«Love songs»

***

— Ты можешь остаться у меня, если хочешь, — робко предложил его спутник, и Брейни замедлил шаг, чуть не выронив подтаявшее запечатанное эскимо, которое прижимал к своему носу.       Паренек сделал еще несколько шагов вперед, затормозил тоже и неуклюже развернулся. Не остановись Брейни, они бы столкнулись нос к носу, а так теперь просто тупо пялились друг на друга в относительном отдалении.       — Если хочешь, — подчеркнул Юджин Хоровитц, — я не настаиваю, я…       — Ладно, — буркнул Брейни, чтобы прервать поток его болтовни. Вообще-то он не затыкался с того самого момента, как они покинули банкетный зал, даже когда они заглянули в «Seven Eleven», чтобы купить воды и импровизированный холодный компресс. Если бы голова Брейни не болела от того, что он приложился ею об пол, то она определенно разболелась бы сейчас.       — Ох, — Юджин захлопал ресницами, — хорошо… тут недалеко.       Идти и правда было недалеко. Три квартала, и они очутились на пороге двухэтажного дома, втиснутого в ряд точно таких же, только выкрашенных в другие цвета. Юджин завозился с замком, неловко зажав бутылку подмышкой. Брейни апатично наблюдал за его нервным мельтешением.       — Часто приводишь домой парней?       Юджин выронил ключи и снова уставился на него. Брейни вздохнул.       — Твои родители, — сказал он. — Их ничего не удивит? Или не возмутит?       — А, — Юджин вмиг просиял. — Их нет дома, у них… э-э-э… романтический уикэнд загородом.       Брейни решил оставить свое «как мило» при себе и последовать за хозяином дома в темный коридор.       Его усадили на слишком мягкий диван. В этой гостиной вообще все было слишком: слишком яркие обои, слишком вычурная мебель, слишком много фарфоровых статуэток на полках.       — Хочешь выпить? — предложил Юджин, появившись на пороге. — У нас кое-что завалялось.       — Я не люблю кошерное вино, — ответил Брейни. Как будто он его пробовал, но вряд ли у этой благообразной, как подсказывало первое впечатление, семейки водилось что-то другое. Как бы там ни было, Юджина Хоровитца его желчный выпад не задел.       — Я тоже, та еще дрянь, — улыбнулся он. — Тогда бурбон?       — Со льдом, — сдался Брейни.       Возможно, пить было не лучшей идеей. Его нос все еще пульсировал, хотя больше не кровоточил, затылок ломило и ушибы ребер тоже не давали о себе забыть, но пока вечер шел не по худшему сценарию после сюжетного поворота в банкетном зале «Chez Paris». Брейни мог быть дома, где мать бы ударилась в слезы, как делала каждый раз, когда ему доставалось, а у него совсем не было сил придумывать удобоваримое объяснение. Он мог бы сейчас бродить в одиночестве по улицам Хиллвуда. Или того хуже — остаться и ловить на себе разного рода взгляды весь вечер. В любом случае едва ли Брейни рассчитывал на компанию. И на то, что компания приведет его к себе домой.       — Держи, — Юджин протянул ему тяжелый стакан, наполовину наполненный бурбоном, наполовину льдом. Себе он налил куда меньше.       Брейни не стал дожидаться приглашения или тоста и тут же сделал большой глоток. Бурбон приятно опалил глотку, но затылок снова прострелило, и он поморщился.       — Сильно болит? — сочувственно протянул Юджин.       — А ты как думаешь? — вяло огрызнулся Брейни. — Получал когда-нибудь по почкам?       Тот покачал головой. Впрочем, ответ Брейни и так был известен. Юджин Хоровитц мог бы стать парией, как и он сам, но не стал, несмотря на свою ориентацию, которую никогда не пытался скрывать в отличие от него самого. Юджин Хоровитц был веселым и компанейским, энергичным, дружелюбным и очевидно добрым. Так что то, что он гей, было пустячным недостатком в глазах окружающих.       То ли дело он, Брайан Джонс, нелюдимый, хмурый и странный. Такому как он не шипят вслед полузадушенное «педик», такому как он без стеснения чистят морду.       — Обычно я сам себе наношу травмы, — улыбнулся Юджин. — Не специально, конечно, но страховую это волнует все меньше и меньше.       Тем более странным казалось, что этот веселый, компанейский, энергичный, дружелюбный и очевидно добрый Юджин Хоровитц приклеился к нему как фальшивая монетка. Появлялся словно из-под земли и заводил с ним разговор, махал рукой в кафетерии, чтобы позвать за свой стол, или выкрикивал имя через всю летнюю площадку. Брейни раздражался, игнорировал, сбегал, но это была ненастоящая злость. Просто непонимание. Он не понимал этой непрошибаемости, этого оптимизма, храбрости перед лицом того, что отравляло ему жизнь ежедневно. Не понимал, зачем кому-то сдался нелюдимый, хмурый и странный Брайан Джонс.       — Почему ты вступился за меня? — спросил Брейни, пока его собеседник не увел разговор в совсем другую сторону.       Глаза Юджина широко раскрылись, точно он застал его врасплох. На на миг он потупил взгляд, но затем бесстрашно вернул его к чужому лицу.       — А как иначе?       