощи, – я подтянула к себе сумку, порылась и извлекла флакон. – Можешь сказать, кто подбросил мне малую исцеляющую? Агата задумчиво посмотрела сначала на меня, потом на кусок хрусталя на столе. Я решила поделиться своими предположениями и рассказала главное. – Зелье светилось в лунном свете. Мои одноклассники так не сварят. Агата кинула быстрый взгляд в мою сторону и прищурилась. – И на кого ты думаешь? – На тебя, Тонкс и Малфоя, – ответила я. – Больше мне некому помогать. – Это не моё, – призналась волшебница. – Знаю. Ты сама пришла и предложила помощь, – спокойно и немного устало сказала я. – Тебе не было смысла что-либо подбрасывать. Тонкс отпала по той же причине. Агата достала палочку и сделала несколько жестов над флаконом. – А каким было свечение? – спросила она. – Как по учебнику, полностью. Иначе я бы не определила, что это. – Точно как в учебнике Малфой не сварит, – Агата улыбнулась. – Во всяком случае пока. А если бы он доставал зелье через третьи руки, то остались бы следы. Которых нет, – змейка слегка согнула и разогнула пальцы и озвучила вывод. – Тебе помог кто-то ещё. Я тяжело вздохнула и отодвинула флакон. Некоторое время висела тишина. – Замеры, – напомнила Агата. – Ах да! – спохватилась я. – Сначала я тебе кое-что покажу, – я снова зарылась в сумку и вытащила брошюру. Раскрыла её на нужной странице и протянула девушке. – Вот! Слизеринка забрала книжку, прочитала и удивленно приподняла брови. Потом перевела на меня торжествующий взгляд и улыбнулась. – Поздравляю! Агата всё же измерила меня своими приборами – 1,3 ровно. На новой картинке вместо обгрызенной тряпочки красовалась ровная голубая окружность. – Светло-голубой цвет – это… – Лёд, – Агата разбила мои последние сомнения. – Я почти замёрзла, – призналась я. – Я думала, что всё. – Не до конца, – волшебница стояла рядом со мной. Она уже сложила своё оборудование и решила ещё немного поговорить. – Мы все ждали, когда твоё сердце перестанет биться. Оно должно было замереть, но… не замерло. А потом ты начала оттаивать, сама. – Ничего себе заклинание! – сдавленно воскликнула я. – Сама выбрала, – возразила слизеринка. – Да ещё и магией поклялась… Ну так вот. Твоё пробуждение стихии было откровенно слабым. Как и ты сама. Я и раньше подозревала, что магический и обычный мир переплелись друг с другом сильнее, чем кажется на первый взгляд. Теперь я была в этом уверена. Словно два легких, они жили независимо друг от друга, но были очень похожи. А ученики Дома Барсука принесли вкусностей из Кухни, освободили середину общей гостиной, достали пару гитар… И весь факультет собрался вместе, чтобы попеть и потанцевать. Потому что весна и вечер пятницы, а для веселья не нужен повод. Звучали не только народные песни, но и популярные хиты магловского мира. Всем нравилось нашумевшее the show must go on и лиричное everything I do. И другие песни. В общем, было здорово! Кстати о барсуках. Пуффендуйцы практически все обладали музыкальным слухом. Ведь только они использовали музыкальную загадку в качестве пароля. И голоса их тоже приятно было слушать. Но при всех талантах, в хоре профессора Флитвика нас было не больше, чем студентов других факультетов. Почему? Вряд ли где-то ещё было такое же количество склонных к музыке учеников. Неожиданно мне всё стало понятно: Дом Барсука просто не очень любил академическое пение. Под его менталитет больше подходили фолк, кантри или, выражаясь русским языком, эстрада. А все эти репетиции с хором и постановка голоса народу не очень-то нравились. Ребята просто наслаждались процессом. Они считали, что пение должно быть, в первую очередь, в радость, и были в чём-то правы. ****** Тем же вечером Агата Нейл возвращалась в подземелья в отличном настроении. А ещё она знала, что отсутствие следов – это тоже след. ****** Что такое пение? Как устроена эта часть человеческой жизни? В прошлом мне довелось посещать школу искусств по классу вокала, но продержалась я недолго. Мой голос оставался в пределах двух самых основных октав. Ни звонкий, похожий на колокольчик, верхний регистр, ни глубокий и чувственный нижний мне не давались. А это означало, что я была посредственностью, и ничего особенного в пении мне не светило. Обидно было стараться, заниматься, не