Золотая игрушка

Утро встретило Рюноскэ солнечными лучами, раздражающе будящими его даже сквозь закрытые глаза. Морщась, брюнет перекатился на другой бок, накрыв голову подушкой, но увы... Самый сладкий момент утреннего сна был уже упущен. И потому, с неохотой разлепив длинные, чуть ли не длиннее девичьих, ресницы, Рюноскэ, перевевернувшись на спину, посмотрел на потолок. Отделанный причудливыми узорами и лепниной, тот действительно, помимо прочего антуража комнаты, заслуживал внимания. Можно было бы бесконечно смотреть на золоченые завитки и изгибы, сплетающиеся в цветочный узор, но... Забурчавший так неожиданно желудок сделал своё дело. Что поделать: со вчерашнего, вернее, даже с позавчерашнего дня у юного наложника не было ни крошки во рту. Те, кто столь любезно подарили его принцам, позаботились о том, чтобы игрушку, не приведи боги, не стошнило от волнения. А теперь брюнет, конечно, и раньше не отличающийся любовью к пище, понимал, что стоит уже встать и пойти поискать еды. Иначе будет довольно глупо просидеть в комнате и оказаться позабытой игрушкой, задвинутой на самую дальнюю из полок. Поэтому он, пусть и не особо желая общаться с другими обитателями гарема, был вынужден встать. Едва Рюноскэ направился к двери, нашарив возле кровати мягкую, домашнюю обувь, как та открылась, едва не стукнув вовремя отпрянувшего юношу по лбу. Нахмурившись, он сменил взглядом седовласого мужчину в тонкой работы круглом стеклышке на глазу, держащемся на золотой цепочке по моде государства с другого континента. — Кто Вы? — относительно вежливо, пусть и неприязненно, проговорил парень, настороженно наблюдая за вошедшим. А тот не торопился отвечать, предпочитая равнодушным взглядом смерить дерзкого наложника господина Чуи. Но, закурив сигарету (тоже чужеземный товар, быстро вошедший в обиход), он хрипловатым голосом проговорил, огладив двумя пальцами аккуратно подстриженную седую бородку клинышком: — Меня зовут Хироцу. Я хранитель покоев господина Чуи и смотритель гарема. Тебе принесут повседневную одежду и сопроводят в бани. Тебя надо вымыть, ведь вчера ты даже не потрудился снять одежду перед сном, — последняя фраза прозвучала насмешливо, хотя и с насмешкой весьма скрытой. Впрочем, она была вполне справедливой: во время сна вся золотая краска и косметика на бледном лице брюнета превратилась в совершенно некрасивую мешанину, только портившую его облик. Поэтому Рюноскэ и не воспротивился протянутой руке в белой шёлковой перчатке, аккуратно за предплечье подтянувшей ближе и поторопив выйти. И тут же брезгливо отдёрнулась, словно прикоснувшись к чему то нечистому. "Интересно, что скрывают эти перчатки?" — слегка отстранённо подумал юноша, стараясь не выражать на лице свои эмоции, что, впрочем, у него отлично получалось. В коридоре к ним подошли два молодых человека в закрытых тёмно-серых одеяниях, у одного из них в руках был свёрток с одеждой, а второй держал сложенное полупрозрачное покрывало. Которое, с молчаливого кивка ответственного за гарем седовласого мужчины, он накинул на голову замершего Рюноскэ. Брюнет нахмурился: в таком положении идти было сложнее, ведь обзор был почти полностью закрыт и шагать приходилось крайне осторожно и медленно. Но его сопровождающие не оставили ему выбора. Молчащие евнухи шли по обе его руки по широкому коридору, направляя движение наложника - без знания хитросплетения местных построек легко способного заблудиться. А позади невозмутимо шагал Хироцу, решивший, видимо, проконтролировать, чтобы новую заинтересовавшую принца Чую игрушку привели в человеческий вид. Сквозь мешающую обзору и движению длинную, почти до пола, ткань Рюноскэ не мог в полной мере оценить красоту дворцовых коридоров. А ведь тот, кто возводил