Брейни считал, что поступить иначе еще как можно. Более того, большинство сочло бы это разумным. Но, как видно, Юджин Хоровитц не разделял мнение большинства.       Брейни свалил с ног первый же удар. Он и не думал сопротивляться. Их было пятеро, хотя и один мог бы вытрясти из него всю душу. Второй удар последовал молниеносно, он-то и расквасил ему нос. Его нанес его бывший, если, конечно, можно считать отношениями торопливые и неловкие обжимания в пустой раздевалке. Такие как он были хуже всех.       Тычок ботинком под ребра уже был сделан вполсилы. Рядом заверещали, перекрикивая музыку, но до того, как кто-то либо успел среагировать, перед глазами Брейни мелькнуло бежево-рыжее пятно.       — Тогда бейте и меня тоже! — произнесли срывающимся высоким голосом, и он наконец-то смог сфокусировать взгляд.       Юджин Хоровитц помог ему подняться на ноги, как только силенок-то хватило, и заслонил собой. Эти пятеро обмудков, конечно, были не прочь пересчитать зубы и ему, но девчонки из школьного оркестра горячо против этого возразили, а ребята из драмкружка ясно дали понять, что этому не бывать, не сегодня точно.       Дальше все завертелось еще быстрее. Брейни лишь успел приметить приближение учителя, когда его схватили за руку и, распихивая толпу, потащили к выходу. Он тогда мог сконцентрироваться только на тепле чужой ладони, которое затмило все, даже боль. Лишь спустя несколько кварталов Брейни опомнился и раздраженно выдернул руку. Только тогда к нему стало возвращаться хладнокровие.       — Тебе не стоило, — сухо сказал Брейни. — Ты испортил себе выпускной.       — Мне плевать на выпускной, — беззаботно заявил Юджин. — Все равно там было скучно.       Брейни едва слышно хмыкнул. Судя по тому, что он успел увидеть, тот как раз наоборот хорошо проводил время в компании своих многочисленных приятелей и совсем не беспокоился насчет того, что пришел без пары. Это Брейни проигнорировал голос разума и пришел на выпускной, зная, что та единственная, что могла пойти с ним, и на пушечный выстрел не подойдет к банкетному залу «Chez Paris». Этот вечер, как и многие другие, она предпочла провести в обществе обаятельного плохиша, в чьих объятиях нашла утешение после многих лет безответной любви.       Будь она там, Брейни не сомневался, сама бы встала между ним и пятью задирами и, вероятно, они бы даже испугались. Тогда бы Юджину Хоровитцу не пришлось бы прикрывать его собой, и он бы не оказался в этой пестрой гостиной со стаканом бурбона в руке и странными чувствами, сковывающими грудь.       — И что ты получил взамен? — спросил Брейни, глядя куда-то за плечо Юджину. Только бы не в глаза.       Однако когда молчание затянулось, он просто не мог не заглянуть в чужое открытое лицо. Обычно улыбчивое, теперь оно было серьезным, даже немного бледным, от чего рисунок веснушек на коже проступил отчетливее, оно казалось еще более открытым беззащитным. Кажется, до Брейни стало доходить. И у него была своя броня, куда более привлекательная, но все же броня.       — Тебя, — просто сказал Юджин.       Брейни невольно вздохнул. Бурбон оказался весьма кстати, и он опрокинул в себя остаток, стукнувшись о лед зубами.       Он чувствовал себя усталым, изношенным, потерянным, почти больным. Ему хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, и пусть тот длится хоть тысячелетия, возможно, и этого будет мало. Это казалось спасением, способом не принимать решения прямо здесь и сейчас, не принимать реальность, которая ужасала его с каждым днем все больше.       Брейни все же прикрыл глаза, чувствуя, как в голове шумит и пульсирует. Вдруг он услышал, как стекло стукнулось о стекло, затем скрипнул диван, а потом опять пришло тепло. Сначала оно коснулось его плеч, неловко скользнуло под руками и прижалось к груди, угнездилось там. Брейни моментально напрягся, но не стал противиться. Он с удивлением обнаружил, что ему не хотелось противиться.       — Я могу только представить, через что ты прошел, — запальчиво произнес Юджин, и еще никогда его голос не казался таким серьезным, даже там, в банкетном зале.       У Брейни в горле встал ком. Как же это было глупо.       — Не бери в голову, — просипел он.       Юджин немного отстранился, но его руки остались там же, где и были.       — Но я хочу, — сказал он тем же тоном, вот только теперь бледность на его лице уступила место румянцу.       — Дурак, — выдохнул Брейни.       — А еще ходячая катастрофа и проклятье, — с широкой улыбкой добавил Юджин.       …Которое приклеилось к нему, как фальшивая монетка. Он и сам был дураком, раз позволял это. Юджин оказался достаточно похож на него. На свою беду. А, может, и нет. Брейни устал от мрачных прогнозов, которые составлял для себя ежедневно, как и от всего прочего. Так что пока он решил сосредоточиться на мысли, что утешительные объятия — точно не самое худшее окончание кошмарного выпускного.