видя результата, и я забросила это дело. В Например, я ни разу за весь год не услышала ничего про «работу души» или другую какую-то абстракцию. Впрочем, может быть, конкретика – отличительная черта всех воронов? Профессор Флитвик говорил про связки и ложные связки, хрящи в структуре горла и корень языка. Он объяснял зажимы голоса неправильной работой гортани, запрещал пищать на высоких нотах и напрягать живот на низких. – Откуда в вашей голове вся эта чушь, мисс Мэйлин? – спросил он, когда я пыталась что-то уточнить. – Опора вашего тела – это скелет и мышцы. Расправьте плечи, следите за осанкой, а живот оставьте в покое! Он должен переваривать пищу. Я и оставила. Про осанку, справедливости ради, надо сказать, объясняли и у нас. Но я плохо слушала. И лишь когда хормейстр показал на картине, как устроена гортань, и что конкретно там за хрящи, до меня начало доходить, чего от меня хотели. И, что особенно удивительно, у меня стало получаться. Пение, как выяснилось, имело ещё одну особенность. Петь нельзя долго. Профессор подробно объяснил, что играть часами может музыкальный инструмент, но связки человека устают гораздо раньше. И им нужно давать отдых. Поэтому мы занимались трижды в будни по сорок минут. В субботу, когда пению посвящалось полдня, студенты регулярно делали длительные перерывы с едой и тёплым питьём. Практически все хористы в перерывах по субботам не теряли времени даром. Напившись и перекусив, одни доставали книги, другие –мольберты. Одна девушка постоянно приносила вышивание. Даже бездельник Ник находил себе занятие, правда, каждый раз разное. Тишина в музыкальном классе состояла из шелеста бумаги, скрипа перьев и карандашей, шороха одежды и редких коротких разговоров – все берегли свои голоса. Я тоже сидела на одном из диванчиков и читала книгу про стихии. И очень удивилась, когда знакомый мужской голос позвал меня. – Маг из России. С недавних пор меня передергивало от этого обращения, и я малодушно понадеялась, что мне послышалось. Но нет. На расстоянии вытянутой руки от меня сидел будущий выпускник. Тот самый маг, что два дня назад велел мне прекращать цирк. Аристократ. Смуглое немного вытянутое лицо с большими глазами карего цвета. В этом студенте всё было большим: лоб, нос, брови, подбородок. А также руки, ноги – вообще вся фигура. Сел слизеринец тоже вольготно: широко расставил ноги, при этом одну из них положил на другую. А я увидела ботинок из зачарованной кожи… Правой рукой маг опирался на своё бедро, а левую, полусогнутую положил на спинку дивана. Причём так, что смог бы коснуться моей шеи, если бы распрямил её. Но страннее всего выглядели его глаза. Они не выражали ничего и словно затягивали в пустоту. «Так, не смотри в глаза, думай о ботинке! Красивый такой ботинок…» – Расскажи мне о всплесках, – предложил он вполне дружелюбным тоном. Только я не почувствовала никакого дружелюбия. Хотя, негатива тоже не ощутила. – Что именно? – удивлённо уточнила я. «И зачем тебе это надо?» Про всплески можно прочитать в книгах, не верю, что он не обучен грамоте. – Что ты чувствуешь, когда тебя атакуют? – вкрадчиво поинтересовался маг. – Боль, – ответила я. Признание прозвучало быстрее, чем я о нём подумала. «Что за ерунда происходит?» – И всё? А перед ударом, а сразу после? – продолжал допытываться он. Голос серебристо-зелёного звучал мягко и доброжелательно. И это почему-то подталкивало меня говорить правду. – Я понимаю, что за эмоции, спровоцировали всплеск, – я снова сказала правду. И на губах змея заиграла улыбка. Странная это была улыбка. Не усмешка, и не радость, и даже не злорадство. Удовлетворённость. Чувство мелькнуло очень быстро и тут же угасло, остались лишь изогнутые губы. Но за этим движением губ не было больше ничего. Это выглядело жутко и странно. Я словно бы встретила пустого в эмоциональном плане человека. – Но я не понимаю, зачем вы меня расспрашиваете? – тихо спросила я, хотя самой хотелось крикнуть. «Зачем вы сидите рядом, для чего задаёте вопросы?! Что именно вы хотите узнать.. понять.. решить?» – Видишь ли, я, конечно, достаточно осведомлён о случайных магических выбросах, но… – он сделал паузу и чуть наклонил голову, – боюсь, самому мне никогда не узнать этого. Я смотрела на мага широко раскрытыми