Лютич — сын луны

Спустившись, волк прямиком потрусил к самому большому дому. Но, когда заросли кустарника расступились, оказалось, что это вовсе не дом, а открытая веранда. Крыша на четырех витых столбах, снизу настил — похоже на храмовую пагоду в Китае, только попроще, без вычурной крыши. Там меня уже ждали.       Мужчина, что меня встретил, выглядел куда моложе, чем был на самом деле, как и тот, в кого превратился волк, что меня привел. Кожа обоих была гладкой и свежей, как у молодых мужчин, а в желтых, нечеловеческих глазах золотом светилась ровная сила и мудрость. Сразу почувствовал себя никчемной незащищенной букашкой перед надвигающейся силой стихии. Одеты они оба были в длинные красные балахоны, подпоясанные — синим у моего провожатого, и золотым поясом — у главного, как я его для себя определил.       — Приветствую тебя, чужестранец, — ровно сказал мужчина, небрежно махнув рукой на ковер, — присаживайся.       Мы молча расселись прямо на расстеленные по настилу циновки. Что это не люди теперь ясно бросалось в глаза — движения обоих были необычайно плавны, но скупы, и манера замирать в одной позе, как у тех, кто привык неподвижно выжидать долгими часами, карауля добычу.       — Говори, — так же отрывисто обронил главный, и снова замолчал, не сводя с меня равнодушного неподвижного взгляда.       А я растерялся… Под этими холодными звериными взглядами невозможно было сосредоточиться. Но, пересилив себя, сбиваясь и замолкая, стал потихоньку рассказывать свою историю.       … — и вот, старик сказал, что если и есть ответ на мой вопрос, или существует лекарство, то только у вас, — более бодро закончил я, и с облегчением выдохнул.       — Старик соврал, — после продолжительного молчания ответил мужчина. Он так долго переглядывался с другим, что в пору было заподозрить, что они общались мысленно. — Лекарства не существует — волк уже часть тебя.        И не успел я расстроиться, как он добавил:       — Но свои ответы ты получишь. Позже — после ночи единства мы примем решение. Адал, отведи его в Большой дом и оставь на попечении Верга. — Не бойся, чужеземец, никто не причинит тебе зла.       Он слитным движением поднялся, и царственно махнул рукой, словно отпуская нас, после чего легко сошел со ступеней и скрылся за зеленью кустарника. Мой провожатый поклонился ему вслед, я, глядя на него, тоже слегка склонил голову, словив от мужчины одобрительный взгляд.       — Пойдем, тут не далеко, — немного хрипло, словно нехотя, сказал он, и стал спускаться по ступеням в противоположную сторону.       Мы петляя по тропе шли по деревне, она оказалась совсем небольшой, хотя сверху мне виделось иначе. Стоило показаться очередному строению, как оказывалось, что это опять не дом, а та же открытая пагода. Разные — большие и маленькие, утопающие в зелени веранды.       Только трижды мне попались настоящие дома, один из которых был так мал, что походил на сараюшку, хоть и был богато отделан резьбой как и все остальные, а другой — большой и высокий — возвышался на площади в самом центре деревни. Но мы прошли мимо, свернули в проулок между строениями, и подошли к другому дому, поскромнее.       Стоило нам остановиться, как плетеная циновка, что тут заменяет дверь, отошла в сторону и показался еще один мужчина. Он выглядел так же молодо, как и другие, но мне почудилось, словно он многим старше моего провожатого, и будет попроще — может рангом ниже в местной иерархии?       Хозяин дома склонился в уважительном приветствии, но мужчины не сказали друг другу и полуслова, просто безмолвно общались взглядами. После чего мой провожатый кивнул и ушел, даже не простившись.       — Вы еще увидитесь с Адалом, — сказал хозяин дома и отогнул циновку, — заходи. Меня зовут Верг.       — А меня Ре…       — Тебя пока никак не зовут, потому ты — Вай, — резко перебил меня он и поторопил. — Входи.       Снаружи дом выглядел добротно, но стоило мне зайти внутрь, как я понял, что это, похоже, такая же веранда, как и остальные, только к ней добавили внутренних перегородок и приделали подобие стен, но доски были пригнаны не плотно, и в многочисленные щели теперь лился свет, да так ярко, что необходимости в освещении не было. Не говорю уже про сквозняк вольготно гуляющий по помещению.       — Мы — волки, и любим свободу — глухие стены на нас давят, — словно поняв о чем я думаю, сказал Верг. — Ты привыкнешь. Садись, Вай.       Я присел, опять же, на покрытый половиком пол, к низкому деревянному столу. Вскоре на нем оказались две миски с мясной похлебкой, по ломтю хлеба и глиняные кружки с соком или морсом.       — Куан, — неожиданно крикнул Варг, глядя куда-то мне за спину.       Послышался топот босых ног, и в комнату ворвался парень. Это был первый парень, что выглядел, как пацан своего возраста, и вел себя соответствующе.       — Ты меня звал, Верг, — звонко и громко спросил он, а потом увидел меня и накрытый стол. — О, уже обед! Спасибо, что позвал!       Он плюхнулся рядом и схватился за ложку, словно еда для него была важней какого-то левого парня. Верг, тем временем, неодобрительно покачал головой, и вышел.       — А ты чего не ешь, братец? Не голодный? — спросил парень, и отложив ложку, протянул мне ладошку, — меня Куан зовут, что значит — маленький волчонок, — быстро представился он, и снова схватился за деревянную ложку, продолжая болтать. — Но это не потому, что я маленький, ты не подумай, просто, тут я самый младший, поэтому.       — А меня зовут Ре… — решил представиться, но пацан живо оторвался от тарелки и зажал мне рот влажной горячей ладонью.       — Не говори, — очень серьезно сказал он. — Вождь пока не дал тебе имя, и ты — безымянный — Вайхель.       — Почему безымянный? — возразил, отдирая его бесцеремонную ладонь от своего рта. — У меня уже, определенно, есть имя.       — Пока оно не написано на камне или на Знахарском столбе, ты — никто, — упрямо припечатал он, и вернулся к еде. — Жуй, давай, а потом я все тут тебе покажу.       Я досадливо насупился и взялся за ложку.       Похлебка оказалась наваристой и сытной, только безвкусной — не соленой. Пока я возил жесткой горбушкой по дну миски, пацан нетерпеливо зыркал в мою сторону желтыми глазищами, ладно, хоть не торопил.       Мне повезло, что Куан оказался разговорчивым парнем. От него я многое узнал, но чем больше узнавал, тем больше нервничал и запутывался — вопросов только прибавилось.       … — Тот, кто тебя привел — Адал, — с горящими восторгом глазищами вещал он, когда я его спросил. — А тот, другой, это — Радульф. Он тут самый главный… Ты же тоже оборотень — значит свой. Просто, в ночь Единения твое сознание соединится с общим, и тогда Совет решит, что с тобой делать. В совет входят семь Хранителей, но все равно, слово Радульфа главнее.       — А ничего, что ты мне все это рассказываешь? — нервно поинтересовался я.       — Ничего, ты же уже тут, — удивленно возразил он. — А отсюда только две дороги — либо в лодке поплывешь, либо речное течение тебя понесет.       Не скажу, что его слова меня особо подбодрили. Мне показалось, что и так и эдак, мне не особо понравится.       — А когда настанет эта ночь единения? — поинтересовался я, прикидывая, сколько мне еще своей участи ждать осталось.       — Так в ночь полной луны, когда же еще, по твоему, ей быть? — пожав плечами ответил он.       — Так это еще долго, — буркнул я и немного расслабился.       — Чего это долго? — обалдел пацан. — У нас тут каждая луна полная — стало быть сегодня.       — Как сегодня? — испугался я. — Слушай, Куан, мне срочно нужно поговорить с кем-то взрослым. Нельзя, чтобы я просто так обернулся, я же не умею себя контролировать. Натворю дел…       — А ты разве отвар не пил? — еще больше удивился он, без всякого признака опасения.       — Отвар?.. — нахмурился я.       — Ну, тот компот из листьев ижинки за обедом.       — Пил…       — Ну, вот. Значит все нормально, — с уверенностью ответил он. — Я тоже пока не могу себя контролировать. Но ты не бойся, если бы даже не выпил, то от Адала все равно поджав хвост утек — у него такая мощь! Только так корежит и по земле тащит. Просто с отваром оно лучше, понимаешь.       — Значит, после этого отвара оборотень может себя контролировать? — вдохновился я, подумав, что все не так плохо.       — Да нет же — не контролировать — понимать. Ты что, совсем глупый? — простодушно подытожил парень.       — Это точно, Куан, еще какой глупый, — буркнул я.       Дальнейшая прогулка превратилась в пытку. Я, слушая и задавая вопросы, все ждал, когда настанет вечер, а за ним ночь и мое осознанное превращение. Но время шло, а день все тянулся. И это было странно, потому, что мои внутренние часы сигнализировали, что ночь должна наступить уже давно. Но мы, словно застряли во времени, как те странные бедолаги из сказки за вечным чаепитием.       Мой новый друг показал мне окрестности, реку, небольшое лесное озерцо, где мы искупались, несмотря на осеннюю погоду, ставшую к вечеру необычайно теплой, почти летней. Потом нас еще два раза накормили, и после каждого раза мы снова убегали из дома.       Люди нам почти не встречались, а те кто попадались, были одеты одинаково просто — в сандалии или без, белую длинную рубаху разрезанную снизу до пупа, и свободные штаны, и только вышивка на вороте и на подоле спереди у всех отличалась цветом и узором.       — Это знаки отличия, они у всех разные, — пояснил малец, когда я его спросил. — У воинов Теней, стражей, у опекунов, у охотников тоже, и у меня вот, смотри, — показал он тонкую серебристо-зеленую вязь на горловине. — Видишь, цветочки? Это значит, что я пока под опекой — ученик. А зеленый — что я под опекой клана охотников, и буду загонщиком, когда подучусь немного. Чем цвет одежды и вышивки ярче, тем ранг выше. У Жрецов очень яркие одежды, потому, что у них много энергии — живого огня, а другие с ним не справятся — он им навредит.       — У жрецов? — не поверив ушам переспросил, и узнал много нового.        В той реальности из которой я пришел (тут ее называют Большим миром), кроме духов божеств природы и предков, злых серых духов, с которыми ритуалами можно войти в контакт, существуют и другие — духи-спутники. Это части человеческих душ, которые живут отдельно от людей — в ином мире. Они назывались «вай» — спящие и безымянные, и являются отпечатком животного. В обычной жизни они не активны. Это то непонятое нашим разумом и логикой звериное, что люди называет интуицией, чуйкой, подсознанием — оно есть и у обычных людей тоже.       Духи-спутники дают обычному человеку защиту, нашептывая его душе, типа — туда не ходи — опасно, лучше сегодня останься дома и просто отдохни у телевизора, не связывайся с этим человеком — он только притворяется добрым, но хочет тебе зла. Иногда, когда духи предков сильны, они могут принимать вид материального животного — кота, птицы, собаки и берут на себя удары судьбы своего потомка, пока их сил хватит.       А человеку с магическим даром эти духи дают магическое могущество, поэтому у сильного колдуна может быть до 13 призванных духов-спутников, и это, как правило, опасные хищные животные, но чтобы их контролировать нужны силы, а они у всех разные и лучше духов не беспокоить, если не хочешь, чтобы они тебя пожрали, если у тебя сил не хватит их удержать. Но сейчас на земле маги так оторвались от истоков, что личная сила мага измельчала, и все на что способны современные волшебники — призвать духа-защитника, да и то, не всегда в телесной форме, как я понял — небезызвестный Патронус.       Иногда, призванные духи могут становиться видимыми от зелий или заклинаний, или, даже материальными — фамильярами волшебников — но там какой-то кровный обряд нужен. И это странно, ведь я читал, что фамильяр — это как раз таки обычное животное привязанное к хозяину кровью, через которую он и становится его частью. Потому такие ритуалы-договоры и запретили в свое время в Британии. А оказалось, что фамильяр — это изначально животная часть тебя получившая твоей кровью себе плоть.       Ликантропы, как я, по сути из той же оперы — это те, чей дух-спутник получил постоянную плоть — через проклятую кровь. Но своей силы в неактивном состоянии у зверя нет, и обращение происходит только при полной луне — именно она дает магическую энергию для оборота.        И еще я понял что… почти умер. Почему почти? Потому, что в храме на Знахарском столбе еще не появилось мое имя, чтобы я стал тут своим. А там, откуда я пришел, моего надгробия с именем тоже пока не было. И что это за мир такой, что я в нем застрял, и не живой и не мертвый, из путанных рассказов мальчишки, так до конца и не понял.       