этот дворец, изрядно постарался: не только комнаты были украшены золотом и необычными каменными узорами на стенах и потолке, но и коридоры, разумеется, тоже. Цветы, диковинные птицы на светлом мраморе сливались в один, необычайно красивый орнамент, привлекающий внимание и интерес любого, даже невольного, зрителя. Когда же они наконец добрались до купален (по дороге евнухам то и дело приходилось ловить оступившегося наложника, а Хироцу для себя мысленно сделал отметку, что для этого юноши стоит приготовить другой наряд, раз он так неуклюж), Рюноскэ с облегчением выдохнул: чужие прикосновения едва не обжигали даже сквозь одежду. Настолько его они раздражали, что всю дорогу брюнет шёл, стиснув зубы, понимая: сейчас не время показывать гонор. В конце концов, это лишь слуги. Они ему ничего не сделают. А вот тот, кому его подарили... Тут стоило держать ухо востро. Он только слышал об этих принцах, Чуе и Осаму, и не знал, чего стоит от них ожидать. К приходу наложника все купальни были в его распоряжении: обычно обитатели гарема принимали ванны и посещали хамам ближе к вечеру, чтобы быть готовыми в любой момент усладить взор принца, к чьему гарему относились. Или согреть его ложе, что было гораздо чаще. Но этой участи для себя брюнет не желал. Правда, пока что он не придумал, как отсюда сбежать, но обязательно решит, как это сделать. Ну а пока он, наконец стянув с головы осточертевшую тряпку (дорогую, но от этого не менее раздражающую), позволил слугам снять с себя все украшения, но одежду снял сам, сквозь зубы попросив их отвернуться. Усмехнувшись, наблюдающий за этой сценой смотритель гарема махнул рукой, давая команду евнухам выполнить столь нелепое и смешное пожелание наложника. Да и сам отвернулся, раз уж новенький настолько стеснительный, что даже присутствие не женщин, а мужчин, обеспечивает ему дискомфорт. Рюноскэ же, сняв одежду, поспешил спуститься в большую каменную чашу с горячим источником в центре, чтобы взгляды не смущали его. Вода, конечно, для него была горячевата, но терпима. Да и сама ванна оказалась весьма удобной: со специальным выступом в пологой стене, чтобы можно было сесть как следует. Чем юноша и воспользовался, устроившись максимально удобно и приготовившись расслабиться. Но не тут то было: под насмешливым взглядом Хироцу, решившего, кажется, лично проследить за процедурами, один из слуг тонкой влажной тканью начал смывать с лица наложника, несмотря на его оторопь и негодование, остатки макияжа. А второй — намыливать растрепанные волосы подарка принцу, стараясь позаботиться о том, чтобы они выглядели как можно лучше после помывки. — Да прекратите вы! — возмутился Акутагава, отпихивая молчащих евнухов, но они не прекращали своих действий. А вот самого юношу отрезвил холодный голос смотрителя гарема: — Прекрати брыкаться! Хочешь ты этого или нет, но сейчас твоё тело, твоя красота и весь ты — принадлежишь господину Чуе. А для него должны быть подготовлены только самые прекрасные наложники и наложницы. Он не любит второй сорт. Поджав губы, юноша замер, стискивая кулаки: сейчас было не место и не время демонстрировать, насколько участь птички в золотой клетке гарема шахзаде ему не нравилась. Поэтому юноша стоически вытерпел процедуру помывки и, встав из воды, укутался в большую белую простыню, подсушив волосы полотенцем. Обувшись в мягкую обувь, заботливо поднесенную одним из слуг, он переоделся в более простые, но зато закрытые и чистые одеяния, со скрываемым раздражением позволив натянуть на себя снова покрывало и проследовал по уже знакомому пути к своей комнате. И, когда дверь за ним запирали, Хироцу, прежде чем уйти, спокойно проговорил: — Через полчаса тебе принесут еду. А после покажут сад. Там ты сможешь гулять.