глазами. Зачем кому-то могли понадобиться мои ощущения при всплеске? – Почему? – спросила я. – Какой же ты забавный детёныш, – сказал он, наклоняя голову. – Что такое всплеск? Это неконтролируемая юным магом атака чистой энергией. Незрелый волшебник, не способный управлять своим резервом, испытывает сильную эмоцию и срывается. Причём, чтобы произошёл выброс, резерв одного волшебника должен превышать резерв другого минимум в два раза. Слизеринец достал из воздуха лист бумаги, перо и, левитируя его перед собой, стал рисовать человечков. «?» Через мгновение картинка ожила, человечки запрыгали и замахали руками. «???» – Возьмем, к примеру, твоих одноклассников, – маг откинулся на спинку дивана, в результате чего его рука сдвинулась ещё ближе ко мне. – Сколько у них условных магических единиц? Восемь, десять, двенадцать? – рядом с каждым человечком этот импозантный слизеринец ловко нарисовал соответствующие шкалы. – Двойного превосходства нет, так что навредить друг другу они не смогут, даже если очень захотят. Щелчок пальцами – и человечки на картинке дубасят друг друга кулачками. Как у него здорово получалось делать мультики! – Но, а если спровоцировать второкурсника? Они тоже считаются нестабильными, – заметила я. – Средний резерв второгодок равен двадцати, – ответил слизеринец и нарисовал ещё одного человечка со шкалой. – Знаешь, чем плох спонтанный выброс для атакующего? – спросил меня мультипликатор. – Тем, что чтобы нанести урон на одну единицу, маг должен затратить две своих. Но, допустим, начинается всплеск… Человечек на картинке засветился и нанёс удар штрих-пунктирной линией по другому персонажу. – Получается почти комедия. Более сильный атакует более слабого на все те десять единиц, что есть у жертвы, при этом тратит двадцать своих, но, – губы мага искривились в улыбке, а сам он искоса глянул в мою сторону. – Здесь начинает работать одеяло. Человечек на картинке развернул стёганое одеялко и поймал в него штрих-пунктирную молнию. – У вас оно равно 15 единицам, так что, считай, весь урон несчастного второгодки ушёл в никуда. Малыш защищён, а агрессор лишился всего резерва. Человечки-малыши на картинке отплясывали радостную джигу-дрыгу, а несостоявшийся агрессор плакал в углу листа. – А третий курс? – я была уже настолько заинтересована рассказом, что сама пересела ближе едва не касаясь своим плечом его плеча. – Тоже нестабильные с тридцатью единицами, – вздохнув, ответил слизеринец. – Во время всплеска один из них наносит урон в пятнадцать единиц, и он полностью проходит в одеяло. – А если больше тридцати? – напряглась я. – А если агрессоров несколько? Змей ухмыльнулся и посоветовал. – Посчитай. Я поджала под себя ноги и согнулась над листом, подстраиваясь под его плоскость. «Вот бы наклонить его горизонтально. А вообще, если представить, что пергамент – это большой зал, то наш стол стоит здесь, остальные три: тут, тут и тут». Мне протянули перо, и я нарисовала линии, даже не задумавшись, с чего такая щедрость. Потом вспомнила направления, откуда прилетели сгустки зависти, и поставила точки. Опомнилась, когда вновь ощутила удовольствие, исходившее от сидящего справа мага. Моргнула и посмотрела на свои художества. Линии сделались вполне похожими на столы, точки превратились человечков… И у них даже оказались прорисованы лица! А штрих-пунктирные линии ударов имели грязно-розовый цвет. «Твою ж мать! Что происходит?!» Маг выпускного курса тихо рассмеялся. – И правда, понимаешь, – признал он. – Неужели нельзя заблокировать всплески? – спросила я. – Пока магия юных волшебников не стабилизируется. Змей погладил пальцем мою щёку. Это было настолько неожиданно, что я не успела дёрнуться. – Наивная, – произнес старшекурсник шёпотом. – Каким образом, по твоему, магия становится стабильной? На таких вот милых сердцу стычках. Несколько раз побив вас, малышей, и потратив значительную часть сил в никуда, резерв перестаёт реагировать на провокации. Даже самый тупой волшебник на подсознательном уровне понимает, что это неэффективно. – Ничего себе! – сдавленно воскликнула я. – Получается, перваки – это груши для битья. И это не случайность, а система. Маг продолжал посмеиваться. Вскоре вернулся профессор Флитвик, и занятие продолжилось.