Как и не понял, чем местные тут занимаются. А занимаются они, если верить пацану, переправкой умерших душ-спутников, только вот куда, он сам затруднялся ответить. Но на реке была точка перехода из мира живых в сумеречные пределы — этот мир.        Это был не загробный мир, как я сначала подумал, а, словно перевалочная база, где души людей отделяли от их духов-спутников, что принадлежали этому миру. Как сито, отцеживая ненужное и цепляющее свое. Ненужные пройдя точку уносились дальше, а с теми кого отцедили — поступали по разному, но в основном, возвращали в Большой круговорот, чтобы их вернувшейся силой усилить мир, откуда они вышли.       Это как старик своей магией усиливает свои земли, а земля умножает его силу и продлевала жизнь — круговорот, дабы сохранить баланс и не дать местам силы исчезнуть, и вместе с тем исчезнуть и всей магической экосистеме, как это случилось и происходит до сего дня по всей планете. Ибо многие волшебные земли и создания, что раньше были видны и знакомы даже магглам, теперь остались только в маггловских сказках и легендах.       Так вот, эта точка перехода была опасна для душ. Один клан защищал на этом отрезке беззащитные души от злых серых духов мечтающих пожрать на дармовщинку, другой клан — этих злобных духов ловил и уничтожал — мне, почему-то, вспомнились дементоры и их экзотический рацион.       Еще один клан — просеивал души — чтобы отправить их на лодке в Большой круговорот, а те, чье имя появлялись на столбе, попадали во власть Жреца и могли уйти или остаться тут — стать служителями. В общем, я почти ничего не понял об этом мире, кроме того, что сам еще не совсем жив, но и не до конца мертв, и мою судьбу будет решать вождь, когда просмотрит мою память, ибо в волчьей форме для вожака нет никаких тайн. И мне оставалось только ждать и надеяться, что со временем все проясниться.       Наконец, этот бесконечный день закончился. Сгустились сумерки, а со стороны леса раздалось призывное многоголосое тявканье.       — Пойдем, — поторопил меня Куан. — Нам нужно на поляну.       Мы уверенно плутали в темноте, парень упорно тянул меня за руку, пробираясь знакомым ему маршрутом, я старался не отставать.       Впереди посветлело, тропинка вильнула, на миг скрыв огни, и обогнув большой валун мы с Куаном вывалились на большую поляну. По всему периметру были натянуты грубые веревки, на них, едва колышимые ветром, качались обереги — я видел такие у старика.       Возле большого костра на невысоком настиле восседали полукругом семеро мужчин в красных балахонах. На первый взгляд они показались мне близнецами, от одинаковой одежды и ярких синих и красных перьев вплетенных в несколько длинных косичек возле висков.       А вокруг, со всех сторон, в сумраке ближайших зарослей, на меня смотрели сотни одинаково желтых холодных глаз, и захотелось поежиться, на контрасте с волной азартного возбуждения исходящего от них — ведь мой зверь впервые почувствовал зов собратьев и захотел вырваться на волю — присоединиться к стае. И я, впервые за долгое время моего путешествия, почему-то вспомнил Дамблдора и его слова — он знал о чем говорил. Знал, что меня ждет останься я в Британии — без жестких подавителей я бы рано или поздно присоединился к стае.       Куан рядом со мной, внезапно тонко страдальчески всхлипнул, выгнулся, упал на четвереньки, и стал обращаться. Это было первый раз, когда я видел своими глазами, как человек становится волком. Зрелище завораживало и пугало одновременно, но мне самому стало не до того.       Бросило в жар, огонь побежал по венам, в ушах послышался похожий всхлип или стон, и я с трудом осознал, что это я сам его издал, но мысли путались, а ощущения обострялись — человек уступал зверю. Меня выгнуло от боли и я рухнул на колени и стал обращаться.       Впервые, словно со стороны, я видел и ощущал что мое тело менялось. Удлинялись и утолщались когти, плоть обрастала шерстью, челюсть выворачивало — она болезненными рывками выдвигалась вперед, удлинялись зубы. Это была не боль — агония, и тем сладостней было ощутить тишину и легкость в теле, когда боль ушла и все закончилось. И мой волк впервые глотнул воздух свободы.